Личная История

- Мне просто интересно, кто там живет. - Василий там живет, с маленькой дочкой, три года отроду которой, - услышала она голос Петра Никитича, бригадира. - А где жена его? - Сбежала с другим, встретила городского залетного, да с ним и убежала год назад. Даже о ребенке не подумала. Да и какая она мать, кукушка, одним словом, - Петр Никитич махнул рукой в досаде. - С самого рождения дочурка на руках у отца, уж он и всяк по всякому к жене, и с лаской , и добротой, и розгами охаживал, да она на ребенка все не глядит. Вся любовь у него ушла, как увидел он, что мать из нее никакая. И вот, едва случай подвернулся, она и сбежала. У Васьки родичей нет, а своих тещу и тестя он к ребенку и на пушечный выстрел не подпускает, да и живут они в Семеновке, там других внуков семеро по лавкам. - А где он работает? - Как где? Ветврач же наш. Дарья удивилась... Так вот о ком идет речь! Ветврача она видела всего лишь дважды, и побаивалась его - высокий, бородатый, хоть и довольно молодой мужчина, он смотрел всегда сурово, брови его были постоянно нахмурены, а ручищи такие огромные, что однажды, когда он в ярости стукнул кулаком по столу, от него откололась щепка, а ему хоть бы что... И девочку она при нем видела, маленькую такую, с белокурыми распущенными волосиками, в платье не по размеру и босыми ногами. С матерью и двумя младшими братишками Дарья переехала в это село после того, как их дом сгорел месяц назад. Два брата хулиганили, вот и привело это к пожару. Свободное жилье в селе было, но разваливалось и на ладан дышало, а мужика, чтобы поправить дом, не было - отец ушел к другой, когда младшему брату Павлику год был, Семену три, а ей, Даше, всего 8 лет. Вот председатель и договорился и их перевезли в село за тридцать километров от родного дома. Обустроившись, Даша и ее мать Елена пошли в колхоз на работы. Дважды Дарью посылали на ферму, там она и видела этого мрачного ветврача. Так вот, оказывается, почему он такой суровый - если его жена сбежала, теперь и другим доверия нет. Да и радости в жизни мало. С самого приезда в село она обратила внимание на этот дом - он стоял поодаль от всех, закрытый тенью деревьев и больших кустарников. Он будто манил ее, постоянно Даша испытывала порыв подойти к нему, но понимала, что так нельзя, еще на смех поднимут и бог весть, что подумают. А теперь, когда она знает, кто живет в этом доме, ее вдруг потянуло в него с новой силой. Возвращаясь домой, Елена наблюдала за дочкой. - Не вздумай, - коротко и строго сказала она. - О чем ты, мама? - Не вздумай туда идти. А то я тебя не знаю, сороку любопытную. Господи, 17 лет, а ума все еще не нажила. По глазам твоим все вижу. - Мама, мне его жалко. Это надо же иметь мужество одному мужчине воспитывать маленькую дочь. - Сам так захотел. Жену бы розгами не охаживал, глядишь, не сбежала бы. - Может, на то причина у него была, откуда мы знаем...Вон, Петр Никитич сказал, что плохая мать она. Да и хорошая не оставила бы своего ребенка, с собой бы прихватила. - Петр Никитич - старый сплетник. Но в этом ты права, спорить не стану, хорошая мать не оставила бы ребенка. - согласилась Елена.- Но это все равно не нашего ума дело. Увижу рядом с тем домом, и ты розгами отхватишь. - Да что с тобой, мама? - вспылила Даша. - А где твое женское сердце? Неужели ребенка не жаль? Ты разве не хочешь помочь? - А нашей помощи кто просил? - здраво рассудила Елена. - Топай давай, нам еще стирать белье и оболтусов наших кормить. Даша думала о Василии часто, и не могла себе представить как это мужчине воспитывать ребенка одному. Детей растить бабье дело. Она даже обрадовалась, когда через три дня ее послали на ферму сперва расчищать коровник, а на следующий день ей выдали белила и отправили "освежать" потолок в ветеринарке. Василий, увидев Дарью с ведром в руках и косынкой, что-то буркнул под нос и, взяв бумаги, перебрался в соседнее помещение. Рядом с ним крутилась маленькая девочка. - Как тебя зовут, красавица? - присев на корточки рядом с ней, спросила Даша. - Тамала меня зовут.. -пролепетала девочка. - Тамара? - та кивнула, и Даша улыбнулась. - Очень красивое имя. Сколько