Жизненные истории

Мы с мужем давно мечтали об отпуске. Не о таком, чтобы на даче работать на грядках и не о таком, чтобы на берегу реки в палатке с удочкой. Хотели съездить в отпуск хоть раз нормально, как "белые люди" - на самолете, на море. Мы с Эдиком работы не боимся, пашем с утра до вечера, а как получаем зарплату так плакать охота, не знаем какую дыру в семейном бюджете закрыть. Мама у меня умерла больше 10 лет назад, отец спустя время с женщиной сошелся. Мы поначалу с сестрой в штыки это восприняли, а со временем даже обрадовались. Он хоть не один, хоть под присмотром, накормлен, да за здоровьем его есть кому присмотреть. Да Галина неплохой женщиной оказалась, нам с Катей помогала, из садика её забирала. Катя её даже бабулей стала называть. А потом у меня отец заболел. Мы с сестрой видели, что он плохо выглядит, худеть стал. Я что не спрошу, а он отмахивался от вопросов, говорил, что это Галя готовит плохо - вот он и худеет. Это потом мы узнали, что всё очень плохо. Он просто не хотел нас сестрой расстраивать. А когда мы узнали, то было уже поздно что-то предпринимать, врачи ему давали не больше двух месяцев. Всё, что мы могли - так это почаще вместе собираться. А в тот день отец позвонил мне и попросил нас с Эдуардом заехать к нему вечером. Сказал, что Галя заберет Катюшу из садика и отведет к нам домой. Я поинтересовалась всё ли в порядке, к чему такая спешка? Он просто сказал: "Жду Вас вечером". Мы вечером приехали с Эдуардом к отцу. Он не стал ходить вокруг, да около. Протянул мне конверт с деньгами, сказал, что там 300 тысяч, потом добавил: "Дочь, я знаю как давно ты мечтала о поездке на море. Этих денег должно хватить. Но ты с поездкой не затягивай, покупайте путевку и через 1,5 месяца езжайте отдыхать." Странно все это звучало как-то. -А почему через 1,5 месяца? Отец так спокойно посмотрел на меня и говорит: -40 дней мне и отведете и езжайте. Я опешила, смотрю на него и говорю. -Пап, ты что помирать собрался? -Да, дочь, завтра уже и собрался. Я постаралась все перевести в шутку, а он не унимался. Смотрит на Эдуарда и говорит: - Ты запомнил, зятек, бери девчонок и на море, нечего Юльке дома сидеть сырость по мне разводить. Я перед уходом отца поцеловала, не думала, что слова его пророческими окажутся. Но на душе было очень не спокойно. На следующий день часов в 11 позвонила Галина и сказала, что папы не стало... Когда мы с сестрой приехали, то стали разговаривать. Оказалось, что он сестре моей тоже деньгами помог, они с мужем давно хотели машину поменять. А еще Галине 100 тысяч оставил, сказал на эти деньги его и похоронить мы смогли. До последнего не хотел никому обузой быть. Да и с деньгами у него всегда нормально было. Он же был военным пенсионером, ещё и работал. Галина протянула нам с сестрой конверт, говорит: "Пересчитайте". -Теть Галь, да что за глупости, мы Вам верим. Так тяжело и больно, просто слов нет. Ну как же так, ему ещё жить, да жить - молодой мужчина ещё совсем. Приехал похоронный агент, стал предлагать различные варианты похорон: гроб, венки, столовую для поминок. А потом говорит: -Давайте паспорт покойного, нужно документы оформить. Галина пошла за документами, все перерыла, возвращается с растерянным видом и говорит, что паспорта нет нигде. Ну как же так? Стали мы барсетку перерывать, по карманам полезли шарить. И тут в пальто, в кармане мы у него чеки нашли. Он накануне в Почта банке деньги снимал на похороны, да для меня и сестры. Пошли мы с сестрой в ближайшее к дому отделение. Заходим, там девушка молодая оператором работает. Мы с сестрой у неё спрашиваем, не снимал ли у них в отделении вчера деньги такой-то такой? Она сказала, что не имеет права раскрывать эту информацию третьим лицам. Мы расстроились, не понимаем где паспорт искать. А потом сестра говорит: -Да это мы про отца спрашиваем. Он у Вас случайно паспорт не оставлял. Девушка посмотрела на нас и говорит: -Да, точно, был такой мужчина. Вчера приходил. Шутил много, о жизни своей рассказывал. А когда я спросила зачем он снимает все деньги он, представляете сказал: "Так я завтра умру". Мы с ним посмеялись над этой шуткой. Девушка посмотрела на нас и продолжила: -Вы извините, я Вам не могу отдать паспорт клиента. Только ему лично в руки. Пусть сам приходит. - А он не сможет прийти, он сегодня умер... Девушка побледнела, постояла в ступоре около минуты, потом молча открыла сейф и достала оттуда паспорт отца. -Примите мои соболезнования. Бывает же такое - человек знал день, когда он умрет. Я с таким сталкиваюсь впервые. Отца мы похоронили, а потом у меня началась депрессия. Я не хотела ничего: ни на работу ходить, ни домом заниматься. С его уходом в душе образовалась такая пустота. Хотелось залезть под одеяло и чтобы тебя никто не трогал. А потом Эдуард мне говорит: -Собирайся, пошли в агенство путевку выбирать. -Я никуда не поеду, ты с ума сошел? Я только отца похоронила, мне не до поездок. -Юля, это была последняя воля твоего отца. Всё случилось, как сказал папа. Мы поехали в отпуск через 1,5 месяца после его смерти. Эта поездка действительно отвлекла меня от состояния глубочайшей депрессии. Думаю, отец бы не хотел видеть моих слёз и страданий. Да и Катюшка вон как радуется играя на берегу моря. Дедушка с небес, наверное, наблюдает за ней. Что не говори, но мне его жутко не хватает... Мы слушали эту историю с интересом. Бывает же такое. Я думаю о том, что, наверное, жутко знать дату своей смерти и готовится к этому дню. А может я ошибаюсь. (Автор Такая разная жизнь)

В школе у него никак не получалось нормально учиться. Всё время мешало что-то. То отвлекала соседка по парте, то учителя непонятно объясняли учебный материал. Вадик с трудом тащился по унылой школьной жизни, не находя в ней ничего положительного. Мама не хотела мириться с таким положением вещей и по очереди пристраивала сына в спортивные секции, шахматный клуб, изостудию, даже в кулинарную школу. Но ничего, ничегошеньки не получалось у мальчика хорошо. В армии, если бы командиру Вадика разрешили досрочно отправить парня обратно на гражданку, то он немедленно так бы и сделал. Каждый день этот человек с ужасом ждал очередного доклада о том, что на этот раз не вышло у молодого бойца, и какой ущерб вновь нанесён сегодня вверенной ему военной части. День Вадикова дембеля стал самым счастливым днём в жизни его командира. Вернувшись домой, Вадик долго не мог устроиться на работу, не получалось. Мама вздыхала, как в детстве, пытаясь хоть чем-то помочь, и в конце-концов нашла сыну работу в цеху на конвейере, утомительную и однообразную, но которая, как ни странно, стала для молодого человека единственно подходящей, да к тому же неплохо оплачиваемой. Руки его двигались механически, выполняя одни и те же движения, в которых тяжело было запутаться, а значит, уменьшалась вероятность возможных ошибок и неудач. Со своей будущей женой Вадик познакомился там же, в цеху. Столкнулись однажды в перерыве в комнате отдыха. Вадик разлил чай, а Маша насыпала мимо чашки соль, перепутав её с сахаром. Наверное, это была судьба. Они улыбнулись друг другу и с этого момента не расставались. Даже поженились. Хотя Вадик, конечно, предполагал, что ничего хорошего из этого снова не выйдет. Выяснилось, что Маша совершенно не умела готовить. Точнее, умела примерно так же, как он сам. У неё постоянно что-то пригорало или убегало, оказывалось слишком солёным или сладким, каша густела, а холодец не застывал. Уборку Маша не любила, экономить на покупках не умела, сожгла Вадикову любимую рубашку и случайно выбросила две карты памяти с дорогими его сердцу фотографиями. Одним словом, брак абсолютно не оправдал ожидания Вадика. А ведь он собирался растить своих будущих детей с этой женщиной. * * * * * Маша тоже решила разводиться с Вадимом. В её жизни это был первый парень, который захотел взять Машу замуж. С самого детского сада общение с мужским полом не ладилось. Коленька Лапин, который так нравился Маше, неожиданно предательски переметнулся к Насте Зотовой и целовался с ней за беседкой. Оба коварных изменщика немедленно получили песком в бесстыжие глаза, а Маше здорово влетело от воспитателей и мамы. В танцевальном кружке во время отчётного концерта с Маши неожиданно в разгар выступления свалилась юбка, обнажив панталончики с оборками и вызвав приступ смеха у танцевавшего с ней партнёра. Через минуту партнёр хлюпал на полу разбитым носом, а Маша рыдала за сценой, потому что никому никогда не признавалась, как нравится ей этот мальчик. На выпускном, услышав от предмета своей симпатии сказанное в сторону "Ну и корова", Маша удержалась от публичного проявления чувств, но предмет неожиданно сел на стул, на который кто-то уронил шоколадное пирожное, обзаведясь некрасиво выглядящим на светлых брюках жирным коричневым пятном. Разочаровавшись в мужчинах, Маша больше не искала любви и, потеряв интерес к окружающему миру, отказалась поступать в институт. Родители попробовали устроить её секретарём к одному из друзей семьи, но в первый же день работы она умудрилась перепутать важные документы, сжечь кофемашину и заблокировать сеть по всему офису, после чего друг семьи предположил, что это не Машино призвание, и перестал заходить в гости. Работа в цеху, где она познакомилась с Вадиком, стала пятой в её послужном списке и, вероятно, счастливой, потому что не требовала проявления инициативы, не предполагала нюансов и подарила Маше мужчину её мечты. Впрочем, так она только думала. Оказалось, что Вадик совершенно не умеет себя обслуживать, разбрасывает по всему дому трусы и носки, готов отдать последние деньги за новую коллекционную машинку и ковыряется в зубах за столом. И с этим человеком она собиралась растить их будущих детей. * * * * * Они вместе вышли с работы. - Развод? - Спросил Вадик, в глубине души надеясь, что она откажется. - Развод. - Подтвердила Маша, ещё минуту назад мечтавшая, что он не спросит об этом. - Домой? - Домой. А куда им было ещё идти. На подходе к подъезду их едва не сбила стая собак, опасно и зло несущаяся за кем-то небольшим и всклокоченным. Вадик как раз открывал дверь, когда у его ног юркнуло внутрь какое-то существо. Они с Машей заскочили следом, потому что совсем мало приятного, когда на тебя явно с нехорошими намерениями надвигаются оскаленные собачьи морды. - Что это было? - Маша попыталась рассмотреть нечто, ворочающееся в темноте. Лампочка внизу, как всегда, не горела. - Сейчас. - Вадик достал телефон. В углу под лестницей, прижавшись к стене, сидел грязный, клочкастый, с выпирающими рёбрами пёс и испуганно смотрел на них тёмными слезящимися глазами. - Тебя гоняли? - Сочувственно спросил Вадик. Пёс вздохнул. - Знакомая картина. Ещё один не умеющий встроиться в это общество. Маша вздохнула следом за псом и повернулась к пока ещё мужу. - Возьмём? - Возьмём. В самом деле, не на улицу же его, в зубы к тем, кто ещё минуту назад хотел разодрать бедолагу. - И как его позвать? - Маша озадаченно смотрела на собаку. Дверь на втором этаже скрипнула, и старческий дребезжащий голос спросил настороженно. - Это хто ж там? - Я, Клавдия Митрофановна, Вадим. И Маша со мной. - Ой-ся, Вадька. Не знаешь, кто опять лампочку вывернул? - Никто не вывернул, перегорела просто. Завтра поменяю. - Сам-то не лезь. - Голос стал ещё более настороженным. - Беды наделаешь, вовсе без свету сидеть будем. Безрукий ты, Вадюха. Ой-ся, расшумелись. Спать идите! - Идём, идём, Клавдия Митрофановна. Дверь наверху захлопнулась. - Ой-ся, ой-ся. - Передразнил старуху Вадик. - Что за странная присказка? Пёс поднял уши и вскочил. - А ты чего? - Вадик повернулся к нему. - Ой-ся... Спасённый зверь завилял хвостом. - Маш, ему нравится. Смотри: ой-ся. Ося! Оська! С нами пойдешь? Лохматая морда оскалилась добродушно, выражая полнейшую готовность следовать за своими спасителями. "А он всё же добрый. Вон как с собакой обращается ласково". - Маша покосилась на Вадика. - "Подумаешь, носки разбросал". Поднялись в квартиру. Маша молча прошла на кухню. "Накормить хочет. Заботливая". - Подумал Вадик, разглядывая пса. - Маша, я его искупаю. Грязный больно. - Помочь? - Не надо. Сам. Ося, благосклонно принявший новую кличку, опасливо покосился на льющуюся воду. - Не трусь, Оська, она тёплая. - Вадик осторожно мыл собаку, медленно разбирая грязные колтуны. Оська смирился со своей участью и постанывал от удовольствия. "Как ребёнка купает". - Оценила Маша, вешая на дверь старенькое полотенце. - "Может быть, зря я так..." Вымытый и вытертый насухо пёс, подрагивая боками, как лошадь на водопое, стоял у миски с видимым удовольствием поглощая приготовленную Машей еду. - Вадик, а ты голодный? - Ага. - Кивнул он. - Оська так аппетитно ест. - Я в гречку тушёнки положила. Хочешь? - Хочу. Гречка оказалась рассыпчатой, а тушёнка вкусной. Они ели молча, не глядя друг на друга. "Может быть, научится ещё готовить". - Вадик облизал ложку. - "Кашу же научилась варить". Постелили Оське у порога старое одеяло. Молодой человек, ни разу не порезавшись, обрезал старый ремень, соорудив что-то вроде ошейника, нашёл в кладовке верёвку. - На утро. - Пояснил коротко. - Пока нормального поводка нет. Ночью объевшийся гречки Оська застонал и заворочался у порога. Маша вздохнула. Надо вставать, иначе уделает прихожую. - Ты лежи, лежи, я сам. - Вадик встал. - Мне одеваться меньше. "Как к ребёнку вскочил". - Маша улыбнулась в темноте. - "А может быть, и вставал бы". Она не сомкнула глаз, пока они не вернулись. А когда Вадим вновь нырнул под одеяло, прижалась к нему. "Волновалась". - Подумал он с теплотой. - "Хотя могла бы просто спать". Утром они, не ругаясь и не сговариваясь, отправились один на прогулку с собакой, вторая на кухню. Оська не убежал, омлет не подгорел, а Вадик и Маша не поссорились. - Странно. - Произнёс Вадик, помыв тарелку. - Странно. - Согласилась Маша, тщательно вытирая стол. - Не опоздаем? - Не опоздаем. Так и понеслись дни после того, как прижился в их доме Оська. На прогулках пёс шёл между ними, по очереди заглядывая новым хозяевам в глаза. Вадик впервые в жизни сам сколотил раму и обтянул брезентом. Лежанка не развалилась, и пёс с удовольствием валялся на ней. Бока его округлились и уже не выглядели такими впалыми. Он с видимым аппетитом ел всё, что готовила Маша, а Вадик вдруг с удивлением обнаружил, что в их меню появились супы и мясные блюда. Перестали валяться по дому Вадиковы носки и Машина косметика, ибо с тем, что попадало в Оськину зубастую пасть, можно было смело распрощаться. А приём у ветеринара стоил гораздо дороже очередной коллекционной машинки. Да и не до них стало в последнее время Вадику. Убираться теперь тоже приходилось чаще, и Маша поняла, что если делать это сразу, то работы становится гораздо меньше, а свободного времени больше. Никто из них больше не говорил о разводе. "Как же мы будем разводиться?" - Думал Вадик. - "Если у нас Оська?" "Можно поделить деньги, ложки и даже квартиру". - Мысленно рассуждала Маша. - "А как поделить собаку?" Они выходили из цеха и, не сговариваясь, спешили домой, потому что их там ждал пёс, а фотографии с совместных прогулок вызывающе красовались в комнате на стене. А ещё Маша подарила Вадику новую любимую рубашку, а он ей современный утюг и... цветы. - Как ты догадался? - Прошептала она. - О чём? - Вадик во все глаза смотрел на жену. Оська переводил взгляд с одного на другого и выглядел не менее растерянным, чем его хозяин. - Значит, цветы просто так? - Просто так. - А я думала, ты понял. - Что? - Вадик хотел и боялся услышать. А Маша, забыв всех когда-то обидевших её мужчин, начиная с Коленьки Лапина, посмотрела на мужа влюблёнными глазами и сказала совершенно особенным голосом. - То, что у нас будет ребёнок. И Вадик, у которого раньше никогда в жизни не получалось ничего путного, расплылся в улыбке, потому что был абсолютно уверен, что именно сейчас и начинается в их жизни совершенно другая история. А больше всех доволен был Оська, попавшийся этим двоим под ноги в тот не самый лучший, можно сказать, роковой для себя вечер. Он скалил в собачьей улыбке белые крепкие зубы, смотрел в будущее своими весёлыми, полными оптимизма глазами и точно знал, кто с кем и как будет растить будущих хозяйских детей... (Автор Йошкин Дом )

