игорь заваринский

Знакомьтесь: это чёрный стриж — абсолютный экстремал авиации среди птиц. Он реально способен пролетать 10 месяцев без посадки. Более того - садиться на землю для него смертельно опасно. Давайте разберем подробнее, как живет эта птичка. Шведские орнитологи в 2016 году наблюдали за этими птичками и доказали: чёрные стрижи с августа по май вообще не приземляются. Всё это время они живут в воздухе — охотятся, пьют дождевую воду и даже спят. Дважды в сутки стрижи поднимаются на 3000 метров, включают «автопилот» и плавно планируют вниз, при этом дремлют. На высоте стриж засыпает… отключая одно полушарие мозга. Второе продолжает контролировать полёт. Примерно по такой же схеме спят и дельфины в океане. Второй режим сна еще более удивительный - в сутки тысячи микроснов по 2–3 секунды. Это единственная птица с таким экстремальным режимом сна. Проводить всё время в полёте - это необычная эволюционная стратегия. Птичка почти не адаптирована для того, чтобы жить на поверхности. Если сяд

– Ну что, Оля, икры красной еще баночку открыть или пока хватит? Гости вроде на бутерброды налегают, – муж заглянул на кухню, держа в руках пустую хрустальную вазочку. Ольга вытерла руки о передник и устало улыбнулась. – Открывай, конечно, Сережа. Для кого берегли–то? Юбилей все–таки, полвека размениваю. Не каждый день такое случается. Она присела на краешек табурета буквально на минуту. Ноги гудели так, словно она пробежала марафон, а не простояла два дня у плиты. Пятьдесят лет. Красивая дата, серьезная. Ольга готовилась к этому дню полгода. Заказала ресторан не стала – дорого, да и хотелось домашнего уюта, тепла. Квартира у них просторная, трешка, места всем хватит. Ольга любила праздники. Она была той самой женщиной, которая помнила дни рождения всех троюродных племянников, годовщины свадеб друзей и именины соседей. В ее телефоне календарь пестрел напоминаниями. И для родни мужа она всегда старалась особенно. Свекровь, Галина Петровна, и золовка, Лариса, были для Ольги «священными к

Сказать, что обожаю свою свекровь — это как заявить, что я обожаю сезонную аллергию: жить с этим можно, но слезы текут, и хочется чихать на всё происходящее. Но когда мой муж, Слава, признался, что отдал дубликат ключей от моей «бабушкиной» однушки своей маме, у меня дернулся глаз. — Юль, ну что ты начинаешь? — Слава виновато пожал плечами. — Мама просто попросила. Говорит, вдруг они с папой в город приедут к врачу, чтобы нас не стеснять. Они же пожилые люди, им комфорт нужен. Мой муж был прекрасен во всем, кроме одной детали: он любил своих родственников той слепой любовью, с которой люди кормят голубей, не замечая, что те уже загадили весь памятник. — Слава, — сказала я, помешивая кофе, — дать ключи твоей маме — это как вручить обезьяне гранату и надеяться, что она просто хочет поиграть в войнушку. Это моя квартира. Моя личная территория. — Ты преувеличиваешь, — отмахнулся он, целуя меня. — Они даже не воспользуются. О, как же он ошибался. Он ошибался так, как ошибается сапер, перере

Резкий оклик, прозвучавший прямо над ухом, заставил Алевтину вздрогнуть и на миг вырвал её из привычного, почти гипнотического ритма работы. Она машинально водила шваброй по серому больничному линолеуму, и лишь теперь заметила, что грязная вода из-под верёвочной насадки действительно плеснула опасно близко к носкам мужских туфель, начищенных до ослепительного блеска. Алевтина выпрямилась, и знакомая тупая боль тут же пронзила поясницу, отдаваясь в позвоночнике. Подняв глаза, она замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Перед ней стоял Михаил, её бывший муж. Человек, с которым она делила дом, общий бизнес и пятнадцать лет жизни. Он выглядел великолепно и абсолютно чужим. Дорогой тёмно-синий костюм сидел безупречно, мастерски скрывая начавшую округляться фигуру, а на запястье тускло поблёскивали часы — тот самый подарок, который она сама, с любовью, выбирала ему на сорокалетие, в ту пору, когда они ещё верили, что их семья нерушима. Рядом с ним, уцепившись за его локоть словно ярка

Захар шел уже третьи сутки. Его шаг, выработанный годами осторожности, стал мягким, пружинистым, словно у старой, опытной рыси, знающей цену каждому звуку. Подошвы стоптанных казенных ботинок — грубых, с плохо пригнанными гвоздями — на удивление мягко вминались в толстый, пружинящий ковер из сфагнума, брусничника и опавшей, побуревшей хвои. Он ступал так, что ни одна ветка не хрустела под его весом, ни один сучок не выдавал его присутствия. Захар дышал глубоко, жадно, до головокружения втягивая носом холодный, пряный воздух. Этот воздух был совсем не похож на тот, тюремный — спертый, пропитанный хлоркой, дешевым табаком и человеческим потом. Здесь пахло свободой: прелой листвой, терпкой кедровой смолой, грибницей и близкой, ледяной водой горного ручья. Этот запах пьянил сильнее самого крепкого чая. Вокруг него, словно колонны древнего храма, возвышались вековые кедры. Их стволы были настолько огромны, что обхватить их не смогли бы и трое мужчин. Мощные, узловатые корни, покрытые барх