Анастасия Губарь

Я никогда не верила, что человек может измениться по щелчку пальцев. Вот сегодня он белый, нежный и пушистый, а уже завтра превращается в какого-то бандита. По той же причине меня смешили фильмы, в которых главная героиня, будучи забитой домохозяйкой, внезапно становится отчаянным мстителем и начинает крошить врагов и обидчиков, как капусту для борща. Я была уверена, что такие резкие изменения бывают только в сказках. Пока не столкнулась с такой несправедливостью, что до сих пор не могу поверить, что это действительно произошло со мной на самом деле, а не привиделось. В тот день у мужа должна была состояться важная встреча с крупным заказчиком, а его секретарь Алина, как назло, подцепила какой-то вирус и не смогла выйти на работу. Я давно тружусь вместе с супругом, занимаю должность архитектора, но пришлось на один вечер притвориться офис-менеджером, чтобы носить гостям Кости кофе и сверкать улыбкой. Большего от меня и не требовалось. Когда я вхожу в кабинет Константина, удерживая в

Аня всегда любила субботы. В эти дни город будто выдыхал: машины реже сигналили, люди шли медленнее, а воздух пах кофе из маленьких кофеен и мокрым асфальтом после ночного дождя. Именно поэтому она решила поехать в большой гипермаркет на той стороне реки — там был хороший выбор свежей рыбы, да и носки, которые вечно изнашивались в самый неподходящий момент, там стоили на треть дешевле. Она вышла из метро, вдохнула прохладный сентябрьский воздух и пошла по набережной пешком — лишние пятнадцать минут ходьбы её не пугали. Наоборот, ей нравилось смотреть, как солнце играет на воде, как чайки лениво кружат над баржами, как парочки фотографируются на фоне моста с тяжёлыми чугунными фонарями. Она уже почти дошла до пешеходного перехода, когда увидела его. Сначала она просто отметила: высокий мужчина в тёмной куртке, знакомый наклон головы, знакомая манера держать телефон у уха. А потом сердце сделало один очень медленный, тяжёлый удар, как будто кто-то уронил в грудную клетку чугунный утю

Утро в квартире на четырнадцатом этаже всегда начиналось с одного и того же звука: резкого, сухого стука фарфоровой чашки о гранитную столешницу. Этот звук был для Елены сигналом — «суд начинается». Марк стоял у окна, застегивая запонки на идеально накрахмаленной рубашке. Он не смотрел на жену, но она кожей чувствовала его недовольство. Оно вибрировало в воздухе, как низкочастотный гул. — Лен, ты опять купила этот сорт кофе? — произнес он, не оборачиваясь. Голос был спокойным, почти ласковым, но в этой мягкости скрывался оскал. — Я же говорил, что у него кислый привкус. Ты специально игнорируешь мои просьбы или это какая-то форма ранней деменции? Елена замерла с чайником в руке. Десять лет назад этот голос читал ей Пастернака в парке, и тогда он казался ей самой надежной гаванью в мире. Сейчас он напоминал хирургический скальпель, который методично снимал с нее слой за слоем. — Извини, Марк. В магазине не было другого, я подумала… — «Подумала», — перебил он, наконец повернувшись. — Вот

Тридцать лет назад она сделала самый страшный выбор в своей жизни — отказалась от новорождённой дочери прямо в роддоме. Всё ради карьеры, свободы и бегства от тяжёлого прошлого. Валентина построила успешную жизнь, отгородившись от той истории железной дверью, и думала, что прошлое никогда её не нагонит. Но судьба готовила свой счёт. Попав на операцию в элитную клинику, она видит лицо хирурга — и мир рушится. В глазах этой уверенной в себе женщины, спасшей ей жизнь, она узнаёт собственные черты и ту самую, никогда не гаснущую боль. Три десятилетия молчания, невысказанных слов и правда, способная исцелить или убить. Она отвернулась однажды. Готова ли она встретиться взглядом теперь? Тусклый свет зимнего утра едва пробивался сквозь запотевшее окно палаты. Валентина лежала неподвижно, прислушиваясь к монотонному пиканью кардиомонитора и тихим шагам за дверью. Её рука, пронизанная катетером, лежала на шершавом больничном одеяле. Всё тело было тяжёлым, чужим, подчиняющимся не ей, а лекарства

"Завтра я на работе допоздна буду, Лер", — сказал перед тем, как лечь спать, своей жене Максим. "Это ещё почему?" — удивилась она. — "У тебя же нормированный рабочий день всегда был." "Да там у коллеги юбилей. Мы коллективом решили отпраздновать это дело. Плюс сюрприз устроить хотим", — рассказал Макс. "Вот оно как. Ну ладно", — ответила Валерия. — "Я тогда завтра тоже с девчонками с работы договорюсь сходить куда-нибудь. Посидим, кофе попьём. Может, чего покрепче. Поболтаем. А то на работе, кроме приветствия и прощания, даже парой фраз перемолвиться некогда." "Как хочешь", — безразлично ответил жене Максим. На следующее утро супруг нарядился так, как будто сегодня ему должны были вручить почётную медаль за какие-то заслуги. "А вот как ты вырядился!" — с восхищением и удивлением рассматривала его супруга. — "Это ты так на юбилей к коллеге собрался?" "В смысле, собрался? Мы же на работе будем, мне и собираться никуда не нужно." "А зачем тогда такой наряд?" "Просто захотелось." "Очень

Ольга всегда считала, что измену она не простит. Никогда. Это было её железное правило, ещё со времён юности, когда она впервые увидела, как страдает от обмана её подруга. Тогда она поклялась себе: «Со мной никогда такого не случится». Иногда, сидя с подругами на уютной кухне, где пахло ванильными булочками и бергамотом, Ольга произносила это вслух, уверенно, словно имела опыт в таких делах: — Один раз изменил — и всё. Конец, точка. Уважения не останется. Подруги переглядывались, вздыхали, кто-то из них пробовал возразить: — Ну, в жизни ведь бывает всякое… может, человек оступился… Но Ольга только качала головой. Она была уверена: предательство — это черта, за которую нельзя переступать. Если предал, значит, разлюбил. А если разлюбил — всё остальное теряет смысл. Жизнь, как это обычно бывает, услышала её и решила проверить, насколько прочны её убеждения. С Алексеем они прожили вместе почти пятнадцать лет. Столько всего прошло через их руки и сердца: съёмные квартиры с пожелтевшими обоя