А тут вдруг из тумана лодка показалась, прямо к Николаю плывёт, а в ней мужик сидит в белой рубахе на вёслах. Николай обрадовался, поплыл навстречу к спасительной лодке. Мужик ему рукой помахал, что-то в воду кинул, и крикнул, - Держи, теперь ты и сам выплывешь! И, вместо того, чтобы в лодку тонущего Николая затащить, он поднажал на вёсла, и опять скрылся в тумане. Николай чуть не взвыл от ужаса, сил плыть у него уже почти не осталось. Сейчас он захлебнётся в этой темной воде, на дно пойдёт, и всё, закончится его жизнь, а ведь так хотелось ещё пожить! Вроде всё уже в жизни было, а с другой стороны - будто и не было ничего! Тем временем волной от вёсел к Николаю подогнало что-то покачивая на воде. Он пригляделся - да это похоже очки, мужик их ему бросил зачем-то, да ещё и пробурчал, что у него под носом счастье, а он не видит ни фига! Прозреть мол ему надо. Николай из последних сил руку протянул и эти очки себе на нос напялил, какая разница ему теперь, как тонуть. Может не зря ему этот мужик их кинул... Но тут всё исчезло, растаяло, Николай покрутил головой, понял, что проснулся, стряхнул остатки сна, и открыл глаза. Проснулся, слава Богу! Ну и сон ему приснился, до сих пор мороз по коже, жуткое было чувство, что он не выплывет и так там и потонет... Рядом посапывала Валентина, его жена. Ей то что, она и знать не знает, чего её муж натерпелся! Хорошо, хоть не храпит, а то бывает и всхрапнёт иной раз! Вот ещё говорят, что бабы - нежные создания! Может такие и существуют, вот у них на работе Виктория есть, секретарша замдиректора, ну до чего же хорошенькая. Ну да это пока молоденькая, ещё нежная. А уж его Валюха никогда особо красоткой не была. Троих ему родила, даже не спрашивала, хочет он столько детей или не хочет. Всю жизнь на них горбатился, а никто и спасибо не скажет, всё им мало. Даже дома он один пылесосит полы через день, развели пылищу! И ещё недовольны, мол наш папа только пыль и видит, больше ничего его не волнует! Вчера они на работе женщин с их днём поздравляли, стол накрыли, конфет каждой по коробке шоколадных вручили и по веточке мимозы. А они выпили, и ну своих мужиков честить! Главбух Тамара Васильевна про мужа своего начала такое рассказывать, что Николаю даже обидно стало, хотя он его и знать не знает. Что он и за продуктами в магазин не ходит, и готовить ей не помогает. А только к холодильнику подходит, откроет его, смотрит долгим взглядом, а потом удивляется, - А у нас что, даже любительской колбаски дома нет? Ну и бабы пошли! Уж совсем хотят мужиков захомутать, им и денег заработай, и детей сделай, и на машине их вози! А они даже банку с огурцами открыть не могут, Валя вечно его зовет, - Коля, у меня руки слабые, открой баночку! Да какие же они слабые, эти женщины? Двужильные они! Вчера посидели, обсудили мужиков и танцевать пошли. Так стали выкаблучиваться, что только диву можно даться, и откуда столько сил у них после рабочей недели? И ведь им тоже, как и Вале его, уже за пятьдесят, не молоденькие! Хорошо хоть Валентина с него подарки не требует, да на цветы считает ни к чему тратиться. Раньше конечно по юности он Вале мимозы покупал и даже браслетик серебряный подарил. А потом как-то она сама сказала, что ей не надо ничего. И верно, не барыня, и так сойдёт, пусть радуется, что мужик ей попался хороший. Он не напивается, как мужики некоторые, и даже не курит. На сторону не бегает, да и дома чистоту и порядок поддерживает. Вот неделю назад ручка на двери разболталась, так Николай её сразу прикрутил. Правда Валя не очень у него расторопная, сначала не ту отвертку принесла, потом саморезы уронила, они закатились под комод. Так она их еле достала, раньше то половчее была, а теперь наела бока, всё мечтает бабкой стать, внуков ждёт. Ох и странные эти женщины, всё им неймётся... Ну да хватит о них думать, много чести, это видно на него нашло что-то, женский день же сегодня. Кстати, Валентина обещала в честь праздника буженину запечь и салатики приготовить, а сама спит себе, будить её пора, жрать уже охота! Николай перевел взгляд на жену и замер. Что это с ней? Вроде это та же его Валька, да только красивая какая-то. Вот и плечи у неё полноватые, а кожа нежная, розовая, так и захотелось вдруг прикоснуться. Ишь, во сне улыбается, в жизни то она не часто такая, то детям указания даёт, то на кухне топчется. А губы у неё до сих пор с изгибом, пухлые, сейчас девки себе их чем-то качают, как рыбки потом ходят. А у Валюши его натуральное всё, вон как ночнушка обтянула, глаз не оторвать! Рука Николая потянулась, чтобы погладить жену, а сам он нагнулся, чтобы поцеловать её, и вдруг он испугался - что это со мной? Что это я вдруг как-то вижу странно, будто Валька моя не обычная баба, а красавица? И Николай отпрянул, отвернулся, глаза руками протёр, опять на Валю посмотрел, и даже живот ему свело, как в юности - Валька та его и не старая совсем, тянет его к ней! Будить жену почему-то расхотелось. Николай быстро напялил джинсы и толстовку, и тихо вышел на улицу. В кармане лежала заначка, через неделю они с мужиками в гаражах хотели его машину к летнему сезону немного подремонтировать. То да сё, ерунда в принципе, за зиму аккумулятор подсел, Николай его зарядил, оттащить надо. Да и ремень ГРМ проверить. Валя в этом естественно ничего не соображает, думает, что там работы полно, а им с мужиками надо о жизни поговорить за стопочкой. Но теперь, не ясно почему, Николай решил, что и делов там на пять минут, да и сидеть в гаражах и пить ни к чему. Он своей заначкой иначе решил распорядиться. В цветочном магазине цены были аховые, но Николай выбрал самые красивые розы. Не розовые, а потемнее, но и не тёмно бордовые, Валя ведь у него ещё не старая. И не думая, отдал за них крупную купюру. Дома было ещё тихо, жена спала. Николай поставил розы в вазу, принес в комнату и пристроил на комоде, поближе к кровати. Потом пошёл на кухню, после прогулки есть хотелось ещё больше. Он нарезал колбасу и сыр, сделал бутерброды, хотел поесть один, но почему-то передумал и поставил тарелку с бутербродами на поднос. Налил чай и потащил всё это в спальню, сам до конца не понимая, с какого бодуна он всё это делает? Николай едва успел поставить поднос на комод, как вздрогнул, как ему показалось, от чужого, незнакомого нежного голоса. - Коленька, да что же это? Это что так пахнет. Неужели это розы? А они откуда? Да неужели это мне, Коля? Да зачем, я что, барыня какая-то что ли? Да как же это... Валя сидела ещё не совсем проснувшаяся, розовая от сна. Волосы у неё красивые, по плечам волнами. Обычно она пучок делает, чтобы не мешались, а тут. - Валюша, сам не знаю... ты такая у меня... да что мы, хуже этих звезд из телевизора драных? Да ты их лучше в сто раз, ты как с мамкой раньше бывало запоёшь! Ну я и решил, глянул на тебя и подумал - ты же моя! Ты мне сына и двух дочек родила... ну прямо как прозрел сегодня! С женским днём тебя, Валюша, я ведь ... люблю тебя! Тут запас слов и красноречия у Николая иссяк, а во рту пересохло от напряжения. И он, не зная, что дальше делать придвинул поближе поднос, - Вот видишь, это тебе завтрак в постель, ну и мне тоже, что-то я совсем измаялся и проголодался. Валентина вдруг рассмеялась почти забытым, тем давним своим манящим девичьим звонким смехом. И обняла мужа, такая мягкая и податливая, и какая-то... как раньше... Потом они вместе ели бутерброды с сыром и колбасой. У Вали то слёзы на глазах блистали, когда она смотрела то на розы, о на мужа. Потом она сразу же смеялась его обычным шуткам, которые давно её не смешили, а теперь опять понравились. - Коля, я давно так вкусно не завтракала, - призналась Валентина, запивая остывшим чаем мужчины бутерброды. А Николай смотрел на неё и думал. Странный сон сегодня мне приснился, будто и не сон вовсе. Мужик мне тот очки дал и сказал, что я не вижу не черта и что сам выплыву. И теперь мне кажется, что жизнь моя удалась и я счастлив, а говорят, что чудес не бывает. А они бывают, просто мы многое не замечаем. И похоже, что я все таки наконец-то доплыл, вернулся к своим берегам"... Вот так и было... Тепла, душевности, любви и взаимопонимания всем и всегда, а не только в день восьмого марта. И смотрите иногда друг на друга через волшебные очки. Тогда не будут видны ни седина, ни морщинки, а проглянут те самые, волнующие когда-то черты вашей любви, которую вы пронесли через годы. Просто приглядитесь, она ведь всё равно ещё жива! Автор: Жизнь имеет значение. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

Тут обычно на сцене появлялась крепенькая, ладная Люда, с двумя косичками, в шерстяном платье или легком, ситцевом, всё зависело от погоды, в сапожках с чьей–то чужой ноги или в туфлях, тоже явно ношенных. Люська стояла спокойно, смотрела в пол, а Жаба теребила её за плечо своей ручищей. — Её куды? В детдом? Хватит, уже предлагали! И не выдумывайте, и уберите свои бумаженции. Я подписывать ничего не стану, я в этом деле неграмотная, а вы мне тут сейчас… Пойдем, Людмилка, дела у нас. До свидания, уважаемый Айболит, нам не до вас! Да не трогай, чужое это! — Жаба хлопала любопытную Люську, протянувшую руку, чтобы погладить стоящую на столе у врача статуэтку, вставала, тяжело опершись о стол своей ладонью, похожей на огромный кусок дрожжевого теста, пухлый, со складками и короткими пальцами, оканчивающимися ярко красными ногтями. Стол скрипел, в нем что–то хрустело, а может быть это хрустели колени Жабы, потом за ней захлопывалась дверь, и врач выдыхала. Почему–то Веру Петровну все боялись, уж такой у неё внушительный вид. Вера уверенно, гордо, по–хозяйски осматриваясь, шла по больничному коридору. Люся двигалась за ней, как головастик за матерью, потирая отшибленную ладошку, но, кажется, ничуть не расстроившись. Равнодушие? Привычка? Толстокожесть? Это Люсин секрет. — Так! — Вера остановилась, сердито свела брови у переносицы, покусала нижнюю губу, как будто сомневаясь в правильности своих действий, а потом схватила Люську за руку и прошептала: — На вот, докторице отнеси. Да скажи, что Вера Петровна кланяться велела, за заботу, за старания вас благодарит, но никак ей сейчас нельзя под ножичек. Поняла? Ну чего ты стоишь? Шевели подпорками–то! Вот ведь послал Бог внучку не от мира сего! То бежит, как оглашенная, то замрет, в себя глядит, чего там видит — непонятно. Вера Петровна покачала головой, развернула Люську лицом к коридору и подтолкнула в спину. Девочка послушно зашагала назад, к только что покинутому кабинету. — Постучись, малохольная! — крикнула ей вслед Жаба. — Вот девчонка растет! И в кого она такая?! Учишь, учишь, а всё без толку… Вера, ворча, поискала глазами, куда бы сесть. Люди послушно освободили ей место. Убедившись, что Люська зашла–таки в кабинет, Вера сглотнула, осела на обтянутую клеенкой скамейку, вынула из кармана платок и принялась вытирать усыпанный бисеринами пота лоб. Её губы чуть дрожали, а сердце ухало в груди, как молотом по наковальне стучали, гулко, низко, отдаваясь болью в висках. Вера, кажется, ни у кого не вызывала отвращения. Да, объемная, да, в балахонах и с ногами—колоннами. Но не отвратительная. От Веры Петровны всегда хорошо пахло, одежда была чистая, выглаженная, разношенные ботинки, одни на все случаи жизни, начищенные, хоть и облезлые на мысках. — Проблемные ноги, — поясняла Вера, если кто–то не в меру любопытно разглядывал её ботики, неуместные в летней жаре. — А что на них напялишь, если косточки во все стороны. Я же у матери–то недоношенная родилась, вся больная, вся! Живого места не было. А потом–то! А потом всем показала! Жаба вскидывала кулак, «показывала» всем, что она ещё ого–го, кивала, выпятив нижнюю челюсть. — И в ансамбле танцевала, и пела, и… Да чего только ни делала! Глаза вот только… И, говорят, щитовидка. — Вере Петровне становилось вдруг себя жалко, она даже всхлипывала пару раз, вытирала глаза платочком, а потом начинала ругаться: — Да что вы меня тут хороните?! Ишь, удумали, моду взяли в болячках моих копаться! Да пошли бы вы сами в поликлинику! А мне болеть некогда. У меня Люська. Её вырастить — это раз, — загибала Жаба пальчики–колбаски, — выучить — это два. Замуж отдать — это три! А вы говорите, операция! Да пулювала я на неё, на вашу эту операцию! Удивленный и немного напуганный молчаливый Верин собеседник здесь обычно совсем терялся, а Вера Петровна с победой уходила. Сейчас уйти она не могла, ждала Люську, а та, как назло, всё не возвращалась из кабинета докторицы. — Чего она тама? Людмила! Людмила, а ну марш домой! — разрезал тишину коридора её голос, очередь вздрогнула, выглянула из подсобки удивленная уборщица, жующая конфету. — Не шумите! Это же больница! — одернули Жабу, но тут же замолчали, встретившись с её грозным взглядом. А Люська в это время переминалась с ноги на ногу, стоя перед врачом, Еленой Андреевной Рябкиной. Та смотрела на девочку с жалостью и состраданием. — Вот, спасибо вам за участие и заботу. Это от Веры Петровны, — Люда протянула Лене коробку конфет. — Но лечиться она сейчас никак не может. У нас картоха в огороде, выкапывать надо, а то соседи украдут. Поедем завтра, наладим. Елена Андреевна с ужасом смотрела на Люську. — Ты? Тебе книги надо читать, ты учиться должна, а не картошку копать! Скажи мне, девочка, а кем тебе приходится Вера Петровна? Хочешь, возьми конфету. Мне много сладкого нельзя, а ты, я думаю, не откажешься! — Женщина открыла подаренную ей коробку, кивнула, чтобы Люська взяла себе конфету. Но та только помотала головой. — Нельзя. Баба Вера заругает, — поясняла девочка. — Ну, я пойду. А баба Вера мне просто баба Вера, что тут непонятного? — Подожди. Ты же Людмила, да? Красивое имя. А баба Вера с тобой хорошо обращается? Она не бьет тебя? — не отставала Лена, очень чуткий и внимательный врач. — Баба Вера–то? Ну, бывает. — Люськино лицо приобрело задумчивое выражение, как будто она вспоминала случаи из своей жизни, когда бабушка поднимала на неё руку. — Но всегда за дело. Знаете, моя баба Вера — очень хороший человек, просто волнуется много, а от этого и кричит. А про то, что руку на меня поднимает, наврала я вам всё. Вы мне, Елена Андреевна, на листочке напишите, что надо делать, может, комиссию пройти для больницы или что… Вы у нас новенькая же? До вас был Виктор Соломонович, он бабу Веру хорошо знал, умел с ней как–то… Да вы не расстраивайтесь. У бабушки тяжелый характер, судьба выдалась такая… — Люся покачала головой. — Ладно, спасибо за рекомендации. До свидания, я всё же пойду. Люся ушла, оставив свою собеседницу в глубоком раздумье, как вообще можно найти подход к такой особе. И надо ли? В конце концов Вера Петровна взрослый самостоятельный человек, дееспособный, вот пусть сама о своих болячках и думает. — Ну чего так долго? Стряслось что? Она тебе плела про операцию? — напустилась Вера на внучку, схватила её за плечо. Если докторица вбила Люсе в голову, что надо положить Веру в больницу, то Людка ж от неё потом не отстанет! Это ж Пирогов в юбке, это профессор Преображенский, а она, Вера Петровна как будто её Шарик — то микстуры какие–то сует, то таблетки, то припарки… Заботушка. — Ничего она мне не плела. Спрашивала, хорошо ли ты со мной обращаешься. Пойдем уже, а? Не нервничай ты так! Бабуля, ну домой пора, постирать же ещё собирались! — Людмила сунула бумажку с рекомендациями в карман платья, взяла Верину сумку, перебросила себе через плечо на манер рюкзака и зашагала прочь. — Хорошо ли обращаюсь?! Хорошо ли я с тобой обращаюсь?! — Вера Петровна тучей двинулась за внучкой, опять стала надувать шею, а заодно и щеки, возмущенно затопала по линолеуму. — Люда, стой! Людмила, а ну–ка стой! И что ты ответила? Говори! Сумку верни, маленькая хулиганка! Ну! Она нагнала Люську уже внизу, быстро развернула к себе, приказала смотреть в глаза. — Что ты ей ответила? Говори быстро. — Я ничего такого не говорила. Отстань ты от меня, чего привязалась! — Люська поджала губы. — Допрашивают, допрашивают! Ой, бабуль, ну кому до нас есть дело–то? Всё, забыли! — И распахнула тяжеленные двери амбулатории. — Держу. Иди аккуратно, ступеньки. Жалко всё же, что дядя Витя ушел на пенсию… Массивная Вера Петровна сползла с крыльца, потом, хмурая и со строгим прищуром своих выцветших серых глаз и куцей «гулькой» на голове, направилась к остановке. Не хватало ещё полчаса ждать трамвая только потому, что какая–то там медичка решила, что она, Вера Петровна, плохо обращается с Люськой. Ишь, ты! Вот как помочь — так никого нет, а лезть своим носом в жизнь — это у нас первое дело! Это мы можем! Вера была возмущена, переживала всю дорогу домой. К вечеру её попустило, они сидели с Люськой в обнимку та тахте, пели «Ой, речушенька быстрая…», Вера плакала, внучка вздыхала. Вот так вся её, Верочкина, жизнь, как речка, течет, течет, и не повернуть вспять. А рядом — Людочкин ручеек, еще только силу набирает, пенится, меж камушков журчит. Помогать ему надо, охранять, но хватит ли у неё, у Веры Петровны, сил? Всю ночь Вера проворочалась, вставала попить воды, хмурилась. Нет, надо–таки здоровье поправить! Вот окончит Люся восьмой класс, и уж тогда… …Копать картошку поехали рано утром, чтобы успеть на вокзал до оголтелой массы дачников. — Прут и прут! Людка, давай быстрей, копаться с мужем будешь! А со мной поспевай только! — кричала с общей кухни баба Вера, ничуть не стесняясь того, что в этот ранний час воскресенья все соседи ещё спят. — Всё, Люська, ты без завтрака! Вера Петровна хлопнула дверью в комнату. — Ну баба! Я уже! Я косу заплетала! — заныла где–то в квартире Людочка. — Да что же это такое! Поспать не дадут! Совсем ополоумели?! И ребенка не кормит! Доиграетесь вы, Вера Петровна! Доиграетесь, слышите! Мое терпение не безгранично. — Из соседней с Верой комнаты высунулась голова в бигудях, хищно осмотрела коридор. — Пора с тобой заканчивать, жабья твоя душонка. На двух стульях не усидишь, я предупреждала! Моя комната будет. Я своего добьюсь. Орет она! Воскресенье, у людей единственный выходной, а она орет! Голова спряталась обратно, захлопнулась дверь, а Вера только усмехнулась. — Собаки брешут, караван идет, Инга Романовна! А вот как картоху трескать мою, так больше не приходи. И работают люди, а вы ж нелюдь. Вы сына своего, Ваньку, куда отправили? Забыли? А я помню. И только попробуй мне, — Вера Петровна по–хозяйски распахнула соседскую дверь, вырвав из досок шпингалет. — Попробуй куда настучать! Мигом ответку получишь! Люся, обняв себя за плечи, слушала, как ругается за стеной бабушка. Страшно это всё… Страшно… Хотя… С бабушкой ничего не страшно, она — непробиваемая скала. Инга Романовна аж поперхнулась такой невиданной наглостью. — Вон! Вон из моей комнаты, ты, захватчица! Сегодня! Сегодня же пойду в жилконтору, поняла? Там как раз новый главный пришел, он–то нас и рассудит. И картошка мне твоя не нужна, благо, на рынках у нас и получше продают! Жаба! Тряся бигудями, Инга навалилась на дверь своим худым телом, прикрытым байковым халатом, закряхтела, её тапочки скользили по полу, а так ведь недалеко и до падения. А что в её возрасте падение? Это перелом шейки бедра, больницы, и не видать тогда Инге комнаты, как своих ушей! — А ты, собака кудлатая, ещё полай мне! В контору она пойдет. Сходила уже однажды, Ваню оговорила. Как только тебя