Ольга Ковалева

– Эмма, Марта, ну, вы готовы?! – спрашиваю я у дочерей. Девчонкам прямо-таки «повезло»: в последнюю неделю лета после купания в реке обе слегли с кишечной инфекцией... да такой сильной, что в один прекрасный – нет! – день нас увезли на скорой. Сегодня тридцать первое августа, и нас наконец выписывают. Вообще, должны были завтра, но я попросила врача подписать документы пораньше, потому что завтра – уже в школу. Дочки за эту неделю потеряли по пять килограммов: три дня подряд вся вода и еда моментально выходили обратно, ни на час не задерживаясь в организме, приходилось подпитывать через капельницы раствором глюкозы, витаминами и чем-то еще... Эмма, старшая, еще ничего, а вот Марта перенесла болезнь очень тяжело. Вот и сейчас она сидит на краю своей койки, тоненькая, как тростиночка, осунувшаяся, с синими кругами под глазами... Эмма ее тормошит: – Эй! – Да, я готова, – наконец отзывается Марта и показывает на рюкзак, стоящий на постели рядом с ней. Внутрь она сложила свои вещи: телефон,

Мы приехали делить мамин дом, уверенные, что сейчас быстро продадим эту рухлядь и разбежимся навсегда, закрыв свои кредиты. Но у покойной матери на наш счет были совсем другие планы. Одно странное условие в завещании — и мы с братом оказались заперты в старом доме на три месяца, где каждая скрипящая половица напоминала нам о том, как сильно мы друг друга ненавидим. — Мы наследники по закону, а ты здесь никто! — выплюнул мой братец Костя, глядя на нотариуса так, словно тот только что сожрал его любимого хомяка. Я сидела рядом, вцепившись побелевшими пальцами в ручку дешевой дерматиновой сумки. Внутри меня всё дрожало от злости и паники. — Константин Игоревич, криком вы Гражданский кодекс не перепишете, — меланхолично поправил очки нотариус. — Я еще раз зачитаю волю вашей покойной матушки. Он прокашлялся. Я закрыла глаза. Господи, ну почему мама даже после смерти устроила нам этот цирк с конями? — «Дом в поселке Ясные Зори со всем имуществом переходит в равных долях сыну и дочери, — мон

Он часто забирал меня с работы, и мы ехали на его машине в новый автосалон, чтобы провести переговоры. Он открывал мне дверь автомобиля и теплой, мягкой ладошкой брал мою руку. Я ничего толком о нем тогда еще не знала, но сердце уже лихорадочно колотилось всякий раз, когда он прикасался к моей руке. Наступила теплая осень 1999 года. Я сидела у окна на своем рабочем столе и смотрела, как солнышко гуляет по осенней листве центра Москвы. Наш кабинет был на самом высоком этаже правого крыла здания Банка России. Я обожала и это старинное здание со скрипучим паркетом больших холлов, его запах с нотками недавно отреставрированного дерева, и огромные просторы высоченных потолков помпезной центральной части здания, и этот просторный, светлый кабинет, в котором были большие окна и отличный вид на Неглинку. На столе стояла чашка ароматного кофе, запах которого успокаивал и поднимал мне настроение. Я ненавижу опаздывать и старалась приезжать чуть пораньше, чтобы насладиться вот этим моментом – тиш

Он первым увидел Землю из космоса, но по возвращении оказался под прицелом совсем другого масштаба. Каждый шаг Юрия Гагарина стал частью публичной истории. Но каким он был в частной жизни? Где жил, как проводил дни, что ценил и чего избегал? Без мифов и патетики — о быте человека, который стал символом эпохи. После полёта Гагарин получил квартиру в знаменитом "Доме на набережной" — символе элитной Москвы. Просторная трёшка с видом на Кремль выглядела респектабельно, но и жила она своей отдельной жизнью: каждый сосед знал, кто за стенкой, и сплетни там распространялись со скоростью света. Гагарин не жаловался. Он вообще не любил жаловаться. Интерьер, по воспоминаниям современников, был скромным. Мебель — типовая, почти без излишеств. Его жена Валентина старалась сохранить ощущение дома, несмотря на бесконечные визиты, приёмы, журналистов. Всё, что можно было назвать уютом, создавалось усилием — не от достатка, а вопреки публичности. Гагарин просыпался рано — привычка из училища. Даже к

Не родись красивой 151 Петя проснулся через какое-то время, поначалу тихо повозился, потом стал подавать тревожные звуки, собираясь заплакать. Лёля тут же взяла его на руки, покачала, прижала к себе. — Ну-ну… Петечка… — зашептала она. — Сейчас, сейчас… Она ловко проверила пелёнки, что-то поправила, и, не делая из этого события, снова устроила мальчика удобнее. Петя покряхтел, посопел и, кажется, смирился. Кондрат смотрел на это с тем самым внутренним удивлением, которое он уже не пытался скрывать. — У вас… всё так просто получается, — сказал он. — Как то само собой, — мягко ответила Лёля. —И вы научитесь. Рано или поздно. Вы же упрямый. Он усмехнулся, но возражать не стал. К вечеру поезд вьехал на станцию большого города. — Надо молоко искать, — Кондрат поднялся. Лёля кивнула и крепче прижала Петю. — Идите. Я с ним побуду. Кондрат задержался на секунду, будто хотел сказать что-то ещё. Взгляд у него стал серьёзным. — Вы… правда, не против? — Правда, — спокойно ответила Лёля. — Только и