Наталья Аксюта (Пистунова)

– Свадьба будет у нас во дворе, и никаких возражений, – Галина Петровна поставила на стол салатник с такой силой, что ложка подпрыгнула. Алёна замерла с куском хлеба в руке. Кирилл поперхнулся супом. – Мама, что? – он откашлялся. – Какой двор? – Наш двор. Где я тридцать лет живу, где тебя растила, – свекровь вытерла руки о фартук и села напротив. – Всё уже решила. Закажем шатёр с обогревателями, столы накроем, музыку поставим. Красиво будет. – Галина Петровна, – Алёна осторожно положила хлеб на тарелку, – но сейчас же январь. На улице минус десять. Гости замёрзнут. – Обогреватели же будут! Я всё продумала, – свекровь махнула рукой. – У нас во дворе три года назад у Семёновых юбилей был, в октябре. Никто не замёрз. – Это была вторая половина октября, там плюс было, – тихо сказал Кирилл. – Вот и у нас будет плюс. Обогреватели поставим мощные, боковые стенки у шатра закроем. Я уже с фирмой созвонилась, они такое делали, говорят – нормально всё. Главное, чтобы ветра сильного не было. Алёна

— Ты головой своей думала, Марин? Или у тебя там вместо мозгов плацента осталась? — Сергей не кричал, он шипел, и этот змеиный свист был страшнее любого крика. Он стоял посреди палаты, брезгливо оглядывая три пластиковых кювеза, в которых сопели его дети. Я сидела на краю койки, всё ещё слабая после кесарева, и не верила своим ушам. В груди всё пекло, шов тянуло, но боль физическая меркла перед тем, что нёс мой законный муж. — Сереж, это же дети... Наши дети. Тройня. Врачи сами в шоке были, на первом УЗИ одного видели, потом двое прятались... Это же чудо, — попыталась я улыбнуться, хотя губы дрожали. — Чудо? — он нервно хохотнул, поправляя воротник рубашки. — Это катастрофа, Марина. Это финансовая яма. Мы о чем договаривались? О чем мы, черт возьми, договаривались на берегу? Один ребенок. Один! Мы расписали бюджет, мы прикинули расходы. Япотеку платим, машину в кредит взяли. Куда я, по-твоему, этих двоих лишних дену? Обратно запихну? Слово «лишних» повисло в воздухе, тяжелое, как

Вера Васильевна с самого утра была будто на пружинах — то садилась в кресло с чашкой чая, то тут же вскакивала, словно что-то забыла. Казалось бы, чего уж суетиться? В доме — идеальный порядок, хоть фотографа приглашай для журнальной съёмки: каждая вещь на своём месте, полы сияют так, что отражают солнечные зайчики. Но руки всё равно чесались — то заново разровнять скатерть, то сдвинуть вазу на полсантиметра. Сорок пять лет ведь не каждый день исполняется. Ещё вчера вечером Вера обошла квартиру со строгим взглядом хозяйки: всё ли готово? Новые шторы, о которых она мечтала с зимы, наконец, заняли своё место — нежно-песочного цвета, мягкие, будто струящиеся волнами. При вечернем свете они отливали лёгким золотом, словно в них спрятано солнце прошедшего лета. В буфете, на нижней полке, красовался белоснежный сервиз с тонкой золотой каёмкой — как королевская реликвия, бережно выставленная для торжества. Даже окна они с Ланой накануне перемыли до блеска. И всё же, проснувшись этим утром, Ве

Житейские истории Она родила в одиночку. Буквально. В холодном предрассветном часу, когда даже дежурная медсестра задремала на посту, Алёна закусила губу до крови, чтобы не кричать, и приняла на свои руки маленькое, сморщенное существо. Первое, что она увидела в личике дочери — его. Тот же разрез глаз, тот же высокий лоб, та же ямочка на подбородке. Даже складка между бровей, будто новорождённая уже готовилась к недовольной гримасе. Как будто он, предатель, насмешливый и красивый, оставил ей свою точную, болезненную копию. Максим исчез за месяц до родов. Сказал «съезжу на заработки в Питер» и растворился. Позже общие знакомые проболтались, что видели его в городе с другой. Не с «девушкой», а с «другой» — более лёгкой, безрёберной, не отягощённой его ребёнком под сердцем. Предательство было тихим, будничным, без скандалов и выяснений. Он просто перестал быть. Алёна осталась с этой живой, кричащей памяткой о своём унижении. Назвала её Варя. И с первой же минуты поняла — не сможет. Не см

Это был не мой чемодан. Я поняла это, когда потянула за молнию и увидела внутри мужскую рубашку в клетку. Синюю, с закатанными рукавами, будто владелец снял её в спешке и бросил сверху. Рядом лежали джинсы, несколько футболок и толстая тетрадь в потёртой кожаной обложке. Номер рейса на бирке совпадал. Цвет чемодана – синий, как мой. Та же царапина у правого колеса, что я поставила ещё в прошлом году, когда ездила к маме в Воронеж. Но нет. Царапина была у левого колеса. Я перепутала чемоданы прямо на багажной ленте в калининградском аэропорту. Конференция начиналась завтра утром. Мой доклад – в десять. А вместо блузки, юбки и туфель у меня теперь клетчатая рубашка и чьи-то джинсы. Я села на кровать гостиничного номера и уставилась на чужие вещи. Нужно было звонить в аэропорт, писать заявление, искать владельца. Но сначала – понять, кому вообще принадлежит этот багаж. На бирке значилось: «И. Вершинин». И номер телефона. Я достала тетрадь, чтобы посмотреть, нет ли там адреса или какой-то