ноги носят ещё! — Вера Петровна плюнула на побеленную соседскую дверь, опять выпятила вперед нижнюю челюсть, стала надувать шею. Дышать было трудно, но это пройдет, как только они с Людкой наконец сядут в электричку. — Люда! Да чтоб тебя черти унесли! Быстрее! — закричала Вера, пошла одеваться… Уже сидя на жестком сидении в вагоне поезда, Вера Петровна крепко задумалась. — А ну как и правда пойдет в жилконтору? А там новое руководство, не прикормленное… Так могут и отнять у нас с тобой комнатенку–то, а, Люд? Спишь что ли? Ну, тютя! Тут судьба твоя решается, а ты… Просыпайся! — хлопнула она девчонку по коленке. Люся, пригревшаяся, было, между стенкой вагона и рыхлым бабушкиным боком, задремавшая, вздрогнула, открыла глаза. За окном бежали куда–то назад, к городу, к злой Инге Романовне, поля. Над ними висел густой, молочно–желтый туман. Солнце едва проглядывало сквозь утреннюю дымку, поблескивала под мостом Пахра, лохматый пес лаял на лениво стоящую корову. Корова едва только водила хвостом туда–сюда, тоже смотря на солнце, как и Люся. — Ты чего, заболела? — обеспокоенно вскинулась Вера Петровна. — Удумай мне ещё! Кто мешки поволочет? Картоха сама себя не довезет. Ну! Дай лоб! Людочка послушно подставила свой лоб под теплую бабушкину руку. Сухая кожа немного царапалась, но пахла приятно — хлебом и жареной картошкой. Почему так пахли бабушкины руки, Люся не знала, просто помнила этот запах. И всегда вздыхала, когда его слышала… — Не заболела. Холодная. Так чего? А… — догадалась Вера Петровна, прищурилась. — Есть хочешь? Ну конечно! Как поспать, так ты первая, а как в дорогу бутербродов наделать, то–сё, так нет тебя! Ладно! Погоди. Вера Петровна встала, задевая сидящих с другого бока людей, стала копаться в авоське, которую подвесила на крючок, вынула оттуда завернутые в бумагу бутерброды. — Вот. Ешь. Молоко не взяла. Инга эта мне все мысли отбила. Пойдет она, конечно! Знаем мы! — опять раскипятилась бабушка, а Люда только кивала, с аппетитом поглощая бутерброды. — Уф, аж за ушами трещит! — кивнула смотрящим на них пассажирам Вера Петровна. — Молодой организьм, требует. Ешь, Людка! Наедай шею. А я покемарю… Теперь уже она, Вера, привалилась к внучке своим плечом, поелозила, устраиваясь поудобнее, и заснула моментально, как будто выключили её. Дышала ровно, мерно. Люся, быстро поев, тоже скукожилась, положила голову на бабушкину макушку, зажмурилась. А в черноте закрытых век все плыло куда–то назад, к страшной соседке Инге бельмо солнца. Потом оно пропало, растворилось в белой густой сметане. Люся тоже уснула… Вере Петровне снился большой просторный кабинет, сплошь красные ковры да дорожки, тяжелые, бархатные гардины, стол посередине кабинета в зеленом сукне, вокруг него стулья стоят, блестят орехового цвета лаком. На стульях сидят люди. Они вершат Люськину судьбу, а она, махонькая, пять лет всего, спряталась за бабу Веру и дышать боится. Вера чувствует в своей руке Людкину потную ладошку. — Не бойся, да не реви ты! — кидает назад Вера, а потом, перекрестившись мысленно, поднимает глаза на комиссию. Она, эта комиссия, сейчас скажет, имеет ли право Вера Петровна Попова, сирота и одинокая женщина, взять к себе на воспитание соседскую девочку, Люду, чья мать куда–то запропастилась и вот уже год не появляется. Вера смотрит жалобно, её подбородок дрожит, она готова упасть на колени перед этими людьми. А они в сомнении. — Не родственница вы ей, вот в чем дело! По закону… — начал председательствующий. — А по сердцу–то как? Лучше её забрать? Тут её дом, жизнь. А я пригляжу, уж будьте спокойны! — перебивает его Вера, начинает рассказывать, как люда любит её суп да оладушки, как им хорошо вдвоём. — Приглядеть — это за собакой можно, а тут ребенок! Документы нужны, разрешения! Нет. Извините, но нет! — хлопнул рукой по столу, как будто таракана пришиб, высокий худой мужчина. — Вы толкаете нас на нарушения, а под суд я не хочу! Вера заплакала, запищала и Люська… Под суд никто не пошел. Вера Петровна нашла «доводы», изыскала средства. Ей выдали бумагу о временной опеке девочки. Это была их с Люськой маленькая победа... Вера проснулась уставшая, измотанная, посмотрела в окно. Электричка подъезжала к Чехову. … — Уродилась картоха! Ой, уродилась! — радовалась Вера Петровна так, как будто жила опять в голодное время, и они всем детдомом пришли на делянку. Тогда и не знали, к чему вернутся — к урожаю или пустым грядкам. Если всё было хорошо, то воспитатели улыбались и раздавали детям вилы. Копали дети молча, сосредоточенно, вынимая каждый клубенек из земли, как драгоценность… Вера Петровна потрясла головой. Ни к чему сейчас все эти воспоминания. Зачем?! Работать надо. — Люда! Ну кто так выкапывает! Ты же все проткнешь! Ай, дай, я сама! Ты ботву прибери пока. — Гляди, Верка опять свою приживалку на работы вывела! — судачили соседи. — Ну а что ж… На себя ж работает. Пусть привыкает, всю жизнь ещё пахать, — ответил кто–то. — Хитрая Верка баба. Такое дело провернула, однако, — покачал головой сидящий на пустом деревянном ящике пожилой мужчина. — Может мне тоже кого удочерить? Манька, пойдешь ко мне во внучки, а? — подмигнул он копающейся в огороде соседке. — Да тьфу на тебя, дед Егор! Не было забот! Верка с этой девчонкой ещё наплачется. Молодежь сейчас пошла сумасбродная, дичью занимается. Как бы Вера Петровна не пострадала… — Мария воткнула в землю лопату, сняла перчатки, вытерла лоб. День разгуливался, припекало, туман сполз пониже, к реке, оставив пригорок чистым, звенящим от утренней росы. Вера ловко поддевала землю, вынимала клубни, счищала с них жирную, влажную землю, складывала урожай в мешок. — Ну, что у нас получается? Люська, сколько мешков? Эти два нам, этот Инге, за молчание, эти два продам. Посидим? Людмила! Я кому сказала, сядь и замри! Возится, возится, все сапоги в земле, сама будешь потом отчищать, сама, слышишь? Вот несносная девка свалилась на мою голову! А Люда гоняет по грядкам кузнечиков. Те рывками отскакивают от неё по бороздам, вжикают, сталкиваются в воздухе, опрокидываются на спину, глядя глазами–точками на девчонку. — Лови, лови. На ужин наловишь, приходи! — ворчит Вера Петровна. У неё опять ломит спину так, что не разогнуться, и жарко, и хочется пить, и дорога до города будет тяжелой, хорошо бы поймать машину, хоть бы до электрички довезли. Один мешок они возьмут сегодня, остальные помаленьку перетащат потом. Ничего, лишь бы опять в глазах не потемнело… — Людка! Да помоги же, не могу нести, рука отнимается! Ну что ты такая неловкая, прямо деревяшка какая–то! Садись, мешок меж ног поставь. Ну вот, порвала! Господи, ну что ты такая криворукая?! — ругалась Вера, пока искали место в электричке. Другие пассажиры с неприязнью смотрели на ввалившуюся внутрь, похожую на жабу женщину, и с жалостью — на Люсю. — Шпыняет её, совсем с ума сошла! Девчонка ж, ну куда ей мешок картошки. Еще бы капусту ей на спину положила! — шептала своей подруге женщина с букетиком астр. — Вот с такой жить… Наплачешься! Такая обзовет, даже не поморщится. Бедный ребенок! — вторила ей другая. — Бывают же на свете жабы! Что только не квакает! Ребенок, сразу видно, затюканный. И бьет, небось, девчонку–то! Таким ничего не стоит руку приложить… Пассажирки переглянулись, многозначительно подняли бровки. Людмила, сонная и вялая, совершенно равнодушная к тому, что говорит Вера Петровна, плюхнулась на скамейку, сунула, как велели, мешок под ноги, подождала, пока бабушка пристроится рядом, и тут же повалилась на неё плечом. — Умаялась? Ну подремли, ладно. До дома ещё потащишь, мне не сдюжить, — пробормотала Вера Петровна, вытянула вперед свои распухшие ноги, тоже как будто задремала… Ей стало плохо станции через три. Она захрипела и стала сползать со скамьи. — Бабушка! Ты чего?! — Люда выпрямилась, испуганно затрясла женщину за руку, но та не открывала глаз… …— Кем приходитесь? Документы какие–то на неё есть у вас? — в который раз спрашивал Людмилу высокий молодой врач, стянув с лица маску и стуча карандашом по листу бумаги. — Бабушка это моя. А что с ней? Документы? — Люда с силой потерла виски, как будто старалась вспомнить, куда бабушка засунула документы. — Дома всё. Я не знаю… — Плохо! — припечатал доктор. — Востряков! Ты что девчонку мучаешь? Тебя как зовут? Люда? Чай будешь? У меня булка калорийная есть, а? — кивнула комкающей в руках кончик мешка Люсе медсестра. — Не буду я чай. Мне надо картошку отнести. Это для Инги Романовны, нашей соседки. Иначе она на нас заявит. Вы понимаете? Отпустите нас, пожалуйста, а? Вы ей сделайте укол, и мы поедем. Бабушка не любит больниц, совершенно не переносит. Можно нам уехать? — Люда вскочила, беспокойно огляделась. — Не могу я вас отпустить. Вере Петровне придется полежать здесь, с сердцем не шутят. Тебя может кто–то забрать? — Востряков зевнул, закрыв рот рукой. — Сколько? Ну сколько лежать? — не отставала Людмила. — Неделю. Девочка, у неё сердце, а это долго… Да, Востряков? — положила медсестра руку доктору на плечо. — А меня Ниной зовут. Твоя бабушка спит пока, пойдем, я тебя покормлю. Люська подумала немного. — Ну давайте. Только денег у меня нет, я тогда потом вам привезу, хорошо? — сказала она тихо. — Вот ещё придумала! Деньги мне давать… Даже обидно. Пойдем, я даром детей кормлю. Вот так! Нина распахнула старенькую, со стеклянными вставками дверь. Та скрипнула, черканула по полу углом, ещё больше разодрав и без того рваный линолеум. Люда, грустно вздохнув, пошла за ней. Вот влипли они в историю… Сейчас начнут документы трясти, выяснять… Людмила переночевала с сестринской, утром позавтракала кашей, которую принесла всё та же Нина. — Там Вера Петровна твоя очнулась. Буянит, тебя требует, спрашивает, куда картошку дела. Ты бы сходила… — попросила она, глядя, как Люська с аппетитом уплетает второй бутерброд с сыром. — Сейчас схожу. Спасибо, всё было очень вкусно. Я потом посуду за собой помою. В какую палату мне? — В десятую. Люсь, ты только не обращай на неё внимания, она грубая из–за болезни своей… — Нине девчонку было очень жалко… — Ты где ходишь? Ты что меня тут бросила?! — затрубила Вера, как только девочка появилась в дверях. — Картоха где? Да застегни ты кофту, всё наружу! Тьфу! Люська, учти, пропадет урожай, я тебя выпорю. Нам… Нам… — Тут Вера вдруг поняла, что вся палата удивленно и даже осуждающе смотрит на неё, подозвала Люську поближе. — Нам надо Инге отдать, а то она опять шум поднимает. Ты же понимаешь? А ну быстро говори, куда дела картоху! Растяпа ты, Людка, как есть, чуча! — Помешалась совсем бабка! Вы чего на ребенка орете? Какое право имеете?! Детский труд хорош до какой–то степени. Да на вас надо заявить, куда следует. Вон, девочка вся сжалась! — возмущенно заговорили со всех сторон. — Главврача позовите! Немедленно позовите главврача. — Нет его, в район уехал, ремонт больнице выбивать, — пояснила уборщица, намывающая в палате пол. — Жаль. Но мы подождем! И всё ему расскажем! — строго подытожила выступление в защиту Люды молодая женщина у окошка. — Бабуль, ты есть будешь? Надо поесть… — шепнула Люся бабушке на ухо, та нехотя кивнула. — …Ну как ты даешь мне? Неудобно же! Вытри, не видишь, по подбородку течет! Люда, из тебя сиделка никакая! Погоди, что ты суёшь мне, я это ещё не проглотила. И кто это сварил? То ли манка, то ли склянка… — Вера Петровна ругалась на каждое Люськино движение, на каждый вздох, кряхтела и рычала, стараясь половчее уместиться на узкой больничной койке, но не получалось. — Да чтоб нас! — закричала она наконец, когда Людочка случайно пролила на её одеяло горячий чай. — Иди уже! Покормила, спасибо! Картоху найди, слышишь! Разиня! Люда встала, взяла тарелку, понесла мыть. — Жаба! Гадкая, противная жаба! И как только таких земля наша носит?! — шептала за Люсиной спиной Нина. — Бедная ты девочка! Всю жизнь такие унижения терпеть… Господи, ну как так можно, как же так допустили, чтобы девочка с такой ужасной бабушкой жила? А родители что? Где они? Ты только не плачь, слышишь? Не обращай внимания. А как только выздоровеет твоя бабушка, мы уж за тебя заступимся. Мы тебя отвоюем! — распиналась медсестра, наблюдая, как Люся моет в маленькой белой раковине Верину посуду. И вдруг девочкина спина, до этого сутулая, уставшая после вчерашней работы, разом выпрямилась, руки сами собой уперлись в бока. Людмила обернулась и строго, совсем по–взрослому посмотрела на причитающую женщину. — Баба Вера мне самый близкий и родной человек. Единственный мой родной человек, вам понятно? Не смейте, слышите, никогда не говорите про неё плохие вещи! Вы ничего не знаете, а судите. Это плохо! — Ишь ты! Какая резвая. И чем же она хороша? Тем, что тебя, девчонку, картошку заставляет таскать, или тем, что сейчас отчитывала тебя, как какая–то королева? — Нина сложила руки на груди, покачала головой. — Родной человек… Люда усмехнулась. — Баба Вера очень боится оказаться слабой. Тогда, если с ней что–то случится, меня отправят в детдом. Я же ей не родная. Отца у меня нет, а мама… Она ушла давно, мне пять лет было. — То есть как ушла? — не поняла Нина. — А вот так. Просто собрала чемодан и ушла. Я ей была не нужна, только деньги на меня тратить. За мной пришли, хотели в детский дом забирать, а баба Вера отстояла. Как? А я не знаю, как, пороги обивала, все свои украшения раздала, выкупила меня, и я теперь с ней. И комната у меня осталась, а то соседка наша, Инга, хотела комнатку для какого–то своего родственника забрать. Вот мы ей теперь за то, чтобы не претендовала, чтобы в жилконтору не ходила, даем продукты. Бабушка покупает, или вот, выращиваем, — Люда пнула ногой мешок. — И отдаем. Инга мою бабушку побаивается, вот и молчит. И мне всё равно, как баба Вера со мной разговаривает. Я у нее на руках росла, как внучка родная, она ради меня торговала незнамо чем, только бы мне одежду покупать, продукты хорошие. Да, она грубая, всем это не нравится. Но это от усталости. И… И от того, что она сама детдомовская… Вы не знаете, какая она хорошая, вы её не видели. А я её люблю. В семь лет, когда я пошла в школу, мне всё казалось, что мама должна вернуться, ведь я учусь хорошо, у меня пятерки. И я ждала мать на Новый год. Баба Вера сшила мне шубку, как у Снегурочки, валеночки белые нашла, я так ждала… Мама не приехала, и баба Вера плакала вместе со мной всю ночь. Я не знаю, почему мама ушла, почему меня бросила, но если сейчас и баба Вера… Если она… Если… Я не выдержу. Я просто не смогу без неё… Понимаете? И она не жаба! Она самый лучший человек на земле! А вы не знаете, так и не говорите! Людин голос сорвался на писк, она зажмурилась, обхватила себя руками. Плакать нельзя, бабушка всегда ругается, если Люська плачет по пустякам, но не плакать почему–то не получается… Нина пробурчала извинения, сама расплакалась. Странная Люська, очень странная! Совсем ещё ребенок, а ведь взрослые у неё мысли и поступки взрослые. И людей она понимает, умеет прощать мелкое ради чего–то большого, доброго, действительно светлого… …Веру Петровну выписали через пять дней. Востряков вызвался лично отвези их домой, положил в багажник картошку, Нина напекла пирогов, смущенно сунула их в руки Люсе. — Не надо! Совсем не нужно это! — отнекивалась девочка, поглядывала на бледную, обессилевшую бабу Веру. — Нужно. Дома чаем бабушку напои, накорми, и отдыхайте. — Нина не стала даже слушать эти возражения. — И вот ещё что: если чем надо помочь, ты позвони, вот номер, я на бумажке написала. Я приеду. Вера Петровна! — Медсестра обернулась к пациентке. — Выздоравливайте. И… И спасибо вам за Люсю. Вы большой души человек! Вера Петровна сердито поглядела на Люську, потом поджала губы. — Рассказала? Ты бы ещё по радио объявила! Вечно меня в краску вгоняешь! Что ты там наболтала, что нас на личном транспорте везут, а? Ты наболтала лишнего, Люда, язык у тебя, как помело, и вообще… Но тут Вера вдруг замолчала, осторожно подошла к Нине, раскинула свои ручищи, обняла медсестру. — Да пустяки всё это. Ну правда! Велика ли заслуга — девчонку приютить?! Вырастить бы успеть, не уйти раньше… Выпустив Нину из своих объятий, Вера Петровна подмигнула ей, залезла в машину и закрыла глаза. В её голове уже роились мысли о четырех оставшихся в сарае мешках картошки, о том, что там опять затеяла Инга Романовна, чем кормить завтра Люську, и стоит ли купить ей коньки… Соседка с первого этажа отдает почти даром, а Люда очень хотела именно такие — беленькие, фигурные, как у спортсменов в телевизоре. — Бабуль, тебе плохо? — тревожно погладила её по плечу Люся. Бабушка никогда так долго не молчала. Она всегда либо ругалась, либо рассуждала вслух. — Ну вот! Что ты за наказание, а?! Сбила с мысли! Вот о чем я думала? О чем? — недовольно дернулась Вера Петровна, тяжело вздохнула. — Люська, Люська… — тихо добавила она, поцеловала внучку в лоб. — Хорошо всё, задумалась просто. Да чего ты ревешь?! Ну вот, у меня вся кофта теперь мокрая! Людмила, ты мне это брось, слышишь? Перестань сейчас же! Ты несносная, ясно тебе? Совершенно невозможная моя самая любимая девочка! Господи, за что мне всё это… Она всё говорила и говорила, а Люська, увидев свою бабу Веру прежней, успокоилась. Пока они вместе, ничего не страшно, и впереди у них только хорошее. И пироги в бумажном пакете пахнут малиной, и мелькают за окошком всё те же поля и дачные домики, и клонит в сон… Люся пристроилась на бабушкином плече, закрыла глаза, засопела. Вера Петровна улыбнулась: приятно быть любимой, кому–то нужной, единственной. Хорошо, что она тогда Люську «отстояла», выбила на себя документы, не сдалась! Много впереди забот, волнений, но ради Люськи можно и ещё повоевать! Никакого здоровья не жалко! А к этой Елене Андреевне, врачихе участковой, надо всё же сходить. Надо… Автор: Зюзинские истории.

