Любимые рассказы

День выдался тихим, липким от предгрозового воздуха. В квартире пахло жареным луком, тмином и чем-то сладковато-приторным — пирогом с вишней, который Алла Семеновна пекла только для сына. Ароматы спустились тяжелым, почти осязаемым покрывалом, оповещая домочадцев о приближении вечернего ритуала. Маргарита накрывала на стол. Три прибора на одной стороне: для свекрови, для мужа Дмитрия, для себя. Четвертый — для четырехлетней Софийки — стоял чуть в стороне, на детском стульчике. Фарфоровые тарелки с синими незабудками, подстаканники для чая, салфетки в кольцах. Все должно было быть идеально. Идеальность была законом в этом доме, где хозяйничала Алла Семеновна. Свекровь вошла на кухню бесшумно, как кошка. Она несла дымящуюся сковороду с котлетами. Поставила ее на деревянную подставку, окинула стол оценивающим взглядом. — Сольницу подвинь, — сказала она Маргарите не глядя. — И ложку Димочке положи серебряную, он любит. «Димочка» — ее сорокалетний сын, главный мужчина в ее вселенной. Марга

Дождь стучал в окно монотонно, будто отсчитывая последние секунды чего-то важного. Капли сползали по стеклу, искажая фонарь во дворе — он превращался в расплывчатое желтое пятно, похожее на тот самый свет, что горел в их спальне три года назад, в ночь перед аварией. — Я не хочу так жить! — голос Марины разрезал тишину кухни, где Алексей пытался одной рукой налить себе чай. — Ты обуза для меня! Фраза повисла в воздухе, тяжелая и безобразная, как брошенный на пол гипс после очередной операции. Алексей не ответил. Он просто смотрел, как вода переливается через край кружки, обжигая пальцы, которые почти ничего не чувствовали. Ожог был слабым, призрачным ощущением, словно доносившимся из другой вселенной. — Ты слышишь меня? — Марина стояла в дверях, пальто уже на плечах. Чемодан у ее ног казался непозволительно большим для короткой «поездки к сестре», о которой она говорила неделю назад. — Слышу, — тихо сказал Алексей. Он отпустил чайник, и тот с глухим стуком ударился о столешницу. Его ле

Она смотрела на меня с экрана ноутбука, виновато улыбаясь из-за океана. На камеру ее лицо было похоже на детское — круглое, с ямочками на щеках, без единой морщинки. Она всегда выглядела моложе своих сорока. Еще и из Калифорнии, в четыре утра по ее времени, звонила. Я стояла в нашем — нет, уже его — гостиной в новостройке на окраине столицы, и слушала тишину, которая теперь висела здесь тяжелым, неживым одеялом. «Солнышко, ты понимаешь, решение мамы было неожиданным для всех. Я уверена, она хотела для тебя лучшего. Эта квартира... она бы тебе не подошла. Ты же так любишь природу, тишину. А мне с детьми здесь нужна прописка, школа…» — голос у сестры был медовым, убаюкивающим. Таким же, каким она уговаривала в детстве отдать ей мою куклу или последнюю конфету. Она всегда выигрывала. И сейчас выиграла. Я не стала спорить. Что толку? Завещание было железным. Мама, наша общая мама, оставила трехкомнатную квартиру в престижном районе дочери и зятю-американцу, а мне, младшей, непутевой Маше,

День начался как обычно: ленивые солнечные лучи через жалюзи, аромат свежезаваренного кофе, тихий перезвон ложки о керамическую кружку. Марина стояла у окна, наблюдая, как город медленно просыпается. Сегодня она решила сделать сюрприз мужу — привезти ему обед на работу. В холодильнике нашлось все необходимое: остатки вчерашней лазаньи, которую так любил Антон, свежие овощи для салата, кусочек сыра. Приготовление пищи всегда успокаивало Марину, ритмичные движения ножа по разделочной доске, упорядоченность процесса — нарезать, смешать, приправить. За семь лет брака она изучила вкусы мужа до мелочей: чуть больше базилика, никаких каперсов, заправка только оливковым маслом холодного отжима. Контейнеры аккуратно уложились в сумку-холодильник вместе с бутылочкой домашнего лимонада. Марина оставила записку няне, которая должна была забрать из садика их пятилетнюю дочь Софию, и вышла из дома. Лето висело в воздухе густым маревом, пахло нагретым асфальтом и цветущей липой. Офис Антона находилс

