Валентина Романова (Барышок)

Алексей имел привычку, которая поначалу казалась Вере милой, затем — раздражающей, а теперь — пугающей своей самоуверенностью. Ещё в те времена, когда они только встречались, он любил, обнимая её за плечи, шутить: «Вер, ты от меня никуда не денешься». Это звучало в парках, в кафе, в машине. А когда отгремела свадьба и гости разъехались, он, развязывая галстук и глядя на неё с каким-то собственническим, почти хищным удовольствием, повторил снова. «Ну всё, Верочка, — его голос был мягок, но сталь в нём чувствовалась отчётливо. — Никуда ты теперь от меня не денешься. Моя теперь». Она никогда не спорила. Только улыбалась уголками губ и опускала глаза, чтобы он не увидел в них той странной, холодной искры, которая вспыхивала каждый раз при этих словах. Вера не собиралась от него деваться. Она выходила замуж по любви, искренней и глубокой, словно омут. Но в этой мужской уверенности, граничащей с объявлением её личной вещью, было что-то унизительное. Жизнь, думала она, перебирая в шкафу сво

Алёна расстегнула коричневый чемодан мужа, чтобы убрать вещи в шкаф, и на самом дне увидела детский рисунок. Под синим домом, кривым солнцем и двумя палками вместо ног кто-то старательно вывел: «Папа, приезжай осенью». Она держала лист обеими руками, будто бумага могла дрогнуть и выдать её раньше времени. С веранды доносились голос Бориса и короткий смех Тимофея. Муж вернулся час назад, ещё не успел переодеться, уже сидел за столом, пил чай с мятой и рассказывал сыну, как долго стоял на объездной у моста. Всё было как всегда. Скрип калитки, тёплая пыль на досках, укроп на блюде, старый чемодан у табурета. Только этого рисунка в их лете раньше не было. Алёна положила лист обратно, под рубашки, под полотенце, под тёмно-синий свитер, который Борис зачем-то привёз в июне, и провела ладонью по крышке чемодана. Закрыла замок, поправила волосы и вышла на веранду так спокойно, будто просто искала чистые плечики. Борис сидел боком к окну, загорелый, с сединой на висках, в светлой рубашке с зака

Когда Нина увидела его впервые, в прокуренной студенческой общаге, он стоял в проеме двери, облокотившись плечом о косяк, и рассказывал анекдот. Все гоготали так, что стёкла в оконных рамах дрожали. Сергей был из тех парней, про которых подруги говорят, понизив голос: «Кобель», — но говорят с таким придыханием, будто это не порок, а достоинство. Высокий, широкоплечий, с вечно взлохмаченными русыми волосами и глазами такого ярко-синего цвета, что, казалось, даже в полумраке комнаты они светились собственным светом. Он был простым парнем с завода, но умел преподнести себя так, что вокруг него всегда вился рой девчонок — и длинноногих красавиц с филфака и даже серьезных будущих инженеров. Нина, скромная, тихая первокурсница с русыми косами, уложенными короной вокруг головы, и серыми глазами, в которых всегда таилась какая-то печальная задумчивость, наблюдала за ним из угла, попивая сок. Когда Сергей, заметив её взгляд, вдруг отделился от компании и, лениво улыбаясь, подошёл к ней с пре