Девять лет назад она была беременна, всё было хорошо, до тех пор, пока не началось кровотечение. Скорая долго не приезжала, муж был в командировке. Отслойка плаценты. Спасти ребёнка не удалось, как и матку. Сложный случай. Ирина была сама не своя от горя. Шесть месяцев беременности, и тут такое… Да ещё и родить больше не сможет. Трагедия. Муж утешал как мог. Предлагал взять ребёнка из детдома. Но она не могла, не хотела. Боялась. Предлагала даже разойтись, чтобы муж нашёл другую женщину, которая сможет осчастливить его малышом. Отказался. Говорил, что любит её, и переживёт отсутствие детей. И вот теперь Ирина осталась одна. С матерью были натянутые отношения, для неё существовал только любимый сын, а Ирина всегда была нелюбимым ребёнком. Знала и чувствовала это. Свекровь была ей ближе матери. Называла Иринушкой, жалела и всегда была рада её видеть. С Николаем познакомила подруга. Он ей сразу не понравился. Высокий, худой, угрюмый. Вызвался проводить до дома. Оказалось, что он вовсе не такой, каким она его представляла. Добрый, открытий, с юмором. Через полгода поженились. Квартиру купили сами, Николай несколько лет ездил работать вахтовым методом и успел насобирать нужную сумму до свадьбы. Жили хорошо, дружно. Слышали и понимали друг друга. И теперь было так одиноко одной коротать длинные вечера. Хорошо хоть была работа, хоть и нервная, но зато отвлекала от грустных мыслей. Каждое воскресенье Ирина ходила на кладбище, рассказывала Коле, что произошло за неделю. Ей было легче на душе, казалось, будто муж слышит её и поддерживает. Иногда снился, они гуляли, смеялись, он был молодой и красивый… И вот Ирина снова сидит на скамье возле могилки. С фотографии на кресте на неё смотрит любимый Коля. Строгий такой, в пиджаке и белой рубашке. На документы фотографировался, других качественных фотографий не нашлось. — К маме твоей заходила, Коль. Всё хорошо у них, Светочка в первый класс пошла, племяшка твоя. И даже влюбилась уже, представляешь… Умора. Жалко, что у нас не получилось… Не смогла я доченьку нашу доносить… Я так мечтала стать мамой. Но что уж теперь… Ирина тяжело вздохнула, смахнув накатившую слезу. — Тётя, не плачьте, у вас будет дочка, — вдруг раздался детский голосок. Ирина обернулась, и увидела девочку лет семи с игрушечным мишкой в руках. Невысокая, светлые кудрявые волосики, в клетчатом платье с длинными рукавами. Она стояла недалеко от могилы мужа. — Ой, девочка… Ты откуда здесь? Где твои родители? — Ирина смотрела по сторонам, но никого не видела. Откуда она появилась? — Да я отошла ненадолго. Мне скучно здесь. Вот и хожу среди могил. Я не одна, видите, это мой друг Винни. Мы всегда вместе с ним. — Ты не заблудишься тут? Не надо одной ходить, а то всяких людей хватает… А почему ты решила, что у меня дочка будет? К сожалению, это невозможно… — А вот и нет. Возможно. Вы только верьте мне. Уже всё решено. А мужу вашему хорошо, он с дядей Толей вместе, помогают там людям… Ирина удивлённо слушала эту странную девочку. Откуда она может знать, хорошо там мужу или нет? И дядю Толю назвала… Действительно, незадолго до гибели мужа, умер его дядька Анатолий, с которым они дружили, ездили на рыбалку, играли в нарды. Почему она назвала его имя? Странно как-то. И дочка… Откуда ей взяться?! Наверное, у девочки бурная фантазия, придумывает на ходу. Решила так утешить. У Ирины зазвонил телефон. Она полезла за ним в сумку, ответила на звонок. Подруга. Обернулась — а девочки уже нет. Убежала… Этой же ночью Ирине приснился муж, и его дядька Анатолий. Они улыбались молча, и махали ей рукой из-за деревянного низкого забора белого цвета. Она хотела зайти к ним, но не получалось. Потом она проснулась. Как это понимать? Вот подумала вчера о дяде Толе, и приснился. Игры разума… Прошло несколько месяцев. Ирина смирилась с утратой мужа, привыкла, что его нет и уже никогда не будет. Она испытывала грусть, но старалась не впадать в уныние. Как-то она шла мимо дома подруги, и решила зайти в гости, без приглашения. Ноги сами несли к подъезду. — Ой, Иришка, заходи! У нас тут такое… Представляешь, у мужа в аварии погиб брат двоюродный, с женой вместе. Скорость превысили сильно и на встречку вынесло. Сынок у них остался, Ромка, четыре годика. Его теперь деть некуда. Мать мальчика сирота была, у брата тоже нет никого. Мать его больная лежит, отчим ухаживает, куда им ещё ребёнка. Короче, нам спихнули пока. В детский дом оформлять надо теперь. Вот же свалилось на нашу голову счастье такое… Мы забрать не можем. Да и не хотим, честно говоря. Сами ютимся с двумя детьми, в долгах все… Садись, чаю попьём. — Наташ, жалко как мальчика, сирота теперь… Вот же горе какое… Вдруг из комнаты вышел мальчик. С глазами полными слёз. В руках он держал игрушечного маленького человека-паука без ноги. — Тётя Наташа, а маме с папой хорошо на небе? Им не больно? — Не больно, Ромочка! Иди, играй… — Тут вот нога отвалилась у человека — паука… Сломалась… И мальчик в голос заплакал, слёзы крупными каплями стекали по лицу. — Господи, ну что мне с тобой делать… Плачет целыми днями по разным поводам. Психика видать нездоровая, ещё и родителей потерял… И жилья не осталось пацану, они с родителями жили. Ирина с жалостью смотрела на ребёнка. Как же ему тяжело… Остался один, живёт в чужом доме, с незнакомыми людьми… Ещё и в детский дом попадёт теперь… — Ну вот зачем мне эти проблемы, Ир? Своих хватает. Ничего, в детских домах дисциплина зато, и кормят хорошо. Не пропадёт. Я по телевизору видела, как там хорошо деткам. — Наташ, да как может быть хорошо в детском доме? Ты о чём? Тем более он рос в семье. Неужели нельзя что-то придумать, чтобы не отдавать его. Жалко ведь… Вся судьба наперекосяк пойдёт. — Такая умная ты. Детей нет, вот и говоришь так. А у меня двое пацанов уже есть. Все нервы вымотали. Не нужен мне чужой ребёнок. Я сто раз пожалела, что вообще родила. Даже завидую тебе немного. Никаких проблем, живёшь в своё удовольствие… Ирину покоробили слова подруги. Нашла чему завидовать. Общаться с ней перехотелось. — Не дай Бог тебе такого счастья, как у меня. Я пойду уже. Ирина вышла из квартиры с тяжёлым сердцем. Зря зашла. Столько негатива. Ещё и мальчик этот душу разбередил… Всю ночь Ирина ворочалась. История Ромы не давала ей покоя. Такой милый мальчуган, тёмные кудряшки, голубые глаза, какая жизнь его ждёт в детском доме… И вдруг её осенило. Она заберёт его! И станет ему мамой! Жилплощадь и доход позволяют, не должны отказать службы… И вот Ирина стала законным опекуном мальчика. Оборудовала детскую комнату, купила всё необходимое. Её квартира наполнилась детским смехом. Свекровь была рада такому событию, приглашала в гости, и сама приходила изредка. В отличие от мамы. Та покрутила у виска, обозвав глупой… Но Ирине было неважно её мнение. Она сама решит, как жить. Рома быстро привык к ней, и вскоре начал называть мамой. Ирина полюбила мальчика, и таяла, когда он обнимал её тонкими ручонками и называл мамулей. Какое же это счастье… Пролетел год. У Ирины появился смысл жизни, и она снова научилась радоваться и улыбаться. Этот мальчик вдохнул в неё искру жизни. Они любили гулять в парке, ходить в кинотеатр, на аттракционы. Им было хорошо вместе. И главное, они были не одиноки, и так нужны друг другу… — Вот, Коля, пришли с Ромкой к тебе. У нас всё хорошо, Рому хвалят, учит английский, ходит на танцы. Есть чем заняться… Пока Ирина говорила, Рома отошёл в сторону. — Мам, а я девочку видел, с мишкой. Она сказала что нам пора сейчас уходить. Идти к выходу. Ирина смутилась. Опять девочка с мишкой. Но она никого не заметила… Странно. И почему уходить надо? — Да я уже всё, Ромочка, пойдём, ужин готовить пора… Выходя из кладбища, Ирина заметила идущего рядом мужчину. — Шустрый у вас сынок, — заметил он с улыбкой, наблюдая как Рома бежит вприпрыжку. — Да, есть такое… Любит бегать и прыгать. — Я сам такой был, — мужчина начал вспоминать детство, и Ирина с интересом слушала его. Приятный голос, да и сам тоже. Высокий, худощавый, чем-то на Колю похож. — Извините за наглость, но спрошу. Вы замужем? — неожиданно спросил он. — Была. К сожалению, муж погиб. Мы от него идём… — Простите… А можно мне ваш номер телефона взять? Я совсем разучился знакомиться с женщинами… Несколько лет ухаживал за больным отцом, умер недавно, мамы нет, умерла от онкологии, женат не был, детей нет. Вот наверстываю упущенное. А вы мне сразу понравились, скажу честно… Меня Алексей зовут. А вас? Ирина дала номер. Почему бы и нет? Ведь жизнь продолжается… И вот они с Алексеем уже ведут Ромку в первый класс. Всё как-то само сложилось. Рома с Алексеем сразу поладили. И когда Ирина, смущаясь, сказала сыну, что выходит замуж, и что они теперь будут жить вместе, тот искренне обрадовался. Свекровь тоже одобрила её выбор. — Иринушка, и правильно! Ты молодая ещё, надо жить дальше, и Ромке отец нужен… Решили жить в квартире Алексея, три комнаты, и в центре города. А квартиру Ирины сдавали квартирантам. — Ир, а ты не думала, что мы можем иметь своего ребёнка? — как-то спросил Алексей Ирину. Она с удивлением посмотрела на него. — Каким образом, Лёш? У меня матки нет… — Можно суррогатную маму найти. Сейчас это не проблема, было бы, желание и деньги… — Никогда не думала об этом. Да и старая я наверное, уже. Тридцать шесть лет всё-таки. И деньги немалые нужны… — Деньги у меня есть. Можно ведь попробовать, что скажешь? — Ну не знаю. Странно всё это. Да и есть Ромка у нас… — Но ты ведь всегда мечтала о дочке, и если есть хоть единственный шанс, почему бы не попробовать? Мы станем родителями двоих детей… Ирина задумалась. А ведь это действительно единственный способ в её случае… Они сходили на консультацию и решили попробовать. Обратились в клинику, которая занималась подбором суррогатных мам, и всеми дальнейшими процедурами. Судьба им благоволила, всё получилось. Эмбрион прижился, и через девять месяцев у них родилась дочь. Ну и пусть её выносила другая женщина, но генетически это был их ребёнок. — Мама, когда Полина подрастёт, я буду защищать её, и учить всему. Я ведь старший брат, — с гордостью говорил Рома, держа маленькую сестрёнку на руках. — Конечно, сынок, одна надежда на тебя, — с улыбкой отвечала Ирина. Она не могла поверить в своё счастье. Ещё недавно ей казалось, что жизнь окончена, никакого просвета. А теперь у неё есть муж и двое детей. Это ли не счастье… Как-то она оставила детей с мужем и приехала на кладбище. — Коля, помолись там за нас, чтобы всё хорошо было. Я так счастлива… На могилку, расположенную недалеко, села красивая птичка и начала петь. Ирина залюбовалась ей и обратила внимание на памятник с фотографией. Увидев, кто там изображён, она вздрогнула. Это была та самая девочка с игрушечным мишкой… В том же платье, в котором она её видела и с той же игрушкой в руках. Ирина подошла ближе и прочитала имя девочки — Ульяна. Умерла через четыре месяца после Коли… Получается, она видела её призрак. Видимо, душа ещё была здесь и решила явиться ей, чтобы утешить. А ведь она говорила, что будет дочка, а Ирина не поверила. И ещё она сказала тогда, что всё решено. Значит, она знала заранее, чудеса, да и только… И про Колю говорила, значит ему там хорошо… И почему она раньше не видела эту могилку? Странно это всё и непонятно. Но, чудеса случаются, ведь всё сбылось, что она предсказала тогда. И Рома видел её и сказал, что пора уходить. Ведь в тот день она встретила Алексея на выходе. Всё было предопределено… Ирина решила, что купит плюшевого медведя и принесёт в следующий раз девочке на могилку, чтобы отблагодарить как-то. И никому никогда не расскажет об их разговоре. Это будет их секрет. А пока, ей пора домой. К мужу и детям. Жить свою счастливую жизнь… (Автор «Заметки оптимистки»)

– Знакомьтесь, – говорил он каждому встречному. – Мой сын Юрий. Все знали, что детей у профессора нет, и удивлялись такому повороту. В особенности было любопытно, как восприняла новость его жена Анфиса, кто-то даже поговаривал, что сын этот рождён в их законном браке и был сдан в детский дом в младенческом возрасте, а теперь вот принят обратно. Но они ошибались, конечно. Сорокатрёхлетняя Анфиса, много лет скучавшая в окружении кустовых роз, внезапно начала бегать по утрам и носить обтягивающие легинсы. Все, кроме профессора, быстро смекнули, что к чему и разделились на два лагеря: одни сочувствовали бедняге, который решил сделать доброе дело и признать незаконнорождённого сына, а получил нож в спину, другие восхищались помолодевшей Анфисой, которая умудрилась охмурить пасынка. Впрочем, ставок на продолжение истории никто не делал: ясно же было, что молодой потешится и сбежит, зато Анфисе будет что вспоминать на старости лет. – Я бы тоже выбрала молодого красавчика, а не старика с лысиной, – сказала как-то Анна Ивановна, местная законодательница моды, которая первая стала носить молодёжные кроксы и рваные джинсы. – Но что она о себе думает: возраст-то уже не для того, чтобы романы крутить! Вера, которой недавно исполнилось пятьдесят два, не считала Анфису старой, и хотя шашней с юным отпрыском не одобряла, была рада, когда в один прекрасный день Анфиса гордо собрала вещи и удалилась вместе с Юрочкой. А потом ещё и на развод подала, отсудив у мужа половину дома. Сосед Вере никогда не нравился: он терпеть не мог животных, расставлял на своём участке капканы, в которые попадались наивные кошки, и подмешивал яд в куски мяса, выкладывая их вдоль своего забора. Несколько раз жители посёлка писали жалобы на Николая Ефимовича, но так как с поличным его не поймали, то и сделать ничего было нельзя. – Здравствуй, Верочка, – произнёс её второй муж Боря, когда она открыла ранним утром дверь, удивляясь, кому приспичило прийти в такую рань. Вообще-то, к Вере вообще никто не приходил без предупреждения, а если кто и мог, то подружка Тося, но с ней она перестала общаться после того, как Тося не встретила её в аэропорту. Вера всю жизнь ото всех сбегала: от подруг, мужей, работодателей. Ей казалось, что никто её достаточно не ценит, а раз так, то нечего размениваться, найдутся те, кто сможет понять, какое сокровище им досталось. От Бори она ушла после того, как узнала, что он общается с соседкой сестры. Боря всю жизнь занимался отделкой квартир, и сестра Бори, купив квартиру в ипотеку, убитую и обезображенную, попросила его привести квартиру в божеский вид. Вере и так не нравилось, что Боря делает это бесплатно, сестра только за материалы платила, так ещё и эта соседка. Вера как раз ужинала с Борей, когда у него зазвонил телефон. Он взял трубку, и Вера услышала женский голос, но сами слова не расслышала. – Кто это был? – спросила она у мужа. – Соседка Викина, Света. Попросила лампочку вкрутить. – А что, сама она лампочки не умеет вкручивать? – Видимо, не умеет. – И что же она раньше делала? – Понятия не имею. Верочка, ну чего ты привязалась? – И