Подслушано

Руслан услышал, как открылась дверь, и по шагам сразу понял: отец уже в комнате. Он крепче сомкнул веки, будто это могло что-то изменить, и попытался собрать в голове вчерашний вечер. В памяти вспыхивали разрозненные обрывки, настолько нелепые, что Руслану казалось: это не мог быть он. А если всё же мог, значит, разговор предстоит тяжёлый. Руслан рос в доме очень состоятельного человека. Когда ему было пять, мамы не стало, и с того дня Савелий Николаевич словно пытался загладить перед сыном неясную вину. Он почти ни в чём не отказывал, и Руслан быстро привык к тому, что любой каприз становится нормой. Транжирить, лезть в конфликты, устраивать выходки — этому он научился легко. А вот взрослеть и отвечать за свои решения так и не привык, хотя образование у него было превосходное, а ум — ясный и цепкий. — Ну что, сынок, очнулся? — произнёс Савелий Николаевич слишком мягко. Эта мягкость и насторожила Руслана сильнее всего. Он медленно открыл глаза, понимая, что притворство не спасёт: отец

Игорь уточнил цену и на несколько секунд замолчал. Сумма оказалась вполне подъёмной, вот только в кармане у него снова пусто. В последние недели Наташа окончательно перекрыла ему доступ к деньгам: выдавала ровно столько, сколько считала нужным, и при этом разговаривала с ним так, словно он обязан отчитываться за каждую мелочь. Её любимая фраза звучала одинаково: он, дескать, не умеет распоряжаться средствами и должен наконец заняться делом. Игорь же никак не мог принять эту логику. Зачем ему куда-то устраиваться, если у жены уже есть успешная фирма? Тем более что сама Наташа часто находилась дома, решая вопросы по телефону и давая указания сотрудникам. По мнению Игоря, он мог бы делать ровно то же самое. Однако Наташа вбила себе в голову другое: муж непременно обязан ходить на работу, вставать утром, ехать в офис и довольствоваться скромной оплатой. Ему это казалось бессмысленным и унизительным. Более того, Наташа выдвигала странное условие: как только он начнёт работать, она перестане

Валентина сидела, не шевелясь, и долго смотрела в одну точку. Разум отказывался принимать прочитанное: с ней такого быть не может. Она вновь и вновь открывала короткое сообщение, которое Фёдор, очевидно, по ошибке отправил не тому адресату. Текст был лаконичным, зато смысл — предельно ясным: муж уверял женщину на стороне, что совсем скоро всё сложится так, как ей нужно. Он уладит формальности, вступит в наследство, и они начнут новую жизнь. Под этими словами скрывалось главное условие, от которого у Вали холодели пальцы: для наследства она не должна была оставаться живой. В том, что Федя способен зайти далеко, Валентина не сомневалась. Почти десять лет рядом с ним научили её отличать угрозу от пустых слов. Ему всегда было досадно, что жена не соглашается переписать на него компанию. Мастерская по производству дорогой обуви досталась Вале от отца. Их семья жила этим ремеслом поколениями, и она знала дело до мелочей: от лекал и колодок до договоров с поставщиками и логистики. Их марку ув

— Куда ты несёшься, остановись! — выкрикнула Настя, бросаясь наперерез девчонке, которая, стащив что-то с торгового прилавка, рванула к забору. — Туда нельзя, там псы! Девочка явно рассчитывала проскочить через пролом и вылететь на улицу. Только прямо за проходом, у самой ограды, на привязи сидели две здоровенные собаки, которых на ночь оставляли сторожить закрытую территорию. Беглянка оглянулась через плечо, испуганно дёрнулась и прибавила ходу, а Настя тоже ускорилась. Она перехватила девчонку у самого проёма, крепко взяла за плечи и почти силой увела в сторону. — Глупенькая, я не за тобой гонюсь, я вытащить тебя хочу, — проговорила Настя, стараясь говорить ровно. Девчонка успела кинуть на неё быстрый взгляд и словно что-то поняла: так плохо и просто торговцы не одеваются, значит, перед ней не охранник и не хозяин лавки. Дышать стало чуть легче, шаги выровнялись, и они сбавили темп. Остановились лишь тогда, когда рынок остался далеко, а между ними и рядами протянулись пустые улицы. Н

Маргарита и сама давно понимала, к чему всё идёт. Однако в ту минуту, когда Роман произнёс это вслух, она на миг потеряла опору под ногами. — И что теперь? — спросила она, глядя на него так, будто надеялась услышать хоть какое-то объяснение. Роман лишь пожал плечами, не поднимая глаз. — Тебе не пятнадцать, чтобы спрашивать подобное. Я так понимаю, мне придётся съехать. — Понимаешь верно, — ровно ответила Рита. — Только давай без сцен. — И не думай, что я оставляю тебя ни с чем, — добавил он, словно делал одолжение. — Я взял тебе по выгодной цене половину дома. Рита коротко усмехнулась. — Половину? На целый не хватило? Роман вспыхнул, будто его задели за самое больное. — Рита, не начинай. Мы уже почти чужие люди. Ты мне надоела. Она не сказала ни слова. Развернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не подарить ему лишнего повода для громкого финала. Ей действительно надоело. Слишком долго всё вращалось вокруг Романа: он распоряжался семейными деньгами, задавал тон в доме

