Лана Лёсина | Рассказы

НЕ родись красивой 195 Николай даже в мыслях не позволял себе заходить далеко. Знал уже: счастье может подойти близко, почти в руки — и в последний момент оборваться, как тонкая нитка. Он не спешил верить. Только ждал. Ждал дня отъезда, как ждут чего-то единственного. — Привези нам, Коля, хоть махорки хорошей, — сказал Гришка, уже без шутки. Колька молча кивнул. И когда пришло известие, что состав будет на станции, он собрался без лишних слов и отбыл — с той тихой, сдержанной надеждой, которая не любит громких обещаний. Он ехал к ней. Коле казалось, что поезд тащится невыносимо медленно, и его драгоценное время утекает, как песок сквозь пальцы. В этом отпуске каждая минута была на вес золота. И чем дольше длилась дорога, тем острее он чувствовал, как убывает то малое, что ему отпущено судьбой на встречу с Ольгой. Мысль об этом не давала покоя, подгоняла сердце, делала ожидание мучительным. Он то и дело смотрел в окно, будто мог одним своим взглядом заставить поезд идти быстрее. Когда н

Вечер в загородном доме Романа дышал тем особенным уютом, который бывает только в домах, где порядок возведён в ранг религии. В воздухе плыл густой, пряный аромат тимьяна и запечённого мяса — Роман, вдовец и хирург с мировым именем, готовил обед на кухне с несвойственной ему суетливостью. Его руки, привыкшие к точности движений в операционной, сегодня казались ему самому неловкими: он то и дело переставлял тарелки из праздничного сервиза, словно от их расположения зависела судьба предстоящего вечера. Он вырастил сына Дениса в одиночку. Смерть жены выжгла в его душе огромную пустоту, которую он старательно заполнял карьерой и фанатичной опекой над единственным сыном. Сегодня был важный день: Денис, архитектор, впервые вез в дом невесту. Последние полгода сын только и твердил о Полине — девушке, которая «смотрит на мир так, будто видит в нём только свет». Роман остановился у книжной полки и поправил старую фотографию в простой деревянной рамке. На снимке двое молодых парней — сам Роман

Не родись красивой 194 Начало Весна тянулась долго, неохотно, будто и сама не верила, что задержится здесь окончательно. Солнце держалось выше, грело настойчиво, по-дневному, но снег не сдавался. Он лежал тяжёлый, серый, напитанный водой, расползался под ногами, превращая землю в вязкую, холодную жижу. Ссыльные шли по ней, утопая по щиколотку, вытаскивая с усилием ноги, будто их тянуло вниз что-то живое, цепкое. Работы на лесоповале не прекращались. Народ гнали на разработку каждый день. Лица у осужденных были землистые, потухшие. Они двигались медленно, как сонные мухи, будто не до конца проснувшиеся. Голод делал их тихими, слабость — покорными. Кашель не смолкал — глухой, надсадный, раздавался то тут, то там, будто сам воздух в колонне был больным. Слабых подталкивали, отстающих окликали, и всё это тянулось день за днём, без передышки. У Кольки были кирзовые сапоги, выданные по службе, крепкие, добротные. Были тёплые портянки, шинель, плотная, тяжёлая. Всё это защищало его лучше, че

Тяжелые железные ворота детского дома лязгнули за спиной с глухим, равнодушным звуком, навсегда отрезая прошлое. Егор шагнул на разбитый асфальт улицы, сжимая в руке потрепанную застиранную спортивную сумку. В ней лежала вся его нехитрая жизнь: пара сменного белья, казенная справка выпускника и старый, затертый до дыр, детский снимок. На пожелтевшей фотографии был изображен он сам, а лицо женщины, державшей его на руках, было кем-то безжалостно обрезано. Он вырос резким, колючим, никому не доверяющим волчонком, готовым в любой момент огрызнуться. Но глубоко внутри, под этой непробиваемой броней, жила пульсирующая, незаживающая боль. Вопрос, который сводил его с ума каждую ночь: почему его бросили? Он знал, что поступил в детдом почти в семь лет. Но как ни пытался он хоть что-то выудить из своих воспоминаний, ему это не удавалось. Единственной зацепкой, тонкой ниточкой, связывающей его с прошлым, было имя матери — Людмила Серова. И еще одно крошечное, почти стершееся из памяти воспомина

Не родись красивой 193 Кондрат уже весело возился с ребёнком, придерживал его, подбрасывал, ловил его детский смех и сам незаметно смеялся вместе с ним. Петя лепетал что-то своё, хватался за рубаху, лез на колени, и от этой живой, тёплой возни Кондрату было так хорошо, что он порой забывал обо всём. Только время от времени взгляд его невольно падал на часы. Он ждал. Ждал того часа, когда можно будет идти за Лёлей. И когда он наступил, Кондрат поднялся, поправил на себе одежду, на минуту задержался у зеркальца, которое висело в доме, и сам усмехнулся этой своей непривычной заботе о внешнем виде. Их расписали быстро. Всё произошло почти буднично, без той торжественной медлительности, какой, может быть, ждало сердце. Несколько подписей, несколько сухих слов, чужие голоса, знакомый стук пера — и вот уже через несколько минут они стояли на крыльце ЗАГСа, ошеломлённые простотой случившегося. Жизнь не остановилась, не вздохнула торжественно, не подала особого знака. А между тем только что со