сколько лет этой соседке? – Тридцать девять. Самой Верочке тогда было сорок пять. – Так, значит... А что у тебя жена есть, она в курсе? Когда Боря занимался ремонтом, обручальное кольцо он снимал. – Зачем? – удивился Боря. – Ей-то какая разница? Конечно, Вера не сразу подала на развод, несколько месяцев оценивала заинтересованность мужа в отношениях, и в итоге сделала вывод, что он к ней остыл. А раз так, то и ей это не нужно. И вот он стоит на пороге и смотрит на неё так, словно сегодня Новый год, а он Дед Мороз с мешком подарков. – Чего надо? – грубо спросила Вера, почему-то сразу думая про старый халат, который зачем-то нацепила, про непрокрашенную седину (раньше её красила Тося, чужим людям Вера не могла доверить свои волосы) и морщины, которых, конечно, стало гораздо больше со дня их последней встречи. После Бори она успела побывать ещё раз замужем, и на этот раз сбегать не пришлось: муж умер год назад, оставшись в памяти Веры самым лучшим из трёх. – Я твой новый сосед, – сообщил Боря. – Увидел на сайте, что Николай дом продаёт, и подумал: вот это да, я же как раз дом хотел купить, надоело в каменных джунглях, как говорится... Вера захлопнула дверь перед его носом, давая понять, что продолжения разговора не будет. Это он чего удумал: после всего, что было, они смогут стать добрыми друзьями? На следующий день она обнаружила на своём крыльце ведро. А в ведре красные розы, те самые, кустовые, которые Анфиса выращивала. Вера проигнорировала и ведро, и розы, и они грустно увядали на её крыльце, пока их не сдуло порывом ветра, усыпав лепестками участок. На другой день ведро снова стояло на крыльце, на этот раз с белыми розами. Что это значит? Может, он, наконец, осознал, какое сокровище потерял? Это было приятно, но, может, Вере только кажется? Обсудить было не с кем, и в сотый раз за эти полгода она пожалела, что поссорилась с Тосей. Они и не ссорились, в общем-то. Вера просто перестала отвечать на её звонки, а когда Тося пришла, не открыла дверь, притворилась, что спит или её нет дома. Тося приходила ещё раз, и на этом всё. Не так уж сильно Вера была ей нужна, получается. И в аэропорту тогда не встретила, а Вера же ей намекала, что и денег на такси совсем нет, и чемодан тяжёлый, и прилетает она ночью. Летала Вера к сыну, который зачем-то переехал в Калининград, говорил, что там море и славный климат, но на самом деле, как подозревала Вера, просто устал от её опеки. Понятно, что он в свои двадцать семь считал себя взрослым, но какой он взрослый? Вон она прилетела и увидела, что вместо штор у него жалюзи, а эта пигалица его даже не потрудилась купить и повесить. Пришлось всё самой делать, а они ещё и обиделись, дескать, цвет не такой. Нормальный цвет, нечего придираться. Когда розы появились на крыльце в третий раз, Вера сдалась. Она испекла пирог и пошла к Тосе. Та открыла дверь, посмотрела на пирог в руках Веры и спросила: – Там стрихнин? Вера рассмеялась. – Хочешь, я сама первый кусок съем? – Хочу. Тося сварила кофе в турке, и его густой аромат наполнил кухню, напоминая Вере о тех приятных часах, которые она провела здесь, сплетничая с подружкой. – Так и будешь молчать? – Тось... Боря Комаровский дом купил. – Я в курсе. – Правда? – Встретила его в магазине. И что? В тебе всколыхнулись старые чувства? Вера поморщилась. – Да не во мне дело. Он мне это. Розы в ведре приносит. – Розы? В ведре? Тося даже очки приподняла, словно они мешали ей правильно интерпретировать слова подруги. – Ну да. Анфиса которые выращивала. Ты же знаешь, там целый цветник. Он их срезает, ставит в ведро и приносит мне на крыльцо. – И дальше что? – Дальше ничего – И не записки? – Ни записки. Тося подошла к шкафу. – Нам нужно что-то покрепче кофе, – заключила она. У Веры аж слёзы на глазах выступили: она и забыла, какой понимающей бывает Тося. Когда с обсуждением Бори было покончено, Тося резко отодвинула от себя пустую тарелку (она съела три куска пирога, всегда любила Верину стряпню) и сказала: – А теперь давай начистоту: что это были за выкрутасы? Если бы Алексей не был погребён в земле, я бы подумала, что ты приревновала, больше никаких объяснений твоим странным поступкам я не вижу. Вера насупилась и призналась: – Ты меня в аэропорту не встретила. – Что? Тося выглядела такой ошарашенной, что Вера даже засомневалась: может, ей приснилось всё это — и полёт к сыну, и разговор с подругой? – Ну, когда я из Калининграда летела. – Но ты же не просила! – Я думала, ты сама поймёшь. Подруга вздохнула, налила им ещё по одной стопке и строгим голосом произнесла: – Знаешь, что? Я вот всю жизнь молчала, а сейчас скажу. Вера, ты не пробовала говорить с людьми? Спрашивать, просить, объяснять? Ты могла бы сказать Боре, что тебе неприятно, что он флиртует с соседкой, а не подавать сразу на развод: нормальный ведь мужик, и не женился больше ни на ком, видимо, тебя ждал, старую клячу. У сына могла спросить, нужны ли ему твои шторы? Мне сказать, чтобы я в аэропорт за тобой приехала? Хотя, знаешь, не ближний свет туда ночью тащиться. Язык тебе для чего, Вера? Даже боюсь спрашивать, что у тебя по русскому языку и литературе в школе было. – Пятёрки, – обиделась Вера. Но над словами Тоси задумалась. И правда, почему она никогда не говорит? Не спрашивает, не просит, не объясняет? Потому что это ниже её достоинства, вот почему. Но что-то здесь было не так, и Вера это понимала. – Ладно, Тось, прости. Забыли? – Забыли. Хмель не полностью выветрился, когда Вера подошла к своему дому. И внезапно она решилась: повернула и прошла к соседнему дому, хотя Бори вполне могло и не быть, она видела, что он на машине уезжает и приезжает, видимо, на работу ездит, это ей после оставленного мужем наследства работать не нужно, и всё, чем она сейчас занимается, это пишет статьи для женского сайта и модерирует форум за смешные деньги. Машина Бори была на месте. Пока решимость не выветрилась, она постучалась в дверь. Боря вышел в одних трениках, руки у него были в перчатках, измазанные краской. Увидев Веру, он улыбнулся. – А я тут ремонт затеял, – проговорил он. Вера смотрела строго. – Объясни, что всё это значит? – Что? – не понял Боря. – Дом этот. Розы. Ты что, сойтись опять хочешь? Улыбка на лице Бори слегка поугасла, и Вера испугалась: какая она дура, сама всё придумала, нет, зря она пришла, нужно... – Не знаю, – ответил Боря. – Я надеялся, что ты изменилась. Повзрослела. Если так, то хочу. Вера вздёрнула нос. – Я давно взрослая. – Не думаю. Они молча смотрели друг на друга. Наконец, Вера сказала: – Я сегодня пирог испекла, но Тоска весь съела. Знаешь же её, такая обжора. Я пойду другой испеку. Заходи на чай. Развернулась и пошла к своему дому, боясь услышать отказ. Но Боря крикнул: – Замётано! На крыльце стояло ведро с розами. Они немного подвяли, но были все ещё прекрасны. Вера взяла ведро и занесла его в дом. Автор: Здравствуй, грусть!

Чтобы продолжить род, было решено записать Пашу на фамилию матери. Нину, такое объяснение вполне удовлетворило, примазываться к славе именитого свёкра она не собиралась, строили с Пашей свою семью, жили тихонечко. Конечно, Николай Павлович очень помогал материально, но Нина с Пашей никогда не злоупотребляли этим. Николай Павлович был глыбой, Нина, всегда его немного стеснялась, он был очень известным человеком, а Нина простым обывателем. Более близко она общалась со свекровью, та была простой женщиной и со стороны если посмотреть, то сильно отличалась от жён коллег Николая Павловича. Николай Павлович, обожал свою Симочку, просто надышаться не мог, когда она заболела, поднял на ноги всех врачей, обращался во все клиники и смог продлить на пять лет прибывание своей Симочки рядом. Когда стало совсем плохо, Серафима Яковлевна попросила мужа отпустить её. -А, как же я, Сима...на кого ты меня оставляешь? -Я устала, Николенька, ах, как я устала...Пожалей ты меня, милый...Отпусти, давай оставшееся время проживём счастливо. Николай Павлович не хотел сдаваться, что -то делал за спиной у Серафимы Яковлевны, но...все разводили руками... И тогда, он успокоился, но не сдался, посылая нет- нет, анализы своей Симочки... Нина обещала свекрови следить за Николаем Павловичем. Глотая слёзы, обещала. -Нинуша, - говорит свекровь, - я хочу тебе сказать, не осуждай меня...прошу... Я ведь женила Николеньку на себе, да-да, вот такая у меня любовь безумная была, Нина... Я без него дышать не могла, а он и не смотрел в мою сторону ну ты представь только — красавец, умница, весельчак, там просто...небожитель...и я простая девчонка да и с внешностью мне...в общем-то не повезло чего уж там, всё я, Ниночка, боялась что родится дочь и будет похожа на меня. Паша -то, ишь ты, обычным родился, не в отца... -Ну, что вы, Серафима Яковлевна, Пашка самый красивый, самый лучший, да он... -Спасибо тебе, детка, за то, что так ценишь и любишь моего сына, спасибо за внука Мишеньку...Я знаю ты не оставишь Николеньку...Думала до самой старости, до самого последнего вздоха вместе будем, а видишь как... У Николая была девушка, красавица Вероника, волоокая причёска, губки, туфельки, рост, ровные белые зубы... Ах, Нина...какой они были парой если бы ты видела, а как возьмутся танцевать, как она это выделывала...вот так, вот так...будто на шарнирах вся, умна, красива, всё при ней... Она, какая- то художница была, ей пророчили большое будущее...Какой-то большой художник известный именитый, я к сожалению не разбираюсь в этом, так вот он похвали её работы. Они тогда все так восторгались этим, мол, вот сам***не остался равнодушным, да...Вот так... А тут я из заштатного городка, с такой же внешностью, без единого шанса быть замеченной и принятой в свой круг этими небожителями, вдруг я оказываюсь рядом с ним... Я попала туда случайно, шли с подружкой по улице, мимо какого-то здания, глазели по сторонам на крыльце стоял не совсем трезвый парень, подошёл к нам познакомится и позвал внутрь. В общем-то, две глупые провинциалки, зачем -то пошли непонятно куда, непонятно с кем... Тот молодой человек, икнув растворился в толпе, а мы остались...так, Нинуша, я узнала другой мир...Мир из которого уходить не захотела и не из-за каких-то, недоступных мне материальных благ, нет... Я увидела его, Нина, мне показалось...что он и есть мой смысл жизни...Я не замечала ничего вокруг, я смотрела только на него, я подумала, что мы знакомы давно- давно... Кстати, мне об этом и Николенька сказал, спустя годы, что всегда ему казалось будто в другой жизни, были вместе. Нина...вышла я оттуда, как во сне и начала всяческими способами искать встречи с Николенькой, и однажды мы встретились, совсем неожиданно. Он налетел на меня, в прямом смысле слова, я содрала колено, он наклонился надо мной, очень извинялся и знаешь, чисто из вежливости, предложил мне...прокатиться на карусели. Принял меня за подростка. Он ждал ту красивую художницу, постоянно отвлекался, а я млела от счастья и не замолкая болтала. Я потом, часто стала встречать его, всегда первая махала ему рукой и улыбалась. Постепенно, он привык меня везде видеть, а я много читала, узнавала, что-то новое, чтобы соответствовать ему. Однажды, мы оказались в одной команде отправляющейся сплавляться, мне доставило большого труда туда попасть. Не буду тебя утомлять описанием всего... Мы были вместе всё это время, мы сблизились, очень... А потом...он метался, к той и ко мне... Когда я поняла, что не одна я уехала, Нина...У него было время на подумать, а я уехала и не сказала ему, что жду ребёнка. Это было бы нечестно по отношению к той...другой у меня был бы перевес. Он приехал к нам когда Паше было девять месяцев. Сначала даже и не понял, что Паша его сын... А потом...потом он нас забрал да, представляешь, к себе...Он хотел записать Пашу на себя, но...это правда что Паша, последний представитель моей девичьей фамилии. Да мы не графы и не князья какие-то там, но мои предки достойные люди и они заслуживают чтобы о них помнили. У Николеньки же есть два брата, его фамилия не прервётся, благодаря племянникам...Вот получается что я женила его на себе, ведь он приехал сказать мне, чтобы не ждала... Что он уходит к той...художнице. Жизнь, Нинуша очень сложная такая штука. Я тебе скажу, никогда за всю жизнь Николай Павлович не дал мне усомниться в себе, понимаешь! Берегите его...мне кажется всё же ему было бы лучше с той с художницей... -Нет, Серафима Яковлевна, Николаю Яковлевичу было и есть, лучше всего с вами...Это видно со стороны так, что...по этому поводу даже не переживайте... -Думаешь? -Конечно... Нина никому не рассказала про то что ей доверила свекровь, зачем? Пусть это остается в памяти Нины и свёкра. Ведь, у каждого своя память. Николай Павлович только месяц, как живёт с ними и то, еле уговорили не хотел быть помехой и обузой. Когда Нина объяснила ему, что так она будет спокойнее, что он сыт и... -Не сошёл с ума и не натворил никаких дел, так? - засмеялся свёкор и согласился с доводами Нины. И вот уже какой раз он долго стоит у зеркала, а потом уходит... Нина...решила проследить. Ну да пожилой человек. Он сидел на скамейке в парке и читал газету. Нина уже собиралась уходить, когда он окликнул её. -Ниночка, идите сюда погодка просто прелесть дела ваши все переделаны идите ну что вы там стоите... Как же Нине стало стыдно...Она начала бормотать, что шла мимо... Он рассказывал Нине про своё детство, юность про художницу Веронику, особым пунктом стояли воспоминания о Симочке... Нина с тех пор так ждала этих прогулок они очень сдружились с Николаем Павловичем. -Нинуша, я знаю так тебя звала Симочка, что она тебе сказала? Напоследок. -Просила беречь вас... -Знаешь...я знал что у неё есть ребёнок, но...я почему -то не подумал что это мой сын...Я поехал, чтобы убедиться что мы не нужны друг другу, а когда увидел её такую маленькую, такую беззащитную, стирающую эти ползунки в корыте... Я понял, что один я не уеду. А потом я увидел сына то что это мой сын, я понял сразу, а он увидев меня засмеялся беззубым ртом... Это мои воспоминания я сижу на этой скамейке, где мы сидели с Симой первый раз...Вооон там, были аттракционы...на которых я катал Симочку и ждал другую. Обладать той, другой был охотничий инстинкт, любить Симочку было великим счастьем, Нинуша... Я сижу здесь и перебираю в памяти наши с ней дни...Я счастлив, что у меня была моя Сима. -Она очень любила вас. -Я знаю, я тоже любил и люблю её, да только, - он засмеялся, - ей иногда надо было подтверждение, не верила до конца моя Серафима... Я верю, мы пришли с ней сюда из одного места, нашли друг друга здесь и уйдём туда же...Она меня там дождётся... Нина часто вспоминает историю любви этих таких разных внешне, но таких близких и родных по духу людей. Хоть бы Мише повезло, думает Нина, глядя на сына, так похожего на своего деда. Пусть он будет таким же достойным, как дедушка и найдёт свою Серафиму... ( Автор Мавридика д.)