Валерий Анатольевич всегда держал слово и привык, чтобы в доме и в делах всё шло по установленному порядку. В деревне его уважали, а иной раз и остерегались: он не любил пустых разговоров и не прощал легкомыслия. Судьба рано разлучила его с женой, и сына, Антона, он поднимал почти один, вкладывая в мальчишку и силы, и характер. Первые серьёзные разногласия начались тогда, когда пришло время решать, куда Антон пойдёт учиться. Валерий Анатольевич был уверен: сын выберет ремесло, связанное с землёй или хозяйством, получит специальность и вернётся в родной дом. Тем более дом у них считался одним из лучших в деревне: Валерий провёл воду, сделал тёплый туалет, хотя многие считали это излишеством. Ему и самому, по большому счёту, не нужны были такие удобства, но он не терпел, когда у людей хуже, чем у других, а тем более — хуже, чем могло быть. Антон же думал иначе. — Пап, я не хочу оставаться в деревне. — Как это не хочешь? Ты здесь родился, здесь вырос. Я этого не понимаю. — Да потому что я

Алла Сергеевна пришла в себя в тот миг, когда дверь уже сходилась на щели. Она рывком приподнялась, упёрлась локтем в пол и успела увидеть в окно, как Петя с Мариной торопливо удаляются среди деревьев. Это было не просто «ушли в чащу». Лес стоял кругом плотной стеной, высокий, густой, настоящий, и их шаги растворялись в нём так быстро, будто сама тропа гасла под ногами. — Петя! Марина! Остановитесь! Куда вы? Что вы делаете?! Голос сорвался, прозвучал глухо и слабее, чем хотелось. Сын не обернулся. Марина тоже не замедлила шага. Ещё мгновение, и оба скрылись за стволами. Алла Сергеевна прикрыла глаза. По морщинистым щекам покатились слёзы. Не укладывалось в голове: неужели так бывает, чтобы родные дети… чтобы собственный сын… Её Петру и вправду редко улыбалась удача. Он много лет мотался по разным местам, пытался устроить судьбу, хватался за идеи, обещания, чужие разговоры о лёгком успехе, но всякий раз возвращался с пустыми руками. И всё же, когда ему перевалило за сорок, он внезапно п

Варя вернулась из магазина с тяжёлой сумкой в руке и поначалу не придала значения двору. С утра она тщательно расчистила дорожку от крыльца до калитки, однако за время её отсутствия снег снова мягко укрыл всё белым покрывалом. Подойдя к двери, она неожиданно заметила на стене под кухонным окном странный белый штрих, похожий на галочку. Варвара наклонилась ближе и поняла, что это отметка, оставленная мелом. Чуть ниже, на свежем снегу, отпечатались следы маленьких сапожек. Тревога поднялась внутри мгновенно. Не раздумывая, женщина пошла по цепочке следов. Они тянулись за дом — туда, где сад и огород отделялись от луга лишь зарослями малины и крыжовника. Узкая тропка легко проскользнула между кустами и вывела Варвару к открытому месту: впереди луг пересекал овраг, а понизу тянулась неглубокая речушка. Летом она часто почти исчезала, а весной разливалась и подмывала края людских участков. Следы уверенно вели к воде. Саму речку из-за густого снега и кустов у берега почти не было видно. Варв

Павел перешёл в патологоанатомическое отделение около десяти лет назад. До этого он успел поработать фельдшером, участковым врачом и некоторое время держался в стационаре. Однако именно стационар стал для него пределом терпения. Дело было не в профессиональной несостоятельности, а в том, что происходящее вокруг слишком тяжело давило на него изнутри. В медицину Павел пришёл, как он сам говорил, по зову сердца. Его дед, Пётр Фёдорович, служил фельдшером в деревне. И даже когда Павел, ещё мальчишкой, приезжал к нему на лето, а дед уже был совсем немолод, Пётр Фёдорович неизменно оставался опорой для людей. Однажды дед взял внука с собой в город за пенсией. Павел наивно размечтался, что сейчас они накупят сладостей и приятных мелочей. Реальность оказалась иной: дед направился прямо в аптеку и набрал целую сумку лекарств. — Деда, зачем тебе столько? Ты же не болеешь? спросил Пашка, едва удерживая пакет. — Я и правда не хвораю, ответил Пётр Фёдорович. Но есть другие, кому нехорошо. — Так пус

— Да что же вы творите… — Соня выскочила во двор и, словно онемев, наблюдала, как трактор, нанятый соседями, сгребает к ней на участок всё подряд: их отходы, комья земли и даже часть её липкого забора. Тракторист её, разумеется, не слышал. Да и услышал бы — вряд ли это что-то изменило бы: ему заплатили, объяснили задачу, он и выполнил. Уже почти год Соня жила как на пороховой бочке из-за новых соседей. Купили дом, будто бы за тишиной и свежим воздухом, а получилось наоборот. Пакеты и обрывки мусора летели через забор к Соне, их собака разоряла грядки, а гости собирались чуть ли не через день. Музыка гремела так, что сон становился роскошью, а утром ведь детям в школу. Но соседям, казалось, всё было безразлично. Поначалу Соня пыталась решить дело по-хорошему. Приходила, говорила спокойно, просила не бросать ничего на чужую землю, держать собаку, соблюдать тишину по вечерам. Её слушали ровно до первой паузы, затем попросту захлопывали дверь у неё перед носом. Тогда Соня пошла к участково