Ирина Красунь

- Ну что, Мариш, потерпишь? Это же всего на месяц. Вернусь из командировки, и сразу решим вопрос с интернатом. Я уже и брошюры посмотрел, есть вполне приличные заведения, частные… Степан суетливо застегивал чемодан, стараясь не смотреть жене в глаза. Он чувствовал себя предателем, загнанным в угол зверем, которому приходится выбирать между любимой женщиной и долгом крови. Марина стояла у окна, скрестив руки на груди. Она молчала. А что тут скажешь? Ситуация патовая. В прихожей, на маленьком пуфике, сжавшись в комок, сидела Анечка. Восемь лет. Тонкая шейка, огромные, испуганные глаза и нелепые колготки, сползающие гармошкой на щиколотках. Рядом стоял побитый жизнью рюкзак и полиэтиленовый пакет с вещами. Весь скарб маленького человека. - Степа, ты же знаешь мою позицию, - наконец тихо, но твердо произнесла Марина, не оборачиваясь к девочке. - Я не подписывалась на роль мачехи. Мы это обсуждали «на берегу». Три года назад. - Я помню, родная, я всё помню! - Степан подошел, попытался

Я стояла в дверях кухни и смотрела на эту картину. Огромная столовая, дорогая посуда, свечи в серебряных подсвечниках. И он - один за столом, рассчитанным на восемь человек. Сорокалетний мужчина с ранней сединой на висках. Меня наняли сюда поваром три часа назад. - Завтрак в семь тридцать, - сказал Кирилл Андреевич Громов при знакомстве. - Обед в час. Ужин в семь. Меню согласовывайте с экономкой. Вопросы? Вопросов у меня было много. Почему в этом огромном доме такая тишина? Почему на кухне пахнет нежилым, хотя здесь есть всё для ресторана? И почему у хозяина такие глаза - серые, пустые, смотрящие сквозь меня, будто я не человек, а предмет мебели? Но я промолчала. Мне нужна была эта работа. Семь лет в ресторане меня вымотали. Смены по четырнадцать часов, вечные скандалы с шеф-поваром, никакой личной жизни. Руки в мелких шрамах от ожогов - профессиональных, за семь лет накопилось. Когда я увидела объявление - «Личный повар в семью, проживание, достойная оплата» - я ухватилась за него об

— Мам, я, конечно, всё понимаю, сто тысяч — сумма большая... Но ведь у тебя же были деньги. Почему ты не помогла нам? — с болью в голосе спросила Света. — Ну, допустим, были. И что? Это мои деньги, я ими и распоряжаюсь, — отмахнулась Любовь Максимовна. — Вы ж в итоге выкрутились, ничего страшного не произошло. — Еле-еле, мам! Еле-еле. Пока кое-кто валялся на пляже в Турции. И то — ещё неизвестно, сколько мы будем выплачивать кредиты, потому что нам дали деньги только под сумасшедшие проценты. Повисла гнетущая тишина. Матери, кажется, было больше нечего сказать по этому поводу. — Мам, вот ты мне ответь, только честно... А если бы такое случилось со мной, ты бы тоже помогла бы Веронике, а не мне? — Ну не сравнивай! Денис, может, и хороший человек, но мне-то он всё-таки не сын. С чего я, пожилая женщина, должна спасать взрослого, самостоятельного мужчину? Вы с ним сегодня милуетесь, а завтра разведётесь. Так зачем мне рисковать? От этих слов стало лишь хуже. Мать поставила на весы св

– Ты опять задержалась! Вероника стащила с плеча сумку и прислонилась к стене прихожей. Ноги гудели после десяти часов на ногах – сезон отчетности в бухгалтерии выжимал из нее все соки. – Галина Петровна, у нас квартальный отчет, я же предупреждала утром... – Предупреждала она, – свекровь фыркнула и поджала губы тем особенным образом, который означал «ты виновата, и точка». Игорь выглянул из комнаты, виновато улыбнулся жене и тут же скрылся обратно. Галина Петровна развернулась и ушла, оставив за собой шлейф недовольства и запах валерьянки. Вероника стащила туфли и побрела на кухню. Второй год они жили в этой трешке у матери мужа, второй год копили на первый взнос по ипотеке. И второй год накопления таяли, как мороженое на июльском солнце. То стиральная машинка сломалась – «старая совсем, нужна новая, хорошая». То ремонт в ванной – «плитка же треснула, как можно так жить». То новый телевизор – «у Игоря глаза болят от старого экрана». Вероника открыла холодильник, посмотрела на к