Девушка осталась в поле одна. Ярко светило солнце, было жарко, она приложила руку козырьком к глазам и огляделась. Улыбка с ее лица не исчезала – глаза горели счастьем. Наконец, она решила – в каком направлении двигаться, стянула жакетку, засунула ее в чемодан, а потом сняла сандалии, взяв их в руку, отправилась по полевой дороге вперёд. Ноги утопали в мягкой прохладной пыли, как в мыльной пене. Она перехватывала чемодан и сандалии из руки в руку и шла по направлению в село, которое, где-то там – дальше вот по этой дороге. Так ей говорили. В жарком небе звенящей точкой висел жаворонок, трещали сверчки, пахло травами и цветами. Она вертела головой, в ее ушах прыгали дешёвые сережки с красным камушком, а в глазах отражались стайки белых берёз и голубое небо с ватными облаками. В перелеске она увидела кустики земляники, остановилась, поставила чемодан, набрала пригоршню ягод в ладонь и все сразу высыпала в рот. От блаженного вкуса закрыла глаза, подавила ягоды языком. За лесом – копны свежего сена, плотные, ладные. Дорога лежала широко, распахнув чащу в обе стороны. И сердце билось в предвкушении чего-то хорошего. А дальше показались и крыши домов, спрятавшиеся за огородные изгороди, сарайки и плодовые деревца. Одна улица, один порядок изб вдоль дороги. Девушка остановилась, перевязала косынку, убрав выбившиеся волосы поаккуратнее, надела обувку, подхватила чемодан и пошла ещё быстрее. Номеров домов тут не было. За частоколом одного из дворов склонилась над грядой старушка. – Здравствуйте! – звонко окликнула ее девушка. Старушка распрямилась, поправила запястьем косынку, щурясь посмотрела на девушку. – И тебе не хворать! – А Вы не подскажите, где тут дом Кузнецовых? – Так тута, почитай, одни Кузнецовы и живут. Тебе кого надо-то? – Я Димы Кузнецова невеста. Мне б узнать, где мама его живет. – Димы? –старушка задумалась, – Ааа...Так это Митьки что ль? – Ой, не знаю... – Хороша невеста – не знает, как жениха звать! Ты мне мозги не крути. В армии Митька. Служит он. – Так знаю я, – кивнула девушка радостно, – Знаю. Он осенью вернётся. А мне велел домой к нему ехать, к маме его. Вот я и приехала. В гости...а может и насовсем. – Как это? Сама что ли? – Ага... – Во даёт! А Надежда-то знает? – Кто? – Надежда – мать Митькина. Знает ли? – Он обещал написать ей. И все же скажите мне, где она живёт, пожалуйста. – Так чего говорить-то? Вон ее дом под шифером, – старуха показала рукой. Девушка поблагодарила, подхватила чемодан и направилась к указанному дому. А старушке уж было и не до прополки. Она из-под ладони наблюдала за гостьей. Это ж надо! Вот времена! Девки сами к парням в дом приезжают без стыда и совести. Что теперь Надежда-то? Как встретит? Ох и резкая она бабенка, замкнутая и грубоватая. А тут... И право – ненормальная девка. А девушка вошла в калитку указанного дома. Ей навстречу с лаем выскочила дворовая чёрно-белая собачонка, но, подбежав ближе, завиляла пушистым хвостом. Девушка наклонилась, протянула руку. – Здорово! Ты Гулька, да? Гу-улька? – она потрепала собаку по голове, – Мне Дима о тебе рассказывал. Она понюхала жёлтые цветы у крыльца, оставила чемодан под лестницей и, впорхнув по пологим ступеням, стукнула в дверь. Но за дверью никто не отозвался, тогда она постучала громче. Послышалось шарканье ног, ворчание. – Кого черти... Поспать не дадут... Дверь открыла заспанная женщина в накинутом на плечи цветастом платке, светлой самошитой рубахе. Пучок волос ее съехал на плечо, из него торчали шпильки. Она с удивлением смотрела на гостью. – Здравствуйте, тетя Надя, а я – Лиза. Вот приехала, – она схватила хозяйку за руку и затрясла ею. Повисла пауза. Хозяйка автоматически убрала руку, поправила волосы за ухо, обнаружила беспорядок, начала вынимать шпильки, сунула на скорую руку их в рот. Так, со сжатыми губами, и спросила: – Какая Лиза? – Лиза! – повторила девушка, как будто это имя и должно было всё разъяснить. – Слышу, что Лиза. Кто нужен-то тебе? – она вставляла шпильки в закрученные волосы, ворчала, – Ходют тут. А у нас покос, встали в рань, а теперь ты мне весь сон сбила! Насмарку день. Разе усну теперь? Кого тебе надо-то? – хозяйка была уверена: девушка ошиблась адресом. – Вас. Я невеста сына Вашего – Димы. Хозяйка бросила руки, уставилась на девушку молча. Та хватилась, положила чемодан на крыльцо, открыла его и извлекла конверт. – Вот, – протянула женщине, а потом передумала, достала из конверта лист и протянула опять, – Вот, тут и адрес – деревня Беляевка. Хозяйка молча взяла конверт, развернула вчетверо сложенный исписанный лист, сдвинула брови, пробежала глазами. – Митька что ль пишет? – тихо пробормотала. Почерк беглый, мелкий. – Да, он. Понимаете, он написать Вам хотел, а я училище закончила, – затараторила гостья, – А у меня нет никого. Вот он и велел к матери своей ехать. Все равно, говорит, поженимся, так уж жди дома у меня, немного осталось. Матери помоги. А как вернусь... А я ведь без дела сидеть не буду, я помогу Вам по хозяйству. Я всё могу. Вы не смотрите, что детдомовская. Нас там всему научили, я даже доить пробовала... Я... – Да помолчи ты! Девушка примолкла, смотрела на женщину растерянно. – Ты что, сама к моему Митьке поехала? – Ага, – тихо кивнула девушка, уже понимая, что матери жениха это не нравится. – Сумасшедшая. Сбрендила совсем – ехать к чужому парню! А если обманет? – Не-ет, – замотала головой девчонка, – Дима очень хороший. – Хороший..., – повторила мать, – Все они ... хорошие. А где вы познакомились-то? Они так и стояли в дверях, нарушать тихий ход своего обычного дня хозяйка не спешила. Девушка рассказывала с явным удовольствием. – А они канал у нас в городе рыли осенью, а мы там с девчонками ... Случайно, в общем. Они несколько дней его рыли, у них командир знаете какой строгий! Ого-го! Не забалуешь. Но когда их на отдых отпускали, мы и познакомились. Там танк стоит, ну, памятник в парке. И скамеек много. Мы с девчонками репетировали там перед Днём комсомола. Вот и... – И чего? Ходили ходили, да и выходили? Девчонка хлопала глазами. Нос ее был немного конопат и облуплен на солнышке, но вообще она была очень мила. – Ладно, заходь. В ногах правды нет, – хозяйка сделала шаг назад, запустила в дом гостью. В сенях было темно, здесь не было окон и когда закрылись двери, повисла чернота. – Ой! Я ничего не вижу, – смеясь, воскликнула девушка, – С солнышка, да как в яму... Надежду слова эти задели, и она разозлилась на девчонку ещё больше. Они вошли в светлую кухню. Девчонка поставила чемодан, огляделась с улыбкой как-то по-хозяйски. – Просто диву даюсь, – качала головой мать, – Какие вы нынче... Так познакомились, и чего? Сразу женится предложил? А ты и побежала... Надежда, шаркая вязаными носками по половицам, начала убирать на столе, зажгла плитку, зазвенела посудой. Девушка Лиза огляделась, постеснялась пройти далеко, села у двери на свой чемодан. Она уж поняла, что матери Митя о ней не сообщил, хоть и обещал в письме, но ничего страшного в этом она не видела. Все равно ж он осенью приедет. – Нет, я не сразу, я уж потом. Мы зимой на курсы ходили в клуб Красной армии. И опять с ним встретились. Вообще-то, я конечно из-за него туда и пошла. Они там тоже чего-то делали. Он же рукастый у Вас, Дима-то. Ремонтировали они что-то. – Димитрий-то? И то верно... Ну, однажды свет у нас на ферме вырубило, а он там крутился мальчонкой ещё. Залез в рубильник, да и разобрался, дал свет. Удивились тогда бабы-то. Малой, а... Как он сейчас-то там? Чай, исхудал? – Да, худощавый, конечно. Ну, ничего. Были б кости, а домой приедет, мы с вами откормим его, – она встала, наклонилась к окну, – Боже мой! Какие цветы у вас вот эти сиреневые! Скажите, а как они называются? – А почём мне знать. Растут и растут, мать моя ещё садила. Ишь, ты ...откормим ... Деловая какая, – пробурчала Надежда, – Ну, и чего дальше-то у вас было? – Дальше? А потом мы переписывались всю весну. Вот в письме он и велел к себе домой ехать. Мне все равно некуда, а он сказал тут у вас и работу найти можно. Я на швею вообще-то училась. Шить могу. Знаете, какие мы модели шили! Ооо! Хотите, мы Вам платье сошьем? Такое, что вся деревня упадёт. Я могу... – Да погоди ты со своим платьем! У меня уж голова от тебя трещит! – Надежда стояла посреди своей серой кухни, махала рукой, – Ты чего ж это думала, что можно вот так в чужой дом завалиться: "Здрасьте, я жить тут буду!"? Или ты дурочка совсем? Где это видано, чтоб девка до свадьбы сама к парню в дом приезжала. Ещё и в постель к нему прыгни. Давай... Девушка Лиза расстроилась. Она помолчала, а потом стянула косынку и взъерошила себе пальцами волосы, словно стряхивая растерянность. – Да я, собственно... Не думала. Его же нет здесь, так... Разве я в постель? – она подняла наивные глаза на мать жениха. Та со злобой махнула рукой, отвернулась, напряжённо спросила: – Было у вас чё? Девчонка молчала, Надежду обернулась, спросила громче: – Было чё, спрашиваю? – Чего? – девчонка моргала глазами. – Ты дурочку-то из себя не строй! Обрюхатил он тебя? Глаза девушки округлились, лицо вытянулось. – Да Вы что-о! Не-ет. Нет, конечно. Мы же... Мы... , – она, стесняясь, опустила глаза, – Мы только поцеловались один разок и всё. Надежда выдохнула, но в голове все равно ничего не прояснилось. – Ох, ты, горе мне горе, – вздыхала она, – Садись давай! – она вынимала из печи хлеб, на столе уж стояла круглая картошка, лежало сало. Лиза присела за стол. – Вы не беспокойтесь, я не голодная. Я на вокзале в буфете перекусила перед автобусом. – Денег что ли много? – грубо спросила хозяйка. – Нет, не много. Немножечко только, – девушка опять погрустнела. Надежда села напротив девчонки, глянула с осуждением. Та не ела, просто сидела, сложив руки, смотрела в пол. Стало ее жаль, глупышку. Вспомнила Надежда, как сама пришла в дом к будущему мужу, как смотрели на нее свекровь с золовками. От воспоминаний этих аж передёрнуло, и она сказала уже мягче: – Ну, ешь, давай, ешь. Чай, путь-то не близкий, уж в автобусе растряслося всё, – сказала она, разглаживая клеенку. Девушка протянула руку, взяла самую маленькую картошину, начала чистить на стол, потом сунула ее в рот целиком. – А сама-то откуда будешь? – спросила мать. – Я-то? – обрадовалась вопросу девчонка, начала жевать быстрее, – Я из Иванова, – сглотнула,– У нас там большой детдом, хороший. Воспитатели хорошие были, вожатая... Все думают, раз детдомовка, так битая, а у нас не так было. Мы дружим с ребятами нашими, переписываемся. У меня, знаете, подружка оттуда, Галька, так она вообще с женихом заочно познакомилась. Мы однажды открытки писали в армию из детдома. Ну, там... Желали всего на День Победы. А он возьми и ответь. А она – ему. Так она даже в училище поступать не стала, она сразу к нему поехала. А он военный. – Вот и ты так решила, да? – Я? Нет, что Вы. Я просто случайно Диму полюбила. Он добрый такой, нежный, он цветы мне рвал... А когда в клубе были, всегда нам помогал. Вот Клавдия Ивановна говорит: где б скамейки взять для занятий, а он – раз, и нашел. – Влюбилась ты, видать. – Да-а, – она кивнула, – Я Диму очень-очень люблю. Вот увидите, – она посмотрела на подоконник, – А можно я приемник включу? От рассказов этой гостьи уж и так было шумно, но приемник включить разрешила. Надежда привыкла сидеть одна, в тишине. Дом ее сейчас совсем опустел, и она привяла как-то в последнее время. Даже на Пасху убралась нехотя и не чередом. В последнее время замкнулась она в себе, горевала по рано умершему мужу, по уехавшему служить сыну. Димка из армии написал всего трижды, и письма эти были какие-то короткие, скучные и тоскливые. Он хандрил, жаловался на трудности, ждал окончания службы. А в последнем третьем письме вообще писал, что хочет завербоваться на север, и думает – стоит ли ехать домой. Надежда загоревала ещё больше. И сейчас Надежда понимала, почему он писал так редко – ему было кому писать. Мать удивлялась изменениям в сыне. Все, что рассказывала эта Лиза, удивляло. Вот, что с парнем делает любовь! Она позволила девчонке остаться, велела располагаться в большой комнате, на диване. И пока та радостно чирикала, задавала вопросы, летала по комнате, всё думала о случившемся. Сирота? Это значит помощи ждать неоткуда. Вон и сандалии на девке рублёвые. Все ляжет опять на ее плечи. А может ещё и пить девчонка начнет. Сейчас, вроде, не похоже на то... Да кто их разберёт. Хорошие мамаши детей не бросают. А если Митька отругает мать? Скажет, пошутил, мол, с девкой, а она и приехала. А ты мать, с дуру, в дом пустила. Вот теперь и расхлебывай. Господи, и что делать-то ей?! Но пока Надежда решила к девчонке присмотреться. Прогнать-то ведь всегда успеется. Правда потихоньку забиралась в свой тайник меж простынями – проверяла, все ль там не месте. А гостье спокойно не сиделось. Она ходила за Надеждой по пятам. – Пушистая какая морковка! Надо же! Я прополю. А тут у вас что? – А тут цыплята. Подросли уж. Да чего-то лысеет один, – переживала о своем Надежда, – Взяла на свою голову! – Ой, а можно я их кормить буду. А этого особенно. У нас тетя Дуся таких измельчёным пером кормила. Давайте я измельчу попробую... – Пробуй. Надоели они мне... Надежда смотрела на гостью и удивлялась. Чему радуется? А девушка улыбалась. Ей всё нравилось, всё восхищало: и широкий просторный двор, и куры, и поросята, и зелёные незрелые яблоки, и чистая вода из колодца. – Эх, как красиво тут у вас! Природа необычайная, воздух чистый! – Да-а... , – вот уж и Надежда глазела по сторонам, разглядывала горизонты – такие знакомые, надоевшие, за делами да невзгодами жизненными давным давно позабытые, – У нас благодать! Прошло пару дней. И так и не решила Надежда, как быть дальше. На покосе бабоньки приставали: – Надьк, а кто-й-то там у тебя? Мария сказывала, невеста Митькина. – Квартирантка! Не дело-то не говорите. В армии он. Какая невеста? У него этих невест ещё будет... Бабы судачили, а Надежда отмалчивалась. Приедет Митька – разберётся. И получше невесты есть. А эта – ни кола, ни двора... Один чемодан всего и добра-то. Да и сама уж больно глупа. Все б ей цветочками восхищаться. А жизнь-то – она ведь не цветочками выстлана. Но почему-то после косьбы ноги понесли домой с радостью. Усталая, раскрасневшаяся она шагнула во двор. Елизавета там играла с собачкой, называла ее как-то по-своему. – Тёть Надь, устала? Я все, что сказали Вы, сделала. Сейчас покормлю Вас. – Да балуйся уж. Чай, я не безрукая, – махнула рукой Надежда, и почему-то приятно было быть такой любезной. Даже не полезла в простыни – проверять тайник. – А давайте вечером на речку прогуляемся. Так хочется! – Прогуляемся, прогуляемся... Стирать буду, вот и прогуляемся – белье прополощем. Стирку начали, когда Надежда отдохнула. Лиза шустро наносила воды, а стирая половину расплескала. – Да что ж за стирка у нас! Купание! – Зато весело! Смотрите, смотрите, и петух в пену залез! – Лиза смеялась в голос, громко и заливисто, Надежда качала головой, но улыбалась тоже. Из соседнего двора подглядывал мальчишка лет семи, Лизавета уж подружилась и с ним. – А почему вы Белку Гулькой зовёте? – спросил он ее. – Белку? Нет, она Гулька. Ты чего-то путаешь. Мне Дима много рассказывал про собаку. На четвертый день Лизавета заявила. – Тёть Надь, а я в совхоз на работу устраиваюсь. – Чего-о? – В правление ходила. Берут меня. На полевые работы пока. Но только с понедельника. – Вот ведь быстрая! Не успела приехать... А не думала ты, что Митька мой от ворот поворот тебе даст? – Нет, не думала... Он не даст. Он любит меня. – Ох, девка! Жизни ты не знаешь! А она и не такие кренделя завинчивает. Погодила бы... – А давайте я вам новые занавески сошью. Сатинчик у вас там есть славный. Давайте... – Да какие шторки! Погодить надо... А вечером полоскали белье тоже по-особенному. Лиза наполоскалась, а потом болтала ногами в прохладной воде, сидя на мостках. – Тёть Надь, садитесь тоже. Ну, садитесь. Ногам хорошо так. И Надежда сдалась, тоже села на край, опустила ноги, их охватила прохлада, и усталость ушла сразу, как будто вода в реке текла целительная. Вечерний туман уже поднимался над водой, но она ещё светлела сквозь него. Они сидели на мостках. Пахло сыростью, мокрой осокой и сладкими кувшинками. И странное дело – Надежде сейчас казалось всё здесь просторней и бесконечный, чем было раньше. А Елизавета фантазировала, что течет эта вода до самого горизонта, а потом и за горизонт, до самого море, а из него – в океан. Потом подскочила, поднялась по откосу в высокую траву. Сорвала один цветок, потом второй, третий, рвала еще и ещё. – Это Вам, – протянула букет Надежде. – Зачем они мне? –букет благоухал сладко и пряно. – Просто Вы – такая красивая... Цветы Вам идут. И это... Занавески б пошить. Сатинчик у вас там есть славный. Давайте... – Да шей уже... приставучая ... А в поле опять бабы пристали. – Так квартирантка твоя и в правлении сказала, что за Митьку твово замуж выходить приехала. Во девки дают! Сами в руки падают. – Да, приехала! Так она ж не сама. Это он ей велел. Так и сказал – езжай к матери, она примет. И мне велел... Не было у них ничего, нече языки точить. Скромная девчонка, славная такая, веселая. Сирота просто. А мне чего? Куска хлеба чё ли жаль? Она собирала скошенную траву, привычно вилами набрасывала стог. Отвечала привычно грубо, наотмашь. И было ей хорошо, что она нынче не одна, что появилась и у ней – нежданная дочка. На следующий день открыли большой сундук – искали старое кружево для занавесок. – Было где-то. Точно помню, – перекладывала отрезы материи Надежда. – Ух, ты! Это ж фотки, – Лиза вытащила из сундука темно-зеленый тяжёлый альбом. – Да-а... Уж и забыла, что сюда положила. А, вот и кружево! Говорю же –есть. Только вишь...