тебе лет? Девочка показала три пальца. Оглядев ее, Даша нахмурилась - она уже не босая была, ее ноги были обуты в маленькие галоши, но платье... оно хоть и было чистое, но свисало на одном плече, потому что большое ей было, видимо, отец покупал на вырост, или кто-то отдал. А вот волосы.. Они были растрепаны и навряд ли их хорошо прочесывали. Волосы Даши были заплетены в две косички с бантами-ленточками. Она расплела косы и сделала себе одну, а второй бант она решила отдать Тамаре. Гребня не было, пальцами распутав волосы, она заплела тугую косичку ребенку. - Ой, как тебе хорошо! Ты иди, поиграй, а я работать буду. Из открытого окна она услышала как Тамара хвастается отцу, который уже был на улице, новой прической. Она замерла на миг - как он себя поведет? Василий вошел, посмотрел на Дарью и, вынув из кармана монетку, бросил ее на стол. - Это за бант. - Заберите! - сердито посмотрела на него Даша. - Вы думаете, мне жаль для ребенка бантика? Чего она у вас такая растрепанная ходит? Девочка ведь... - А я не баба, чтобы уметь косы плести, вырастет, сама научится. - Раз уж вы решили растить девочку в одиночку, так и учитесь следить не только за чистотой и питанием, но и ее внешним видом. - Ты еще поучи меня!- огрызнулся Василий и вышел, а Даша выругалась про себя. Вот кто ее за язык тянул? На следующий день, при распределении работ, Даша вызвалась вновь пойти на ферму. С утра она припасла гребешок для волос и еще один бант. - Тетя Даша! - увидев ее, девочка улыбнулась. - Здравствуй, Тамара. - Даша тоже улыбнулась, заметив, что девочка уже не была растрепанной, ее волосы были собраны бантом и он был завязан на макушке, правда, неумело и некрасиво. - Смотри, я еще один принесла. Садись на лавочку, заплету. Прочесав все пряди, Даша разделила волосы и соорудила девочке красивую прическу. - Дашка, если ты к Василию через девчонку подбираешься, зряшное это дело, - Галина, доярка, качала головой ухмыляясь. - Васька теперь ни одной бабе не верит. - А что я такого сделала? Просто заплела девочку. Ничего я к нему не подбираюсь, он ведь старше меня намного. - Ну как сказать, намного, - Галина поправила косынку. - Ну на десяток лет точно, но для любви разве это помеха? - Да тьфу на тебя, - Даша покраснела и взяла в руки два ведра воды и пошла в коровник. После обеда она проходила мимо ветеринарной и вдруг заметила в открытом окне Василия. Он смотрел на нее нахмурившись, а Даша взяла, да и улыбнулась, глядя на него. Василий отвернулся и задернул грязный серый тюль. - Вот бирюк! - усмехнулась Даша. Она все чаще стала вызываться работать на ферме, Елена уже заподозрила неладное и принялась ругать дочь, но та только отмахнулась. - Не нужен мне ваш Василий, а вот девочка мне нравится. Ты бы видела, мама, как она за мной хвостиком ходит. - Дашка, прознаю что, розгами не отделаешься, - пригрозила мать. А Даша только рукой махнула. Никогда мать розги в руки не возьмет, только грозится. Осенью, когда начались проливные дожди, Даша продолжала работать на ферме, ее уже прикрепили туда на постоянные работы. И вдруг октябрьским днем на работу не вышел Василий. - А где наш ветврач? - спросила Даша у бригадира. - Дочка у него приболела, жар, наш фельдшер наведался, говорит, ничего страшного, но пару дней отлежаться надо. Закончив работу, Даша отправилась к дому на краю села. Войдя в калитку, она ощутила страх - вдруг он ее сейчас прогонит, да еще и посмеется над ней. Но ноги сами несли ее к дому. Дверь была открыта, но все же, стукнув два раза для приличия, Даша вошла внутрь. Все здесь было по-холостяцки, скромно и не очень уютно. Женской руки явно не хватало. Василий сидел возле кровати дочери и гладил ее волосы. - Как она? - спросила Даша. - Жар спал, только уснула. Зачем ты сюда пришла? - Вас не было и я забеспокоилась. Бригадир сказал, что Тамарочка приболела, вот я и пришла узнать, как она себя чувствует, может, помочь чем. - Без тебя справлюсь, думаешь, дочка первый раз болеет? Егор оставил микстуры, буду ее лечить. Так что можешь идти. - У тебя малина в саду растет? - Дикая, за двором, а что? - Поставь воду греть, я сейчас. Выйдя из дома, пробираясь