Не родись красивой 192 На вокзале поезд пришлось ждать долго. Вечер тянулся медленно, потом и вовсе ушёл в ночь. Но даже это ожидание не тяготило. Всё внутри было наполнено одной мыслью, одним нетерпением, одним радостным напряжением. Он ехал не просто в другой город — он ехал навстречу своей судьбе, той самой, что теперь уже перестала быть мечтой и стала завтрашним днём. В Ельск он попал только ночью. Будить всё семейство в такой час не хотелось. И потому до самого утра Кондрат сидел в холодном вокзале, подняв ворот шинели, изредка прикрывая глаза и впадая в короткую, зыбкую дремоту. Вокруг было пусто, гулко, зябко. Сквозь окна тянуло сыростью, где-то кашлял сонный дежурный, скрипела дверь, и вся эта вокзальная ночная тишина казалась бесконечной. Под утро Кондрат поднялся и пошёл к знакомому дому. В кухонном окне уже горел свет. На душе стало так тепло, он возвращался туда, где его ждали. Зоя Семёновна встретила Кондрата доброй, уже почти родственной улыбкой. Будто и не удивилась его

Утро в новой квартире Елены пахло многообещающе: терпким кофе и тем особенным, сладковатым ароматом новой мебели, который бывает только в начале совместной жизни. Солнечные лучи бережно касались светлых стен, словно боялись спугнуть хрупкую идиллию. Лена, в простом домашнем платье, стояла на стремянке, а Андрей, её муж, осторожно подавал ей крючки. Сегодня они вешали на кухне шторы — нежно-голубые, из легкого шелка. — Смотри, Андрюш, как сразу стало светло, — улыбнулась Лена, поправляя складку ткани. — Как будто кусочек неба прямо у нас дома. Они поженились всего три месяца назад. Лена, нежная и доверчивая учительница начальных классов, всю жизнь мечтавшая о настоящем доме, смотрела на Андрея, как на свою тихую пристань. Андрей, надежный и спокойный инженер, отвечал ей безмолвным обожанием. Казалось, их жизнь — это чистый лист, на котором они будут писать только светлые главы. Резкий, надрывный звонок в дверь разрезал тишину, как лезвие. Лена вздрогнула и едва не выронила край шторы. А

Не родись красивой 191 Начало — Кирилл Семёнович... — Кондрат замешкался, ещё раз быстро оценивая в уме, стоит ли поднимать вопрос именно сейчас. Сказать было нужно. Он это понимал. Момент был редкий, почти счастливый: начальник благосклонен, разговор завершён хорошо, бумаги приняты, рукопожатие ещё хранит тепло. И всё же Кондрату, привыкшему просить лишь по делу службы, а не по нужде сердца, тяжело давались эти слова. — Слушаю, — сказал Кирилл Семёнович. — Мне бы отпуск на несколько дней. Дня три-четыре. Кирилл Семёнович посмотрел на него внимательнее. — По нужде? Или отдохнуть решил? И тогда Кондрат, уже не отступая, произнёс прямо: — Жениться хочу. Сказал — и сам почувствовал, как странно прозвучали эти слова в стенах кабинета, среди деловых бумаг, сводок, распоряжений. Будто нечто живое, тёплое, сокровенное вдруг вошло туда, где привыкли говорить о другом — о работе, о бдительности, о задачах партии. Но именно потому сказанное обрело особую весомость. Кондрат не лгал, не прикрыв

Не родись красивой 190 Начало Когда до приюта оставалось совсем немного, Кондрат остановился и повернулся к Митьке. — Я с тобой в приют не пойду. Скажешь, в городе прятался. Работал, где придётся. Помогал на стройке, брёвна таскал. Перебивался, как мог. Голодал. Но сейчас понял: от холода и голода совсем погибнуть можешь. Так что иди давай. Митька молчал. Лицо у него было бледное, осунувшееся. — Обо всём мы с тобой договорились, — продолжал Кондрат. — И терпи, парень. Терпи. Это твой шанс выйти в люди. Он сказал это, как старший, который знает цену терпению и знает, какой дорогой ценой иной раз достаётся человеку право оставаться человеком. — Верь: советская власть не бросит, — добавил он после короткой паузы. — Хоть и тяжело придётся, но если сам не дурак — вылезешь. Эти слова прозвучали твёрдо, почти сурово. В них было и убеждение, и привычная вера Кондрата в порядок, и вместе с тем — скрытая просьба к самому мальчишке: не сорвись, не пропади, удержись за эту нитку, какой бы тонкой о

— И куда это ты, дурья голова, замуж намылилась? — накинулась Аксинья на Верку, едва за сватами закрылась дверь. — Чай, не прежние времена. Это меня за вашего тятьку в пятнадцать годов отдали. Мать хоть и жалела, а всё ж одним ртом на печи меньше. Спасибо ещё, тятька ваш меня не бил и от чужой обиды берег. А всё одно намучилась. То ли от малолетства, то ли ещё отчего, а дитя выносить не могла. Раз пять скидывала, пока тётка Глафира трав не дала. Только после того и родила Кольку. — Мамань, а ты про свою Глафиру и не рассказывала никогда, — торопливо вставила Верка, стараясь увести разговор в сторону. — А что про неё рассказывать? — проворчала Аксинья. — Живёт далеко, за три дня не дойдёшь. Я тогда сама ещё девчонкой была, перед самой революцией дело случилось. Шли мимо нас мужики с заработков. Домой возвращались, при деньгах, вот и обходили большие сёла да города стороной — боялись, ограбят. Через нашу деревню шли. А Глашка как раз вёдра с водой несла. Один попросил напиться, она подал