на накидушки. Они сели рядышком, решили полистать фотоальбом. – Это мама моя с папой, а вот и я маленькая... Ох, выгорела карточка -то. Она у меня на комоде стояла. А это муж мой, Царство небесное, батя Митькин. А вот и Митька малой еще. А тут уж в школе их фотографировали. Ох, и шебутной он был... Надежда когда-то убрала этот альбом подальше, от навалившейся тоски, а теперь размякла, ушла в свои воспоминания и не заметила, как оцепенела Лизавета. Девушка встала, молча подошла к дивану, вытащила из-за него чемодан, начала складывать вещи. – Лизавет, – не сразу обратила на нее внимание Надежда, – Ты чего это? Лиза повернулась к ней резко, как солдат по команде, и отрапортовала: – Дорогая тетя Надя, простите меня, пожалуйста. Ошиблась я. Ввела Вас в заблуждение. – Ошиблась? В чем это? Не пойму че-то я, Лиз ... – Это не Дима, – она махнула рукой на альбом, – Ваш сын – не мой Дима. Мой совсем другой. Я ничего не понимаю, – она бухнулась на диван, закрыла лицо руками и заплакала. – Как это? – Надежда переводила глаза с фоток сына на плачущую девушку, – Как не твой? – она подхватила альбом, села с Лизой рядом, совала ей фотографии, – Посмотри-ка вот – может тут узнаешь? Он здоровым стал, как подрос, посмотри-ка... Симпатичный он парень-то, глянь-ка на эту... Лиза отвела руки от лица, жалостливо смотрела на фотографии, а потом перевела взгляд на Надежду. – Теть Надь, мне ехать надо. А занавески я так и не сшила... Уж замерила всё, а не сшила. – Да брось ты с этими занавесками! – Надежда только сейчас всё поняла, – И чего теперь? – Поеду. Когда автобус-то? – Неуж уедешь? А может... А чего... Оставайся, может и с моим Митькой слюбится. А? Они посмотрели в глаза друг другу. Лизины глаза были полны жалости, а в глазах Надежды – растерянность. – Да что Вы, тёть Надь, – она хлопнула себя по коленям, – Не пойму, как так вышло. Деревня Беляевка, Дмитрий Кузнецов... – Лиз, так у твоего этого ... и мать – Надежда? – Мать? Нет. Мне Ваше имя соседка сказала, вон из того дома старушка. А он только мамой называл, да и всё. – Ой-ошеньки! Вот ты ... – Надежда уж хотела начать ругаться, но тут взглянула на Лизавету. Та сидела бледная, несчастная, – Лиз, а может всё-таки с моим Митькой... Он простой парень, смотришь и... Ведь ты уж, как дочка мне. Свыклась я... Лиза замотала головой, и Надежда уж и сама поняла, что говорит не дело. Нужно было помочь девчонке. – А нут-ка, письмецо-то дай ... Лиза, хлюпая носом, достала письмо. Надежда воткнулась в него носом. – Надо же, и почерк схож. Тоже мельчит... Где тута? А... Беляевка... Вота, – Надежда шевелила губами, читала, а потом откинулась назад, – Ооо, Лиза. Так ведь поняла я... Это другая Беляевка. Две у нас в краю-то пермском. Только в другом районе. Не туда ты приехала. Ошиблась ты, девка. Вот и всё. Вон и дом – девятый ведь у нас, а тут сорок седьмой. Нет у нас таких. Лизавета смотрела на нее с надеждой, уходила горечь. – Да-а. А там тебя встретят уж получше мОего. Там ждут тебя. И жених приедет. Уж он-то матери сообщил, наверное. Не горюй, Лиза. Найдешь ты жениха своего. А поехать и завтра можно, куда спешить-то... – Тёть Надь, а можно я сегодня поеду? Уж не могу я... – Ну, как нельзя-то? Только ... Только собрать-то тебя как? Спешить надо. Надежда скоренько собрала провиант, а потом побежала к соседу – Ивану Кузьмичу. Работал он когда-то водителем грузовика, все дороги знал. Потом она юркнула в свой тайник, в тяжёлые налаженные простыни – взяла денег. – Держи..., – сунула деньги и записку Кузьмича. – Ой, да что Вы... Я и так... Ведь я чужая Вам совсем. Свалилась, как снег на голову... – Бери бери. Тебе ещё такую дорогу ехать. Запомни – район Октябрьский, рядом большое село Нефёдовка. Кузьмич все вот тут подробно тебе написал. Надежда вызвалась провожать Лизу до автобуса. Они пошли через перелесок, полем. Вышли на дорогу. На то самое место, куда приехала Лиза. А когда вдали на горе показался пылящий автобус, Лизавета бросилась ей на грудь. – Тёть Надь, как жалко мне, что не Вы Димы моего мама. Вот бы здорово было... – Ну, чего ж делать-то? Так уж ... Дай Бог, чтоб повезло тебе в жизни, девонька! Надежда возвращалась домой, захотелось вдруг снять тапки, пойти как Лизавета босиком по пыльной дороге. Солнце уже клонилось к закату, сквозь деревья били розовые лучи, зайчиками плясали на высокой траве. Было так грустно, что случилась эта ошибка, но на душе было легко. Крупные ромашки, колокольчики, какие-то красные цветочки росли на обочине. Красивые, а раньше не замечала... Надежда не удержалась – набрала букет. Теперь уж она точно верила, что будет и у нее когда-нибудь славная невестка. Желательно вот точно такая же, как Лизавета. – Ты откуда это босиком-то? – соседка баба Маня встретила ее у своей калитки. – Лизу провожала. Держи, баб Мань, – она протянула букет. – Куда мне! У меня от них голова болит,– ответила баба Маня, но руки протянула, букет взяла, – А куда Лиза-то? – Куда? Счастье свое искать. И найдет, я думаю, – Надежда устало упала на скамью, сзади над забором склонялись сиреневые цветы, – Баб Мань, а ты не знаешь, как эти цветы называются? – Цветы-то? Да кто их знает... Растут да растут... А тебе зачем? – Да так... Хорошо тут у нас. Ведь правда? До того хорошо! Баба Маня сунула нос в букет, вдохнула их аромат. – И то верно... Хорошо ... *** Послесловие Следующей весной получила Надежда по почте посылку. А в ней – новые занавески с кружевом. (Автор Рассеянный хореограф )

— Улечка сама так захотела! Никто не добивался. Да что же это такое! — отчаянно произнесла мать. Она едва сдерживалась, от того, чтобы не разреветься в голос и до боли сжимала трубку телефона. Но дочь, будто не замечая её состояния, добавила: — В общем, мать, сидите там со своей Машкой и Леркой втроём. Чайку попьёте, или конь.ячку, не знаю, чего вы там захотите, вот и отметите праздничек. Без нас! Ольга бросила трубку, а Нина Валентиновна, всхлипнула и вдруг почувствовала, что у неё сильно закружилась голова. Аккуратно, держась за стену, всё так же потихонечку всхлипывая и причитая, она дошла до кухни и открыла шкафчик с лекарствами, но вытащить таблетку не успела и осела на пол… *** Нина Валентиновна превыше всего ценила семью, и всё, что касалось родственных связей. С самого своего детства она видела, как её мама чтила семейные традиции, была гостеприимна и хлебосольна. Перед приездом родственников, вместе с сестрой Ульяной, Нина всегда помогала матери накрывать на стол, хоть и жили они небогато в послевоенные годы, однако, мать так приучала девочек. «Что в печи — на стол мечи», «гостю — лучший кусок» говорила, бывало, она. И помощь от родных людей всегда была, никто не бросал в беде. И в горе, и в радости, все вместе приезжали, помогали, кто участием, кто деньгами, а кто и тем, и другим. Прошло время, девочки Нина и Ульяна выросли, на месте их посёлка образовался город, и они продолжали жить рядышком друг с другом. Нина создала семью — вышла замуж, а у старшей, Ульяны, личная жизнь не сложилась. И потому жила она одна в старом пятиэтажном доме в родительской квартире, которую некогда получили мать с отцом, да и не только получили, а сами участвовали в комсомольской стройке этого и двух других ближайших домов. У Нины родилось трое детей: Мария, Ольга и Борис. В детстве они также видели, как мама чтила традиции и охотно общалась с родственниками, ближними и дальними, которые часто приезжали по праздникам, а иногда и просто так, без повода, повидаться. Городок их продолжал расти и стал районным, а большинство родственников, продолжавшие жить в сёлах и деревнях, стали считать Нину и Ульяну городскими и от того отношение к ним было особенное, более уважительное, что ли… — Да какой город, дядя Лёня, что ты! Мы же не столица! — бывало, по-доброму отмахивалась Нина, раскрасневшись, сидя за праздничным столом. К этому времени гости уже обычно выпивали по рюмочке и, закусив соленым огурчиком (Нина сама их солила) и рассыпчатой картошкой, щедро посыпанной свежим укропом, принимались рассказывать, как у кого дела. — Как был посёлок, так и остался, только больше стал, а люди тут не поменялись. Мы всё такие же! — Нет, Нинка, не такие! Уж я-то разницу вижу! И кое-в чём разбираюсь. Ваши-то бабы и макияжик по-другому делают, и укладочку, платьишки на вас модные, а уж каблучки, так у каждой: цок-цок-цок по асфальту! Юбчонки коротюсенькие, ножки — загляденье! А у наших баб, куда каблучки-то надевать и короткие юбки? Коровам хвосты крутить? Негде нам одеваться, работать надо, страну кормить. Даёшь стране пшеницы! Больше хлеба для фронта и тыла! Коль на ферме есть корма — не страшна скоту зима! Сочные корма — залог высоких удоев! — продекламировав, любимые им советские лозунги, дядя Лёня, крякнув, опрокидывал в себя очередную рюмашку. — Я те покажу хвосты! — принималась ругать дядю тётя Полина. — Уже набрался! Мы ишо только по рю.мке выпили, а ты на старые дрожжи и не прекращал! Ах… Бутылка-то уже пустая… Ить! Я тебе! Заметив пустую тару, тётя Полина начинала охаживать дядю Лёню, чем попало под руку: кухонным полотенцем, диванной подушкой или ещё чем-нибудь другим. Нина сидит и улыбается, смотрит на родных, на их привычную перепалку, и думает о том, как она их всех любит. И тётю Полину, и дядю Лёню, и угрюмого молчаливого Витю, их взрослого сына, который всегда садился на углу стола и почти ничего не ел. Мать Нины и Ульяны почему-то его называла бирюк, хотя, глядя на него было и понятно, почему. И тётю Зою, которая после третьей рю.мки неизменно затягивала: «Ой, цветёт калина…», а остальные подхватывали. И кума Василия, который играл на баяне и с каждой выпитой рюмкой всё виртуознее это у него получалось. Мама всегда про него говорила «талааант, виртуоз…» и промакивала глаза кружевным платочком, расчувствовавшись. Всех своих родственников любила Нина и наслаждалась их обществом. Выросли у Нины дети, разъехались, кто куда. Рядом с матерью, купив вместе с мужем отдельную квартиру, поселилась только Мария, старшая дочь. И именно она продолжала встречаться и общаться с роднёй, чтя семейные традиции. Чаще всего, конечно, встречались с тётей Ульяной, сестрой Нины, потому что она жила неподалёку. Для Марии это была самая любимая тётя, которую она помнила с детства, и видимо так вышло, что это особое трепетное отношение как-то передалось дочери Марии, Лере. Ульяна Валентиновна, компенсируя отсутствие личной жизни работой, добилась немалых успехов. Она занимала должность начальника химической лаборатории, некогда получила от предприятия земельный участок, обиходила его, построила на нём добротный дом. «Дача» — так тепло называла она свой участок и приглашала туда на выходные сестру и её детей, а потом и внуков. Борис и Ольга жили со своими семьями в других городах и к тёте Ульяне не ездили, а ездила Мария и Лера. А потом, когда Лера подросла, то стала оставаться у бабушки Ульяны одна. И на даче, и просто в гостях. Мария поражалась, насколько её девочка сблизилась с тётей. У них были общие секреты, понятные только им, жесты и мимика. Они, несмотря на разницу в возрасте, стали прямо-таки подружками. При встрече весело болтали и смеялись. Хотя по факту для Леры это была никакая не тётя, и даже не родная бабушка, а двоюродная. Лера охотно помогала бабушке Ульяне на огороде: поливала и пропалывала грядки. Ей же доставалась самая спелая клубника, первый горошек, который тётя всегда сажала для девочки, зная, как она его любит, сладкая малина, кустик которой Ульяна Валентиновна заказала для своей любимицы из питомника. Тётя Ульяна научила Леру вязать носки и варежки, а также вышивать крестиком. Очень любила рукодельничать Ульяна Валентиновна. Ещё она делала много заготовок, варила варенья, компоты и с удовольствием угощала всех родственников. «И когда только всё успевает?», — удивлялась Нина на сестру. Сама же Нина дачу и земляные работы не любила, она была исключительно городским жителем. Любила кино, выставки, театр. Пересмотрев весь репертуар местного театра, ездила в соседний город на премьеры и концерты, расстояния её не пугали. С возрастом Нина, правда, стала не такой лёгкой на подъём, как в молодости. А после кончины мужа женщина стала набожной. Поэтому теперь Нина походам в театр больше предпочитала посещение церкви, молилась, постилась, причащалась. Лера и бабушка Ульяна много времени проводили вместе. Когда Лера выросла, окончила школу и отучилась в вузе, то тоже не забывала свою двоюродную бабушку, которая часто давала ей мудрые советы. — Надо прочно стоять на своих ногах, девочка. Ты должна сама позаботиться о своём благополучии. Ни мама, ни папа, ни муж, а ты и только ты, — говорила она двадцатидвухлетней Лере, едва окончившей институт. — Как только станешь получать зарплату — обязательно откладывай посильную сумму. Пусть копится. Жизнь непредсказуемая, всё бывает. Посмотри на меня! Я хоть замуж и не вышла, но смогла себя достойно обеспечить. Живу, ни в чём себе не отказываю, сама себе хозяйка. — Спасибо, тётя Уля, — улыбалась Лера, обнимая любимую бабушку. — Я обязательно запомню твои советы. Прошло время. Лера, помня наставления бабушки Ульяны, накопив нужную сумму, взяла в ипотеку однокомнатную квартиру в строящемся доме, все в том же городе, вышло недорого. Лера туда переехала и стала жить отдельно. Бабушка Нина давно вышла на пенсию, но привечать родственников не перестала, правда дети и внуки (кроме Марии и Леры, которые часто бывали у матери и бабушки, помогали ей и участвовали в её жизни) приезжали к ней не всегда, отказываясь под разными предлогами. Нина Валентиновна грустила и заявляла, что «те золотые времена прошли». Ульяна Валентиновна улыбалась и качала головой, вспоминая их тогдашние посиделки, с песнями под баян. Сама бы она с большей охотой провела это время на любимой даче в компании Лерочки, — так она называла двоюродную внучку. Однако скоро здоровье Ульяну Валентиновну начало подводить, да так сильно, что однажды женщина совсем слегла. Мария забрала тётю к себе домой, чтобы обеспечить ей присмотр и уход. Главной причиной этому было то, что Мария работала медсестрой в местной больнице и, находиться в её надёжных руках, Ульяне Валентиновне было спокойно. — А кому ещё ухаживать-то? — вздыхая, разводила руками Нина Валентиновна, с беспокойством глядя на хворающую сестру, когда приходила навещать её. — Я уже сама в почтенном возрасте, остальные далеко. Ещё когда Ульяна Валентиновна только заболела, то ей пришлось продать свою дачу. Потребовалось много дорогих лекарств и исследований, на что нужны были деньги, а денег ушло много: все её накопления и те деньги, что она выручила с продажи дачи. Она ездила, консультировалась с разными врачами, некоторые из них предлагали рискованную операцию, на которую Ульяна Валентиновна, не медля, согласилась, тогда она ещё надеялась выздороветь. Но улучшения не наступило, и теперь она поняла, что… — Машенька, зови нотариуса, — заявила как-то племяннице тётя Ульяна. — Пока я ещё не совсем лежачая и могу подписывать документы. — Тетя Уля, ты о чём? — всплеснула руками Мария и на глазах её показались слёзы. — Квартиру свою хочу на Лерочку переписать. Подарить, — заявила тётя Ульяна. — Скоро уже… Скоро… Как она просила, так и сделали. Переоформили. Лера такой царский подарок тоже не принимала, говорила, что если уж на то пошло, то наследница первая — это бабушка Нина, ну или мама, или её брат и сестра… А у неё у самой есть квартира, хоть и ипотечная, но всё же. — Вот и будет тебе полегче платить, — заявляла бабушка Ульяна. — Сдашь мою квартиру, и будут деньги. Только не продавай, не надо. Недвижимость — это надёжный капитал. — Бабушка, ты обязательно поправишься! — плакала Лера. — Хотелось бы верить, да не верится… — грустно отвечала Ульяна Валентиновна. Так и вышло. Скоро не стало бабушки Ульяны. На похороны приехали все родственники, среди которых были и младшие дети Нины: Борис и Ольга со взрослым сыном. Они устроили некрасивые разборки прямо за столом. — А кому тётина квартира достанется? — спросила Ольга, как только съела поминальные блины. — У неё ведь своих детей нету… За столом повисла тишина, а Ольга продолжила: — Нам нужнее! Надо на моего сына её переписать, у него жена два месяца назад тройню родила, а ютимся все вместе в трёшке, хоть из дому беги. — Мама! — упрекнул Ольгу сын, сидевший тут же. — Молчи! Тебя не спрашивают, — огрызнулась Ольга. — А почему это вам квартиру?! А мне?!!— угрожающе встал из-за стола брат Ольги, Борис. Глаза его были красные от выпитого спиртного, а руки сжимались в пудовые кулаки. Табурет, на котором он сидел, с шумом опрокинулся на пол. Смотрел он исподлобья и вид у него был такой грозный, что Нина, которая до этого беспрерывно плакала, перестала всхлипывать и громко ахнула. — Квартира принадлежит моей дочери Лере, — тихо сказал Мария. — Тётя давно подарила ей своё жильё. — Ах ты, гадина!!! — завизжала Ольга и, выскочив из-за стола, вцепилась сестре в волосы. Все бросились разнимать женщин, а Борис принялся в ярости скидывать со стола тарелки и всё, что на них лежало. При этом он непрерывно кричал, что всех зарежет. Нине Валентиновне стало плохо и пришлось вызвать скорую. ...Когда вечером, спустя несколько часов все более-менее успокоились и разъехались по домам, Мария сидела у постели матери, измеряя ей давление. Нина Валентиновна продолжала безутешно рыдать по сестре. Только Лера смогла её немного уговорить. Нашла нужные слова, и бабушка впервые за последние четыре дня слабо улыбнулась. — Спасибо тебе, девочка, ты наше солнышко, — сказала она. — Не зря тебя так любила Уля. А Оля и Боря, положа руку на сердце, ну ведь ничегошеньки для неё не сделали! Да и для меня тоже. А уж какие слова они сегодня страшные говорили, даже вспоминать не хочу. Опозорили меня перед всеми, а ведь это мои дети!.. По щекам матери снова потекли слёзы, а Мария устало прикрыла глаза рукой, и тут же перед её внутренним взором встали некрасивые сцены за столом. Она никак не могла их забыть, ей было стыдно перед покойной тётей Улей, перед матерью и многочисленными родственниками. Мария ведь понимала, насколько их мнение всегда было важно для матери и оставалось только догадываться, что она сейчас чувствовала. ...Ольга, когда её с трудом оттащили от Марии, заявила, что Лера должна эту квартиру ей с сыном отдать, так будет правильнее. А Мария предложила им её снимать, дешево, по-родственному. Это вызвало новый виток агрессии и драку. Борис к тому времени уже полностью разгромил стол и принялся за посуду в серванте. Кое-как его смогли унять и уговорить, и он, проклиная злую судьбинушку, пил, невесть какую, по счёту, рю.мку на пару с пожилым кумом Нины. В соседней комнате фельдшер скорой занималась самой Ниной… Вот такие получились поминки тётушки Ульяны. Спустя год (Нина радовалась, что не раньше, ведь траур!) у Нины Валентиновны намечался юбилей. Семьдесят пять лет. Конечно же, она пригласила всех, кого только можно, но Ольга и Борис приехать наотрез отказались. — Если там будет эта Машка и её Лерка — не поедем! — Доча! Такая дата, надо ехать! — упрашивала по телефону мать. У неё никак не укладывалось в голове, что родные дети не приедут и не поздравят её. За всё время общения с родственниками такого вопиющего случая не было никогда. — Празднуйте сами. Обнимайтесь там с Машкой, видеть её малахольную рожу не хочу! — Доча! — в который раз ужаснулась Нина. — А ну как у меня это последний юбилей? Неужто не жалко матери… А что люди скажут! Стыдобища-то какая, Божечки мои… — Мать, мне некогда твою чушь слушать, — заявила Ольга и прервала беседу. А Нине Валентиновне стало плохо. В последний момент она смогла дотянуться до телефона и нажать кнопку вызова дочери Маши. Но говорить пожилая женщина уже не могла. *** — Вот я и стала владелицей «шикарной квартиры в центре города», — тихо сказала Мария, глядя на свеженасыпанный холмик, обложенный венками. — Никакая она не шикарная, да и какая бы ни была, я бы всё отдала за то, чтобы мамочка была жива и здорова… Только Ольга талдычет, что квартира шикарная, и досталась не ей. Это надо? И ухом не повела, когда ей сказали, что после её слов-то мать удар хватил... Правильно мама мне говорила, что им всем наплевать. Потому, наверное, и написала она на меня завещание… — Вот как так можно с родным человеком? — спрашивала Лера свою мать Марию. Они обе плакали, обнявшись, вспоминая Нину Валентиновну, — Ведь именно Ольгины слова уб.или бабушку, которая так и не отметила свой семидесятипятилетний юбилей. Это же подло, низко, жестоко, бесчеловечно! *** — Как это подло! Мерзко! Нечестно! — ругалась Ольга, сидя у себя дома на тесной кухне, слушая через стенку плач сразу трёх младенцев — её внуков, и выкуривая подряд уже четвёртую сига.рету. — Как могла мать так поступить?! Лишить наследства! Её квартиру нужно было разделить поровну, на троих. Продали бы и получили деньги. А теперь мы имеем кукиш с маслом, а Машка в шоколаде, кур.ва. Зачем им столько жилья? Лерка даже не замужем и детей нет. Надо было всё-таки приехать на этот материн дурацкий юбилей, может, удалось бы как-нибудь поныть, уговорить её и она бы на меня свою квартиру переписала, ведь тесно у нас, неужели непонятно?! Ольга строила планы задним числом и думать не думала о том, что сама свела мать в могилу. А её брат Борис вообще не понял, что к чему, потому что к тому моменту совсем спился и даже не приехал на похороны матери… (Автор Жанна Шинелева) История реальная, имена изменены.