по мокрой траве и скользя галошами по земле, она пошла в конец огорода, и в конце, за забором, где стояла едва заметная калитка, увидела торчащие ветки малины. Оборвав их, она вернулась. - И чего? - Ничего, - в тон ответила Василию Даша. - Хорошо бы подсушенные ветки, но и такие сойдут. Вот эту часть надо заварить, а эту брось сверху на печь, пусть подсохнут. Мама всегда лечила нас малиновым отваром. - Ну да.. Малиновый отвар дело хорошее, зачем нам тогда врачи? - Всю жизнь наши деды лечились травами да сборами. Неужто ты даже Иван-чай не собираешь? - А как без него, что же тогда пить? - удивился Василий. - В город за заваркой не наездишься. - Вот и пои дочку малиновым отваром и Иван-чаем, быстрее на ноги встанет. Еще супу бы ей горячего. Курица есть? - Есть, с утра забил, еще не варил. - Ложись, отдыхай, тебе силы нужны, а я суп сама сварю. - Слушай, иди-ка ты отсюда, - Василий встал и направился к ней, грозно сверкая глазами, но Даша, хоть и чувствовала страх, но тем не менее его не показала. - А если не уйду, то что? - За шиворот выкину. - Суп сварю, и уйду, где чугунок? Василий рассмеялся. - А ты настырная. Не жаль своего времени, вари. Можешь еще пол подмести, - с издевкой произнес он и ушел в дальнюю комнату, закрыв дверь. Даша приготовила суп, а пока курица отваривалась, она подмела грязный пол и вымыла его, дважды меняя ведра. - Грязюку развел. А еще говорит, что сам справляется, - стараясь не шуметь, елозила она тряпкой по полу. Когда суп был готов, она уже успела убраться, и тут проснулась Тамара. - Тетя Даша. - Здравствуй, ласточка моя. Ну как ты? - сев на кровать рядом с девочкой, она потрогала лобик. Жара не было, хорошо. - Пить хочу. Дав ей теплый малиновый отвар, Даша постучала в дверь комнаты и громко позвала: - Василий, Тамара проснулась, садитесь за стол. Он вышел, глядя на его заспанное лицо, Даша поняла, что он все же поспал. - Жара у нее нет, садитесь за стол, вам поесть надо. Он оглядел все вокруг и усмехнулся. Сев за стол, он не сводил с Даши взгляд, а ей было неуютно. Поставив на стол чугунок, нарезав хлеб, она произнесла дрожащим голосом: - Я пойду, мама уже, наверное, потеряла меня. - А с нами поесть? - Я не голодна. Пойду я. Завтра приду. Василий промолчал, ничего не сказав, и Даша решила, что она все равно придет, даже если он этого не хочет. Мать ее отругала, но Даша была тверда в своем намерении навестить девочку на следующий день. Что она и сделала. Пока Даша хозяйничала в доме Василия, сам он во дворе расчищал граблями упавшую листву. Тамара чувствовала себя намного лучше и Василий собирался выйти на следующий день на работу. Выстирав девочке одежду, предварительно заставив Василия натаскать воды, Даша вернулась домой когда уже было совсем темно. - И что ты себе думаешь? - мать грозно на нее смотрела. - Ничего не думаю. В выходные в город поеду за пряжей, хочу Тамарочке носочки связать да шарфик с варежками. - Какое тебе дело до этой девочке и до ее носочков? Что ты к ним привязалась? - рассердилась мать. - Не знаю, мама. Влечет меня к этой девочке, ничего не могу с собой поделать. - Или к отцу ее? Ты смотри мне! - Мама, сто раз тебе говорила уже! Хватит! Мне не пять лет и я сама решу кому вязать носки и кому супы готовить! Она спорила с матерью, но в конце концов Елена сдалась. - Хочется тебе быть посмешищем в селе, пожалуйста, только меня не позорь. Вон, уже бабы шепчутся. - На чужой роток не накинешь платок, пусть болтают. - Сдался тебе этот Василий. Слова ласкового никто от него не слышал, и улыбаться он не умеет. - Умеет, еще как умеет, - вспомнила Даша его улыбки, обращенные к дочери. Ласковые, нежные, искренние. Ничего, скоро и ей он улыбаться начнет, она докажет, что не все женщины плохие. Тут она наконец и сама себе призналась, что Василий ей небезразличен. Перед зимой она связала Тамарочке по две пары носочков и варежек, и один шарфик. Василий по-прежнему ее сторонился, зато Томочка души в ней не чаяла, вместе с младшими братьями Даша гуляла с ней, они катали ее на санях и лепили с ней снеговиков. Так прошла зима, следом весна и вот наступило жаркое лето. Жаркое для всей страны.