Жизнь, как мне всегда казалось, делится на «до» и «после» больших свершений. «До» защиты диссертации, «после» покупки первой машины. «До» замужества, «после» рождения ребенка. Я стояла на пороге очередного «после». «После» покупки родителям дачи. Это была не просто дача. Это была мечта, выстраданная, вымученная, выхваченная зубами из повседневной рутины. Мои родители, тихие, скромные, всю жизнь проработавшие инженерами, всегда говорили о «своем клочке земли» с такой светлой, почти детской тоской, что это стало и моей навязчивой идеей. Они растили меня, не доедая, отказывая себе во всем, чтобы я могла учиться, путешествовать, стоять крепко на ногах. Их собственная дача в советские времена была крохотным шестисоточным наделом за сто километров, проданным еще в лихие девяностые, чтобы оплатить мою учебу на подготовительных курсах. И вот, спустя пятнадцать лет упорного труда, консультанта в крупной фирме, бессонных ночей и отложенных на «потом» отпусков, я держала в руках теплый, пахнущий

Последнее, что сказал мне Алекс, было: «Я не могу это вынести». И он буквально не вынес — вышел за хлебом, когда Кате стало совсем плохо, и не вернулся. Ни в тот вечер, ни на следующее утро. Сначала я думала, что с ним что-то случилось. Трижды обзвонила больницы и морги, голос срывался на крик. Потом, на третий день, когда Катя наконец уснула под капельницей, а я, уронив голову на край ее больничной койки, почти вырубилась от усталости, пришло СМС. Сухое, будто списанное с юридического бланка: «Прости. Не могу. Я исчерпал все ресурсы. Заберу вещи, когда решу, как это сделать. Деньги оставил на счету. Счет на тебе». Ресурсы. Он, мой муж, отец моей дочери, говорил о нашей жизни, о ее боли, как о неудачном проекте, который пора закрыть из-за нецелевого расходования бюджета. Он не забрал вещи. Он прислал курьера, пока я была на процедуре с Катей. Я вернулась в квартиру и увидела полупустую вешалку в прихожей, зияющую пустоту в шкафу там, где висели его рубашки, чистый квадрат пыли на полке

Дождь стучал по стеклу, словно отбивая такт надвигающейся катастрофы. Я стояла на кухне, бессмысленно протирая уже идеально чистую столешницу, и прислушивалась к доносящимся из гостиной звукам. Смех Лёши, моего семилетнего, который показывал свекру свою новую, самостоятельно собранную из конструктора модель марсохода. Сдержанный, но теплый голос Владимира, моего мужа, что-то пояснявшего. И… ледяная тишина со стороны Анны Георгиевны. Эта тишина была гуще и опаснее любого крика. Мы должны были просто поужинать. Обычная, казалось бы, пятница. Анна Георгиевна и Игорь Петрович не были у нас с переезда в новую квартиру, полгода. Владимир светился от гордости за наше гнездышко, за детей, за нашу, как он говорил, «спасительную обыденность». Я же с самого утра чувствовала под ложечкой мелкую, навязчивую дрожь. Как будто интуитивно знала, что обыденности сегодня не видать. — Марина, что-то задерживаешься? — позвал Владимир. — Мама привезла свой знаменитый яблочный пирог. Я сделала глубокий вдох

День начинался с тихого предвкушения. Солнечные лучи робко пробивались сквозь занавески, вырисовывая на паркете светящиеся прямоугольники. Катя потянулась, улыбаясь. Тридцать лет. Целая эпоха. Или начало новой. На кухне уже ждал Артем с традиционным утренним кофе и крошечным, изящно упакованным презентом. В его глазах танцевали озорные огоньки. — С днем рождения, любимая, — он протянул маленькую коробочку. — Открывай. Но это еще не всё. В коробке лежали серьги — тонкие, из белого золота, с крошечными бриллиантами, напоминающими утреннюю росу. Именно такие, о которых она как-то обмолвилась мимоходом. Катя обняла мужа, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от этой простой, но такой глубокой внимательности. — Спасибо, — прошептала она. — Они идеальны. — Как и ты, — улыбнулся он, целуя ее в макушку. — Мама обещала зайти к обеду, привезет подарок. В голосе Артема промелькнула тень неуверенности, но Катя не придала этому значения. Свекровь, Валентина Петровна, всегда была… особенной.

Он сказал это за завтраком. Через два дня после того, как кольца легли в бархатные коробочки, а фотографии с нашими улыбками, теперь казавшимися картонными, были залиты в социальные сети. Я разливала кофе. Свет падал из окна нашей, нет, *его* кухни в новостройке, которую мы вместе выбирали и которую я с таким восторгом обустраивала. Мой кофе был крепким, как он любил. Его тост слегка подгорел с одного края – я отвлеклась на сообщение от подруги с вопросом «Как дела у молодоженов?». Сергей отодвинул тарелку, не притронувшись. Звук фарфора по стеклянной столешнице был резким, как удар хлыста. «Надоело, – сказал он спокойно, даже буднично. – Этот тост. И вообще. Слушай сюда, Алена». Я подняла на него глаза, все еще в легкой эйфории утра, в кружевном халатике, который он называл «обворожительным». «Ты теперь жена. И ты обязана прислуживать. Правильно. Не отвлекаться на ерунду, а следить, чтобы все было как я люблю. Дом, еда, мой покой. Это твоя работа». В воздухе повисло молчание. Я не по