- Ой, нет! – залепетала Нина Петровна, - Ника у вас девочка шустрая, я с ней не управляюсь. Я уже твоей сестре обещала посидеть с детьми, а их двое. Альбина и Виктор переглянулись: зря обратились, она никогда не соглашается посидеть с внучкой. Но Виктор решил настоять. - Вот и отлично, веселее будет девчонкам и Арсению. - Ага веселее, ваша Николь скачет как хорошая кобыла по всей квартире, а эти за ней повторяют. Мне потом соседи высказывают. - Мам, о чём ты говоришь? Николь 3, дети Веры старше. Может, это они показывают и учат Николь? - Вот ты не сидел с ними, не знаешь, - отнекивалась мама. Альбина взяла мужа за руку под столом и сжала покрепче. - И ты не сидела с Ники. - И не оставлю пока! Подрастёт, тогда можно, а сейчас у меня давление, мне тоже хочется отдохнуть. Маленькая Николь, сонная, уже глубокий вечер, сидела у папы на руках и слушала взрослых, не понимая, о чём они спорят, но несколько раз хотела остаться у бабушки, особенно когда приезжали Марина и Арсений - двоюродные брат и сестра. Ей хотелось играть с ними, рисовать, собирать конструктор, но родители уезжали и её забирали. *** - Я же говорила, она не согласится, я просила её пару раз по телефону. - Я думал, она мне не откажет, дети сестры у неё неделями живут. - Это твоя сестра, а это мы, - вздохнула с горечью Альбина, - не ругаться же из-за этого. - Да, но как ты завтра с Николь будешь мотаться по городу в такой мороз. - А что поделать. Я сейчас напишу Наташке, она не откажет. - Не поздно? - Нет, мы и позже переписываемся, Сашка у неё долго не спит, к тому же они ровесники с Николь. Альбина набрала подруге и попросила приютить дочку хотя бы на полдня, пока она решит свои вопросы. - Какие проблемы?! – весело ответила Наташа, - хоть на целый день, да хоть с ночёвкой, моему Сашке всё веселее, и я смогу что-то сделать, пока они играют. Подруга никогда не отказывала Альбине и та, тоже с удовольствием соглашалась посидеть с её сыном, если надо. Семьями дружили ребята, частенько бывали друг у друга в гостях. Виктор сразу забыл об отказе мамы, главное, что всё устроилось и супруге завтра не придётся с ребёнком мотаться из одного места в другое, а остальное наладится со временем. Не наладилось. У Альбины с Виктором через год родилась вторая дочь, родители были рады, но девочка была беспокойной, ночами плохо спала, постоянные сыпи, колики, много капризничала, засыпала только на руках. Альбина изматывалась, с ног валилась. Виктор помогал ей после работы, чтобы она могла немного отдохнуть. но старшая Николь требовала к себе внимания после детского сада, отдыхать не получалось. Сестра Виктора родила чуть раньше третьего, разница между детками полгода и вскоре вышла на работу, едва исполнилось 9 месяцев малышу. Оставляла малыша с мамой каждый день. Виктора это задевало. В последний раз сестра оставила маме всех троих и улетела с мужем в Стамбул, на неделю. - Альбин, меня отправляют на три дня в командировку. Справишься? – спросил Виктор, понимая, как трудно ей будет. - Да, - качала она на руках маленькую Еву, - куда деваться. Жаль, что моя мама рано ушла, думаю, она бы мне здорово помогла, - вымученно улыбнулась она, расхаживая из стороны в сторону. - Давай я своей позвоню, пусть хоть Нику возьмёт. Блин, прямо на выходные, очень неудобно получилось, но надо ехать. - Нет, нет! Твоя мама ни за что не согласится. Скорее всего, у неё и твои племянники будут. Не надо. - А я говорю, надо! – злился Виктор, - может она хоть раз нам помочь, а не только Вере. - Вить, - перекладывая малышку в кроватку, жена грустно посмотрела на него, - Николь никогда не была у нас гиперактивным ребёнком, ты знаешь, дело не в этом. Арсений куда шустрее, а балованный какой? Папа его очень избаловал, он не знает границ, и бабушка в попу дула, пока второй пацан не родился. - А в чём же? - Да не в чём! Просто дети Веры - это любимые внуки, а наши… - Мои дети не такие? - Я не знаю, - прилегла она рядышком на кровать, утомлённо зевнула и отвернулась набок, - у меня нет сестры, да и мамы тоже, судить не могу. Не надо нарываться на скандал, справимся. - Нет, я позвоню! - Ну звони, - сквозь сон ответила ему Альбина, - только себя раздраконишь. Виктор взял телефон и вышел. Набрал маме, несмотря на то, что уже 9 вечера, Николь уснула на диване перед телевизором с мультиками. Он был настроен решительно, просить не собирался. - Мам привет. Я привезу завтра утром Николь. - Привозите и сами приезжайте, тем более, я давно не видела Еву, она, наверное, уже большая, - добродушно отвечала Нина Петровна. - Да, ей четыре месяца, но мы не сможем. Я уезжаю в командировку, Альбина с малышкой останется дома, Ева подкашливает. - Ой, нет! Я с ними повешусь. Вера уже привезла Марину и Арсения. - Но мама… - Вить, пожалей хоть ты меня! - Интересно, а Вере ты хоть раз об этом говорила? Её дети каждые выходные у тебя. - Виктор, что ты начинаешь, как маленький, ей-богу! Вера работает, а Альбина в декрете сидит, не сравнивай. - Я не маленький и всё вижу, одного только понять не могу, почему её дети тебе родные, а мои тебя напрягают. Ты, когда была у нас в последний раз? Когда видела Еву? - А почему я должна приезжать? У вас своя семья, своя жизнь! Вы для кого их рожали? Для меня? Он хотел опять напомнить про племянников, спросить, сестра кому их рожает, но понимал, выглядеть это будет по-детски глупо. Сын положил трубку, отнёс старшую дочь в её комнату. Вернулся в спальню, Ева начала канючить в кроватке, он взял её на руки и стал качать, заодно и сам успокоился. Разговор с мамой его разозлил, сначала он мысленно представлял, как привезёт завтра утром внучку и оставит ей, не выгонит же она её, но глядя на свою младшенькую, буря в нём постепенно утихала, и он уже считал эту затею дурацкой. - Что мама сказала? Ты звонил ей? – спросила Альбина утром, собирая его в дорогу. - Нет, поздно было. - Вот и правильно. Там уже дети Веры. - С чего ты взяла? – уныло посмотрел на неё муж. - Я видела в ВК, у неё в статусе. Они собирались куда-то на выходные. Кажется, без детей. - Вот как… - Ага, - в прекрасном настроении Аля делала кофе, она выспалась, да и дети ещё не проснулись, пусть поспят. Такое счастье часик, полтора побыть в тишине, одной или вдвоём с мужем. – Оба счастливые такие на видео, уже в дороге. Сейчас модно быть многодетной и успешной в соцсетях. - Ничего, мы тоже куда-нибудь съездим. Я вернусь и обязательно поедем. Только вместе. - Конечно, а куда мы детей денем? – улыбаясь Альбина поцеловала его в щёку и поставила кофе на стол. Муж уехал, Аля занялась своими повседневными делами. На удивление весь день Ева вела себя отлично, спала и ела, видимо, решила дать отдохнуть маме. Вечером Наташа позвонила и пригласила к себе. - Ой, я не смогу. Виктор уехал, я одна с детьми. - Мой тоже уехал. - Тогда приезжай ты ко мне, тебе проще, у тебя машина. Договорились на завтра. Наташа с сыном приехали ближе к обеду, сначала немного погуляли на улице, на площадке, потом решили посидеть, выпить вина. Каково же было удивление Альбины, когда к шести вечера приехала свекровь. - Привет, Альбин, - суетливо раздевалась она в прихожей, - как ты тут? Справляешься? - она выглянула из прихожей на кухню, заметив чужие женские сапоги у дверей. – Ты не одна? - Нет, у меня подруга. - Вот как?! - Да, проходите, - предложила Аля, когда свекровь уже вошла в комнату. В комнате бардак, игрушки повсюду, детские вещи - дети играли в детский сад. Николь растрёпанная и какой-то мальчик прыгали на разложенном диване, маленькая Ева барахтается в кроватке с погремушками предоставленная сама себе. Телевизор тарахтит неизвестно кому – полная анархия. - А вы как?... - Вот так, - глядя на пару оборванных крючков на шторах, язвительно ответила свекровь. – Я тут лечу к ней, думаю, она зашивается с двумя маленькими детьми, а она тут веселится с подружками, - Нина Петровна покосилась в сторону кухни. - И вам не хворать Нина Петровна, - ответила оттуда чуть повеселевшая Наташа. Альбине стало неудобно. - Вика забрала детей, я сразу к вам, а вы тут... хорошо проводите время. Помощь, смотрю, тебе не нужна, есть помощники. Ты посмотри на Нику, боже! Какая она грязная. - Она пила сок, облилась, наверное. - Наверное?! - Нина Петровна, зачем вы приехали? Ругаться? - Ну, как же? Сын высказал мне, какая я плохая бабушка, переживал, что я только одних внуков люблю, - Ника подбежала к бабушке и обняла её за ноги. Бабуля криво улыбаясь погладила её по головке, но всё внимание было сосредоточено на её маме. – Муж из дома, жена сразу веселиться! Вы для этого хотели мне спихнуть Николь? - Спихнуть? – тут и Альбина разошлась, - я своих детей никому не спихиваю! Если мы куда-то едем, берём их с собой. К вам обращались, только в крайних случаях. Сколько раз это было? Вы хоть раз согласились? Николь уже 4года, она ни разу не ночевала у бабушки, а её двоюродные братья и сестра живут у вас! Разве не так? Три дня в неделю они у вас! Три из семи! А наша за четыре года ни разу не осталась. Ну и пусть, живите и радуйте других внуков, но зачем приезжать вот так и указывать, какая я плохая мать. - Вот кто Виктора настраивает против родных! – взбеленилась свекровь. - Я–то я думаю, что за разговоры, что за обиды. Вот, значит, кто ему внушает… - Он не идиот, чтобы ему внушать, он всё видит и понимает. Маленькая Ева начала плакать в кроватке, подруга вышла из кухни, облокотившись на угол, она стояла и слушала ссору, с бокалом в руке, ещё больше накаляя обстановку. Альбина, переступая через игрушки на полу, подошла к кроватке, взяла дочку на руки. - Ты посмотри на неё! Какая хорошая мать… - дразнила её свекровь, - до этого ты где была? Дети предоставлены сами себе, а мама сидит, глотку заливает с подруженьками. Наташа усмехнулась, глядя на этот концерт. - Я бы любила этих детей ещё больше, – не могла остановиться Нина Петровна, глядя, на маленькую Еву и Николь, - если бы у них была другая мать! - Уже не заменить, не в магазине товар купили! Простите, что вас побеспокоили. Справлялись раньше без вас и впредь справимся.Поцапались в тот день свекровь со снохой сильно. Альбина перестала ездить к ней с мужем, запрещала детей брать с собой, до скандалов доходило. - Она ненавидит меня! Зачем детей тащить? Напоказ? Они ей нужны? У неё есть внуки. Так продолжалось несколько лет, но сын всё равно брал с собой дочерей к маме, чтобы не ругаться с ней, а вот дома от жены приходилось выслушивать. С мамой он поговорил, но она действительно нелестно отзывалась об Альбине и её подругах. - Какие подружки, мам? Она сто лет дружит с Наташей, обе выручают друг друга с детьми, её сын часто у нас бывает. - Пусть на Веру посмотрит! Никаких подруг, только семья, дети, в доме порядок, всегда наготовлено, работает. - Ну, конечно, когда есть штатная няня в лице мамы… откуда же в доме беспорядок. - О! Это слова Альбины, - махнула на него рукой мама. Сын стал приезжать реже, мама обижалась всё больше, сама ни ногой к неряхе-снохе в дом. Нина Петровна начала звонить сыну по поводу и без, когда Вера родила четвёртого. По привычке, маму уже никто не спрашивал. Молча привозили ребёнка едва ли не с первых дней и оставляли. - Вить, я так устала от Верочкиной детворы, а она будто не понимает. Сил нет. - Так скажи ей! - Говорила, и не раз, не понимает. Просит только до вечера присмотреть, а вечером звонит: мам, мы завтра приедем, ничего страшного? Ничего… - вздыхала Нина Петровна. - Давай я ей скажу, - Виктору жаль маму, сестра действительно обнаглела. - Скажи… Виктор попытался поговорить с сестрой, в итоге они поссорились, у каждого накопилось немало претензий к друг другу. И на следующий день Вера привезла всех четверых детей маме, ещё и поплакалась, как с ней разговаривал брат. - Я устала! Вы отдыхаете, катаетесь - в интернете идеальная семья, а я с детьми. У меня нет выходных? Своей жизни? – ответила на это мама. – Ты такая современная, преуспевающая, а мне не продохнуть! - Мамочка, - обнимала её Вера, - мы всё понимаем. Тебе надо отдохнуть. Полетели с нами на море, – обрадовалась дочь. Мама почему-то не обрадовалась. - То есть вы будете отдыхать, кутить до утра по барам, а я за детьми присматривать? Какой же это отдых? - Ой, ну не хочешь, не надо, - обиделась Вера. – Ещё скажи, дома надо сидеть, как эти двое – Альбина с Витькой. Всего двое детей и нигде не бывают, разве так можно? – искренне удивлялась она. – Сами ничего не видят и детей дикарями растят. - Почему же не видят? Виктор говорил, они выбираются, всегда с девочками и не напоказ, не каждые выходные, как вы. - Разве это отдых с детьми? Одна мука, всю неделю с ними, крыша едет…Ладно мамуль, пока, - поцеловала её в щёку Верочка, - завтра мы не привезём детей, в аквапарк едем, а на следующей неделе можно? Хотя бы на денёк? – сложила она ручки перед собой. - Нет! Имейте совесть! - Ладно, ладно, - обиженно надулась дочь и убежала, в машине её ждал муж с детьми. Не было внуков у Нины Петровны целых две недели, она отдохнула, рассадила свои любимые цветы на подоконниках, прогулялась по городу, позвонила сыну, поделилась, как ужасно к ней относится дочь! Виктор опять позвонил сестре, они разругались окончательно. - Не надо мне указывать! Мама слово не говорила, а ты лезешь куда тебя не просят. Разбирайся в своей семье, - ответила ему Вера и сказала, что видеть его не желает. А мама звонила, совсем несчастная: Вера на неё обижается и он не приезжает. - Заедете с девочками на следующей неделе? У Марины и Николь дни рождения, хочу поздравить девочек. Вера вроде собиралась заехать, - оба знали, что означало «заехать». Сын ничего не обещал, они собирались с детьми провести этот день в торговом центре, да и сестру видеть не хотел лишний раз. - Думаешь, она и вправду соскучилась? - спросила Альбина у него. - Перестань, Аль. Почти четыре года прошло, пора бы и забыть. - Я-то забыла, но отношение к девочкам не изменилось. - Сейчас она, наверное, осознала, как потребительски относится к ней Вера. Поехали, буквально на час, и дети будут рады. Приехали к маме во второй половине дня, уставшие, с тортом, в отличном настроении. Нина Петровна встретила всех радушно, даже Альбину обняла, что там было между ними, никто уж не помнит. Веры не было, зато её дети все здесь. Виктор с женой переглянулись, мама вроде плакалась, что устала от детей и опять все здесь. Она будто сталкивала брата и сестру. - Они днём с детьми гуляли, а теперь с друзьями, - оправдывала мама дочку, - молодые, чего дома сидеть. Вы проходите, - приглашала она всех в квартиру. Пойдём Николь, - взяла она за руку внучку. – Я не знала, что тебе купить, да и с деньгами в этом месяце не очень, в магазине сказали, тебе это должно понравится. Бабушка вручила восьмилетней внучке набор художника для детей. Николь улыбнулась и посмотрела на маму. Альбина нахмурила брови, мол, прими и не выёживайся. - Спасибо, ба. В кресле у телевизора Марина и Арсений разбирались в новом гаджете. - Смотри, что мне бабушка подарила, – десятилетняя Марина показала коробочку от нового мобильника. – Крутой, правда? Николь не смогла улыбнуться, просто кивнула в ответ. Родители опять переглянулись, оба поняли, никогда их дети не будут так любимы бабушкой и облизаны со всех сторон, как эти четверо. Домой возвращались молча, взрослые не разговаривали, что туту скажешь, да и Николь не маленькая – всё понимает. Это Ева ещё глупенькая. Больше Альбина не запрещала мужу брать детей к бабушке, дети сами не хотели туда ехать. Виктор стал наведываться к маме ещё реже, по великим праздникам, чаще один. Вера по-прежнему оставляет детей с бабушкой, и ей хорошо, и маме не скучно. А Нина Петровна не перестаёт жаловаться дочери, каким бессердечным стал Виктор, совсем забыл о ней и всё благодаря своей Альбине... Автор: Наталья Кор. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🎁