Да и характер у Зинаиды был такой, что особо про неё и не посудачишь. Как выйдет во двор, подбоченясь, как гаркнет зычным голосом — так сразу у всех пропадало желание вступать с ней в какие бы то ни было разговоры и пересуды. А уж если Зинка за дрын схватится — всё, пиши пропало. Разбегались не только бабы, но и мужики. Дочка её, Ниночка, вопреки матери, имела нрав кроткий и тихий. Иной раз и не слышно было, что девчушка говорит — приходилось переспрашивать. Очень Зинку это сердило, и она всегда ругалась на дочку. Ниночка вышла замуж за городского и уехала. Мать на неё обиделась и полгода не разговаривала и писем не писала, пока Ниночка не прислала телеграмму: Зинаида скоро станет бабушкой. Насколько Зинаида была вспыльчива, настолько же быстро и отходчива. Тут же после телеграммы она похватала котомки, погрузила соленья, варенья, сало, банку молока, две банки мёда — и поехала в город. Долго гостить не стала: переночевала — и с утра сразу обратно, в деревню. Не могла Зинка без деревни, или, точнее, деревня не могла без Зинки. А потом к Зинаиде пришла любовь. Откуда ни возьмись появился в деревне мужичок неопределённого возраста, странного вида. Маленький, коренастый, волосы до плеч — седые, борода седая, белая, да окладистая. Появился он с заплечным мешком, картуз набок, глаза добрые, с прищуром. В один дом постучался, в другой…Кто-то посоветовал зайти к Зинке. Постучался дед Матвей к Зинаиде, попросился на ночлег — да так и остался. Зинка в нём души не чаяла. Сидит Матвей за столом, из самовара кипяточку в блюдечко подливает — любил чай пить из блюдечка, с баранками. А Зинаида сидит напротив и глаз от мужичка отвести не может. Если кто спрашивал: — Зин, а Зин, ты что нашла-то в старике своём? — А чё надо — то и нашла, вам не ведомо! — отвечала Зинка и расплывалась в довольной улыбке. Так и жили они душа в душу. Матвей помогал ей во всём — и дома, и на работе. С тех самых пор, как он тут появился, никто их по отдельности и не видел. Так парочкой и ходили. Через год расписались. Пошли потихоньку в сельсовет, никого не звали, никому не сообщали, подали заявление — да через месяц и поставили свои подписи в свидетельстве. Ниночке Зинка выслала телеграмму — два слова: «Вышла замуж». Дочка спорить не стала — она никогда с матерью не спорила и сейчас начинать не собиралась. Да и некогда было: второго ребёночка ожидала. Здоровье у Ниночки оказалось слабенькое, как и голосок. Второй ребёнок дался ей особенно тяжело — чуть совсем не слегла. Родился второй мальчик. Только малыш начал ножками сам ходить — приехала Зинаида и забрала обоих к себе, в деревню. Ниночка всё по больницам лежала, да по санаториям ездила — слабенькая была совсем. Если бы не мать, пропала бы с двумя пацанами. Школа в деревне была большая, хорошая. Зинаида сказала дочери, чтобы и не думала забирать старшенького в город, пока в начальной школе: будет учиться в деревне. Дочка снова спорить не стала.Мальчишки полюбили деда Матвея как родного. С коленок не слазили: всё вместе делали — в лес по грибы, на речку рыбу ловить. Дед тоже мальчишек обожал, «воробышки мои» называл. Зинка смотрела, как они вечерком сидят на крылечке, строгают что-то, мастерят, — и душа у неё и разворачивалась, и сворачивалась. Ну что ещё для счастья человеку надо? Беда пришла, когда не ждали. Ниночка заболела и совсем слегла. Зинка собиралась навестить дочку, да куда пацанят денешь — одному семь с половиной, другому четыре. Дед Матвей всё посылал её в город, к дочке съездить. Зинаида тянула-тянула — да и дотянула. К весне Ниночки не стало. Мальчиков решено было на похороны не возить — Зинаида сама так решила. Вернулась из города, обняла мальчиков и, как дед Матвей, только прошептала: «Воробышки вы мои», — и разрыдалась.