Марина проснулась, как всегда, до рассвета — не от крика петуха, не от будильника, а от той тяжести в груди, что застряла в ней ещё с того дня, как хоронили Федьку и Петра. Сон ушёл в одно мгновение, словно его и не было. Только пламя в печи потрескивало, да ветер за стеной метался в щелях, будто и ему не спалось.
Снился муж. Он стоял у колодца, в телогрейке, а рядом — сын, такой, каким был в шесть лет: серьёзный, с челкой на лоб и руками в варежках. Они смотрели на неё, не говоря ни слова. И всё было, как тогда, за месяц до смерти — один простыл, второй не отходил, а врач из райцентра так и не приехал.
С тех пор всё, что у Марины было — это маленький сын Ваня и зябкий покой, в который она