Вера Гречишкина

Река в тот день была свинцовой, тяжелой. Старый паром, кряхтя ржавыми сочленениями, медленно резал воду, оставляя за собой широкий пенный след, который тут же исчезал в темной глубине. Ветер, летевший с верховий, пах мокрым снегом, прелой листвой и дымом далеких печных труб. Артем стоял у леера, вцепившись побелевшими пальцами в холодный металл. Он не был здесь двадцать лет. Двадцать лет, за которые он успел построить карьеру, создать имя в архитектурном бюро, жениться, развестись и потерять вкус к жизни. Город выпил его до дна. Бетон, стекло, дедлайны, искусственный свет офисов — все это превратило его в человека-функцию. Когда пришла телеграмма о смерти деда Матвея, Артем не почувствовал горя. Он почувствовал страшную, звенящую пустоту. Он даже не успел на похороны — сдача важного объекта, неустойки, обязательства... — Слышь, парень, — окликнул его паромщик, старик в промасленном бушлате. — Ты никак к Матвеичу на заимку? Артем вздрогнул и обернулся. — Да. Внук я его. — Внук... — пар

Лиза ехала медленно, будто машина сама выбирала темп, а она только держала руль и соглашалась. Асфальт тянулся лентой, знакомой до боли: здесь когда-то считали повороты «как до дома осталось», здесь она в детстве засыпала на заднем сиденье под разговоры взрослых. Лиза не торопилась, ей нужно было время — привыкнуть к мысли, что она действительно едет в ту самую деревню. Табличка появилась неожиданно — как всегда: чуть за поворотом, в траве, на вбитых криво столбиках. «Заречье». Буквы облупились, белое стало серым, зелёное — выцветшим, словно слово уставало произносить себя из года в год. Лиза притормозила ещё сильнее, будто табличка была не указателем, а знаком «осторожно, здесь начинаешься настоящая ты». Сердце сжалось. Коротко и тревожно «Сколько лет прошло?» — спросила она себя и тут же не смогла ответить сразу, словно цифра была тяжёлой и неподъемной. «Пятнадцать?» — выдохнула она, и от этого «пятнадцать» стало стыдно. Асфальт кончился, началась грунтовка, и звук колёс поменя

Вы когда-нибудь пробовали варить кожаный ремень? Не тот, что сейчас, из прессованной химии, а настоящий, офицерский или старый отцовский, дубленый? Запах стоит такой, что выворачивает наизнанку даже сытого человека. А там, в сорок первом и сорок втором, этот смрад казался ароматом жизни. Его ждали, на него шли, как на запах свежего хлеба. Я всё чаще замечаю, как сейчас обсуждают Блокаду. Картинки в учебниках, гвоздики, метроном. Всё чинно, благородно, причесано. Но история — это не плакат. Это грязь, холод и звериный голод, который ломает хребет любой морали. Я потратил полжизни на архивы, перечитал сотни дневников, от которых волосы шевелятся даже у меня, взрослого мужика. И сегодня я не буду рассказывать вам про стратегию фронтов. Мы поговорим о том, что лежало в тарелке ленинградца. Если, конечно, у него была тарелка. И если было, что в неё положить. Начнем с базы, с того, что стало символом, — с хлеба. Сейчас модно постить фотографии тех самых 125 граммов, но мало кто понимает, чт