Александр Курасов

На берегу Дона, в тихом селе Семилуки под Воронежем, среди цветов и деревьев стоит скромный гранитный обелиск. На нём – фотография женщины с простым русским лицом. Её зовут Прасковья Ивановна Щеголева. Но память хранит здесь не только её имя: вместе с ней покоятся её дети, племянник и старая мать. Это не просто семейное захоронение. Это место – символ ужаса войны и величия человеческого подвига. Лето и осень 1942 года стали одними из самых тяжёлых для Воронежской земли. Здесь проходила линия фронта: одни сёла контролировали советские войска, другие – немцы. Воронеж был превращён в узел ожесточённых боёв. Город и окрестности подвергались бомбёжкам, а на его улицах шли уличные схватки. Немцы рвались к Сталинграду, и Воронежская область стала их важным плацдармом. Семилуки оказались в зоне оккупации. Жители жили в постоянном страхе: каждый день могли начаться обыски, расстрелы. Именно в такой обстановке и произошла трагедия, ставшая подвигом. 15 сентября 1942 года над селом появился совет

На берегу Дона, в тихом селе Семилуки под Воронежем, среди цветов и деревьев стоит скромный гранитный обелиск. На нём – фотография женщины с простым русским лицом. Её зовут Прасковья Ивановна Щеголева. Но память хранит здесь не только её имя: вместе с ней покоятся её дети, племянник и старая мать. Это не просто семейное захоронение. Это место – символ ужаса войны и величия человеческого подвига. Лето и осень 1942 года стали одними из самых тяжёлых для Воронежской земли. Здесь проходила линия фронта: одни сёла контролировали советские войска, другие – немцы. Воронеж был превращён в узел ожесточённых боёв. Город и окрестности подвергались бомбёжкам, а на его улицах шли уличные схватки. Немцы рвались к Сталинграду, и Воронежская область стала их важным плацдармом. Семилуки оказались в зоне оккупации. Жители жили в постоянном страхе: каждый день могли начаться обыски, расстрелы. Именно в такой обстановке и произошла трагедия, ставшая подвигом. 15 сентября 1942 года над селом появился совет