Лана Лёсина | Рассказы

Ирина была уверена: кризис среднего возраста пройдёт мимо их квартиры. Её муж Сергей — не герой-любовник из сериалов и не мужчина, из-за которого женщины теряют голову. Скорее наоборот: домашний «бегемот» — животик, намечающаяся лысина, спокойная походка и вечная привычка вздыхать перед тем, как сесть. Зато у Сергея были золотые руки. Он сам менял проводку, не ругаясь и не вызывая «мужика с Авито», сам собирал кухню, чинил стиралку, подкручивал петли, когда двери начинали «петь». В их доме всё работало ровно: свет не моргал, краны не капали, розетки не искрили — как будто сама бытовая реальность уважала Сергея и не смела ему противоречить. Иногда Ирина ловила себя на воспоминании: двадцать лет назад он был стройным парнем с густой шевелюрой и дерзкими глазами, который носил её на руках. Сейчас он изменился, но она всё равно его любила — не вопреки, а вместе с этим новым Сергеем, который пах не дорогим парфюмом, а тёплой пылью инструмента и кофе. Жили они средне: не шиковали, но и не сч

Не родись красивой 113 Начало Ольга поднялась не сразу. Сначала просто стояла на коленях, пытаясь вдохнуть, будто воздух стал густым. Потом встала, пошатываясь, и посмотрела вслед саням: они уже были дальше, уходили по дороге, и превращались в точку. Ольга вернулась за своим узлом. Подняла его со снега, перекинула на руку. И, не позволяя себе думать, побрела по дороге. Первые дома, низкие, тёмные, вросшие в снег, показались, когда у Ольги уже совершенно не было сил двигать ногами. Она уже не чувствовала лица, губы будто онемели, язык плохо слушался. Но она шла, потому что остановиться значило упасть. А упасть — значит, не встать. Она долго стучалась в первый дом. Но ей никто не открыл. Она пошла дальше — туда, где из трубы шёл дым. Она поднялась на крыльцо, едва переставляя ноги, и постучала — обессиленно, но упрямо. Дверь на крыльце отворила старушка. Она стояла маленькая, в платке, в тёплой телогрейке, и с удивлением смотрела на худую синюшную женщину, которая не могла выговорить ни

Не родись красивой 112 Начало — Куда её? — спросил охранник. Следователь махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. — За ворота. И чем быстрее, тем лучше. Охранник тронул Ольгу прикладом — не сильно, но так, чтобы она поняла: тут не спорят. Ольга взяла узел, схватила его, как спасательный круг, и направилась к двери. Её ноги были деревянными. Она шла, а в голове билась одна мысль: Петя. Петя. Петя. — Налево, — громко проговорил сзади неё тюремщик. Они подошли к высокой тяжёлой двери. Железо на ней было тёмное, исцарапанное, с обледеневшими пятнами у косяка — будто сама стужа сторожила этот порог. Охранник отворил её. — А ну, пошла отсюда! — сказал он. Ольга шагнула — и вдруг почувствовала, как воздух снаружи ударил в лицо. Морозный, сухой, ослепительно ясный. Она вышла и оказалась на улице. Снег лежал ровно, как в другой жизни. Небо было высокое, яркое, и от этого света хотелось зажмуриться. На секунду ей показалось, что она падает — не от слабости, а от непривычки: после каме

Вечер уже опускался на дом. Кухня была залита последними лучами солнца: они пробивались через окно и ложились на столешницу тёплыми полосами. Елена стояла у раковины и мыла посуду после ужина. Руки у неё были в мыльной пене, лицо — усталое, но сосредоточенное. За окном ещё держался свет — один из тех майских вечеров, когда день не хотел уходить и цеплялся за горизонт. Сергей вошёл в кухню, оценивающе оглядел комнату, заметил включённую лампу над столом и решительно щёлкнул выключателем. Свет погас. — Ещё вполне светло, — сказал он ровным, спокойным тоном, будто констатировал очевидный факт. — И можно не тратить электричество зря. Зачем жечь лампочку, когда солнце ещё не село? Елена молча продолжала мыть чашки в полумраке. Она привыкла. Пятнадцать лет — срок достаточный, чтобы привыкнуть к чему угодно. Она хотела поставить стирку: корзина в ванной была переполнена детским бельём, школьными футболками и полотенцами. Но Сергей остановил её на полпути к стиральной машине, когда она проходи

Не родись красивой 111 Начало У Ольги потемнело в глазах. Она не успела ни удивиться, ни осознать до конца — только почувствовала, как эти слова ударили прямо в сердце, в самое тайное, что в ней было связано с Мироновыми. Надзиратель уже кричал: — А ну, пошла! Зараза! — орал он на всю камеру. — Сейчас доложу начальству, что ты не хочешь выходить, останешься тут! Сучка! Слова били, как плеть. В камере стояла тишина, и в этой тишине слышались только Маринины стоны да тонкий писк ребёнка. Ольга схватила свёрток с Петенькой. На другой руке у неё висел узел, тяжёлый, как якорь. Она сделала шаг — и в этот шаг вложила всё: обещание, страх, ответственность, которую на неё положили чужими руками. — А ну, пошла! Двигай ногами! — закричали те двое, что стояли у двери. Ольга вышла в коридор. Дверь с грохотом за ними закрылась. Свет был тусклый, холодный. Свёрток в руках казался тяжелее, чем мог быть ребёнок: он был наполнен не только жизнью — он был наполнен криком Марины, молчаливой яростью Вали