Наутро Зинаида проснулась совсем седая, как дед Матвей. Теперь они стали похожи друг на друга. Вот уж и младшенькому пора в школу собираться. Отец навещал мальчишек всё реже, а скоро и вовсе перестал приезжать — то одна у него пассия, то другая. После Ниночки словно с цепи сорвался. А тут ещё пришла весть из города: жениться надумал во второй раз. Зинаида перекрестилась, убрала дочкину свадебную фотографию со стены в комод — и как-то сразу сильно постарела. Ушла Зинаида быстро, не мучилась — одним днём. Подоила корову, да так, к стеночке привалившись, и отошла. Врачи сказали — сердце.Дед Матвей плакал как ребёнок, никак успокоиться не мог. Но потом жизнь вошла в своё русло. Ребятишки в школу ходили, он — по хозяйству, да за мальцами присматривал не хуже бабушки. Никто и предположить не мог, что чужой по сути дед будет и еду готовить, и стирать. Так бы и жили они, да языки у людей длинные. Дошла весть о кончине Зинаиды до отца пацанов. Приехал он с новой женой, Ларисой — краля та ещё, всё платочком нос зажимала. В дом даже заходить не стала. Забрал отец мальцов в город. Тосковал Матвей — всё из рук валилось. Ничего не мог с собой поделать. Раз приехал в город к пацанам, а мачеха его и на порог не пустила: «Вы, — говорит, — дедушка им никто, и нечего тут нервную систему детскую бередить». Через месяц мальчишки сбежали из города — в деревню, к дедушке. Отец приехал с милицией, устроил разбирательство, протокол составили. Забрал мальчишек, хоть они и ревели, и упирались, а деда Матвея из дома выгнал — тряс какими-то бумажками, завещаниями. Дед не стал спорить. Собрал котомку, с которой когда-то пришёл, надел картуз, поклонился дому, что-то прошептал — и ушёл. Опустел добротный дом Зинаиды, без хозяина быстро стал в негодность приходить. Люди, проходя мимо, то свечку в окне горящую видели, то звуки какие-то слышали. Поговаривали — будто стонет кто-то или плачет. Старики сказывали: это домовой без хозяина стонет. Без дела он не может, а один с хозяйством не справляется — вот и горюет по ночам. Вскоре наведался бывший зять Зинаиды — без мальчиков, с другой, уже третьей женой. Стали они в доме свои порядки наводить. Люди судачили: с тех пор как Матвея выгнали, всё у зятя пошло наперекосяк. С работы выгнали, фифа та ушла от него. Женился он в третий раз, и эта дама пристрастила его к горькой. Мальчиков отправили в интернат, а сами приехали в деревню — Зинкино добро разбирать, антиквариат выискивать.Рассказывали и про Матвея: не делся он никуда, поставил в лесу земляночку. А как мальчиков в интернат отправили — стал он к ним каждые выходные с гостинцами наведываться. В первую ночь зять с новой женой гуляли до рассвета. Наутро было им худо — спали до обеда. Потом принялись сундуки разбирать. И тут-то началось: дом словно ходуном заходил. Двери хлопали, ставни сами открывались и закрывались, из трубы дым валил, хоть печь никто и не топил. Только выскочат незваные гости — всё стихает. Зайдут снова — и опять то же самое. Свет мигает, будто кто-то ухает и стонет из подвала. Только выйдут — снова тишина. Деревенские толпой собирались, диво это посмотреть. Так и не смогли гости ни вынести, ни взять ничего. Сказывали — домовой отваживает. Плюнул бывший зять, махнул рукой, кинул председателю ключи: — Пусть живёт кто хочет в этом чёртовом гнезде, — и уехал. Говорят, совсем спился потом с очередной кралей. А в тот дом вскоре дед Матвей вернулся. Забрал мальчиков