Наталия Пашинина (Канашкина)

Мама вернулась с пустыми руками. Как всегда. Я стояла у окна и смотрела, как она идёт через двор – мелкими ровными шагами, ритмично, будто внутри неё тикает часовой механизм. Двадцать лет. Каждый день. Утром она надевала пальто, прикалывала к воротнику брошь с потускневшей голубой эмалью и уходила. А через сорок минут возвращалась. Молча вешала пальто. Молча ставила чайник. И ни разу – ни единого раза – не принесла домой ни письма, ни посылки, ни открытки. Я спрашивала. Конечно, спрашивала. Мне было пятнадцать, когда я впервые заметила этот ритуал. Раньше не обращала внимания – подросток, своя жизнь, свои дела. А тут увидела случайно: суббота, дождь стеной, а мама застёгивает пальто. Я сказала – мам, куда ты, льёт же. Она ответила: привычка, ноги сами несут. И ушла. Вернулась через сорок минут, мокрая до нитки. Повесила пальто на батарею. Поставила чайник. В двадцать я спросила снова. К тому времени я уже жила отдельно, приезжала по выходным. И каждый раз, во сколько бы ни пришла, заст

Тамара увидела дочь у витрины с пирожками и сразу поняла: та пришла не за ней. Ева стояла в светлом пальто, морщилась от запаха жареного лука и смотрела мимо матери, как будто вокзального буфета никогда не было в их жизни. К вечеру на станции всегда делалось особенно гулко. Сначала приходил поезд из области, за ним электричка, затем, без всякой паузы, начинали скапливаться те, кто вечно приезжал раньше времени и бродил по залу ожидания с пакетами, сумками, пластиковыми стаканами. В такие часы в буфете никто не разговаривал для удовольствия. Просили чай. Брали пирожки с картошкой. Спрашивали, когда будет свежая выпечка. Оставляли на стойке мелочь, сдачу не ждали, торопились к табло. Тамара этот ритм знала наизусть. У нее руки сами помнили, где лежит сахар, где салфетки, как быстро вынуть стакан, чтобы не обжечь пальцы, как ответить недовольному человеку так, чтобы он замолчал и не задерживал очередь. Она как раз протирала витрину, когда заметила Еву в отражении. Дочь не вошла сразу. Сто