Не родись красивой 110 Начало Ольга взяла бумажку. Пальцы её на секунду не послушались: такой маленький клочок, а в нём — чья-то жизнь, чья-то судьба матери. Она долго вертела бумагу в руках, словно надеялась, что от этого появится уверенность, что всё получится. Но уверенности не было. — Но меня ещё не выпустили… не знаю… — сказала Ольга честно, почти виновато. Она не хотела давать обещаний там, где не имела власти. Не хотела обмануть — ни женщину, ни себя. И всё же не могла сказать “нет”. Женщина посмотрела на неё спокойно, как будто уже заранее знала этот ответ, и всё равно подошла. — Ну, если не выпустят — так и ладно, — сказала она тихо. — А если выпустят, сообщи. В этих словах не было упрёка. Было смирение — и та странная твёрдость, которая остаётся у людей, когда им уже нечего терять, кроме надежды. Ольга кивнула и убрала бумажный клочок в карман. Она совершенно не понимала, что с ней будет дальше. Не знала, откроется ли перед ней дверь или снова захлопнется. Но сейчас отказать

Я обязательно вернусь 4 Григорий не спрашивал “что”. Он и так видел. Скинул шинель, закатал рукава. — Где тяжёлые? — спросил он спокойно, как в госпитале. Женщина быстро показала: — Там, в кабинете. Там мальчишка, ногу ему… и старик, грудь… и ещё баба… — Понял, — кивнул Григорий. И пошёл. В кабинете стоял длинный стол. На нём лежал парень лет шестнадцати, лицо белое, губы синие. Нога замотана тряпками, уже мокрыми от крови. — Держись, — сказал Григорий, наклоняясь. — Слышишь? Держись. Как зовут? — Ваня… — прошептал тот. — Ваня, смотри на меня, — Григорий положил ладонь ему на плечо. — Больно будет. Но жить будешь. Парень попытался улыбнуться — и застонал. Григорий велел тётке Клавдии мыть и скоблить кабинет, превращать его в хирургический. На помощь ей пришли еще две женщины. Принесли все тряпки, простыни, одеяла, что удалось найти в деревне. — Сойдёт, — сказал Григорий. — Сойдёт. Началась работа. Молодой мужчина из партизан помогал доктору. Григорий всё делал быстро, чётко, без лишн

Не родись красивой 109 Начало Когда вокруг стало шумно, когда чужие глаза перестали цепляться, Ольга наклонилась к Валентине и Марине и тихо сказала то, что жгло её с того момента, как её вывели в коридор: — Пришли какие-то бумаги… Будто признали, что произошла ошибка. Меня допрашивали снова. Она говорила осторожно, как человек, который боится даже словом сделать хуже. Валентина с Мариной слушали внимательно. В глазах Марины впервые за долгое время вспыхнули живые огоньки: недоверчивые, жадные. Марина и Валя обрадовались известию искренне, почти по-детски. Им тоже не верилось, что такое возможно: чтобы человека, которого осудили и который уже шёл по этапу, могли развернуть и отправить назад, домой. Само слово “домой” прозвучало среди тюремной духоты как что-то запретное, почти невозможное. — Да разве так бывает? — прошептала Валентина, и голос её дрогнул. — Если бумаги пришли… значит, правда? Марина смотрела на Ольгу широко раскрытыми глазами и словно не решалась вдохнуть глубже, чтобы

Не родись красивой 108 Начало Горло пересохло.Ольга хотела что-то сказать, объяснить, оправдаться, попросить не оставлять, но слова не выговаривались. А человек кричал ещё, уже злее, с тем удовольствием, когда твои слова вызывают чужой страх: — Потапова, глухая, что ли? Жива? Ольга поднялась. Ноги сразу стали будто ватные. Тюремщик увидел её и недовольно подгонял: — Иди быстрее! Чего как черепаха? Ольга пошла к двери. В камере стало тихо — не потому, что люди сочувствовали, а потому что каждый понимал: сегодня вывели её, завтра могут вывести любого. Все взгляды были обращены на Ольгу. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то со страхом. Было непонятно, что будет с этой несчастной дальше. Ольгу вывели в коридор. — Руки назад! — заорал сопровождающий. Она послушно заложила руки, чувствуя, как дрожат пальцы. В коридоре было холоднее, чем в камере, и воздух пах иначе — чистой известкой, железом и чужой властью. — Иди прямо! — снова крикнул голос за спиной. Ольга шла. Руки и ноги дрожали — не

Я обязательно вернусь 3 Начало Эшелон привычно отстукивал свой ритм по рельсам. На это уже давно никто не обращал внимания. Вагоны шли, набитые ранеными, а доктора не снимали халатов ни днём, ни ночью. Дымили печки, в проходах толкались санитарки, кто-то стонал, кто-то терпел боль молча. Григорий сидел на ящике с перевязочным материалом и писал назначения. Небо завыло самолётным гулом. Он нарастал и все с ужасом понимали, что сейчас будут бомбить. Через секунду всё смешалось. Удар. Вспышка. Вагон качнуло так, будто поезд подбросили вверх и забыли поймать. Григорий почувствовал, как его швырнуло о стену, сверху кто-то навалился — тяжёлый, мокрый от крови. Доски затрещали. В нос ударил запах горелого железа, палёной ткани, горячей грязи — всем сразу. Он вырвался. Встал. Сделал шаг — и провалился куда-то, будто из-под ног ушла опора. В голове звенело. Рот был полный пыли. — Доктор! — закричала санитарка. — Доктор, тут… Он не услышал конца. Второй удар был ближе. Стекло посыпалось прямо