из интерната — и стали они жить-поживать, как раньше. Кто-то верил, что это домовой бушевал, а кто-то считал: не обошлось без хитроумных механизмов деда Матвея — больно уж рукастый он был да на выдумку хитёр. Мальчишки оба в него пошли — рукодельными умельцами выросли, хоть и не родные по крови. Родные, не родные — ещё бабка надвое сказала. Ходили слухи, что Матвей-то и был тем самым никому неизвестным отцом Ниночки. То ли в разведке служил, то ли в какой секретной службе — вот и не мог сразу на Зинке жениться. А как смог — так и разыскал свою любовь. А другие сказывали, что Матвей сам и был тем домовым. Хотите — верьте, хотите — нет. Автор: Дым Коромыслом ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

в крупной IT-компании. Его жизнь состояла из дедлайнов, зум-колов, спринтов и бесконечного потока информации. Его мама, Вера Павловна, жила в маленьком посёлке за триста километров. Она освоила WhatsApp полгода назад, когда Артём подарил ей свой старый смартфон. И с тех пор его жизнь превратилась в ад из гифок. Каждое утро начиналось с "чашечки кофе" в пикселях. Каждый вечер заканчивался "ангелом-хранителем". Артём сначала вежливо отвечал смайликами. Потом стал игнорировать. А сегодня сорвался. Вера Павловна прочитала сообщение сына. «Не писать, если новостей нет». Она посмотрела в окно. За окном шёл серый осенний дождь. Какие у неё новости? Кот Барсик поймал мышь? Соседка тетя Валя снова поругалась с почтальоном? Давление с утра скакнуло до ста восьмидесяти? Разве это новости для сына, который «делает цифровое будущее»? Она тихо вздохнула, вытерла слезу уголком платка и удалила заготовленную на вечер открытку с пожеланием спокойной ночи. «Хорошо, Тёмочка. Не буду», — напечатала она одним пальцем, долго попадая в нужные буквы. И стёрла. Зачем отвлекать? Она просто положила телефон на комод. Артём наслаждался тишиной. Никаких вибраций в кармане. Никаких глупых видео. «Наконец-то поняла», — думал он. Прошла неделя. В пятницу вечером он сидел в баре с друзьями. — А моя мне вчера видео скинула, как огурцы солить, — смеялся коллега. — Говорит, пригодится! Все засмеялись. Артём достал телефон. Открыл чат с мамой. Последнее сообщение от него: «...ИЛИ ВООБЩЕ НЕ ПИСАТЬ». Статус: «Был(а) в сети: 6 дней назад». Артёма кольнуло странное чувство. Мама никогда не выключала интернет. Она говорила: «Вдруг ты позвонишь, а я не увижу». Он набрал её номер. Длинные гудки. Бесконечные, тягучие. «Абонент не отвечает». Он набрал ещё раз. И ещё. Тревога, холодная и липкая, начала подниматься от желудка к горлу. Артём гнал машину по ночной трассе, нарушая все правила. Он звонил соседке, тете Вале. — Валя, где мама?! — Ой, Артёмка... Да я не знаю. Я к ней стучала два дня назад, думала, она в магазин ушла. Свет не горит. Может, к сестре в райцентр поехала? Артём знал: у мамы нет сестры в райцентре. У мамы вообще никого нет, кроме него. Он влетел в посёлок в три часа ночи. Дом стоял тёмный. Калитка была не заперта. Артём рванул дверь. Закрыто изнутри. — Мама! Мама, открой! Он выбил оконное стекло, не чувствуя, как осколки режут руки. Влез внутрь. В доме было тихо. Только тикали старые ходики. Мама лежала на диване в гостиной. В том самом халате. Она спала. Артём подбежал, схватил её за руку. Рука была тёплой. Вера Павловна открыла глаза. Мутные, испуганные. — Тёма? Ты чего? Случилось что? Война? Артём сполз на пол, уткнувшись лбом в её колени. Его трясло. — Мама... Ты почему трубку не брала? Ты почему в сеть не выходила?! — Так ты же сказал... не писать, — растерянно прошептала она, гладя его по голове. — А телефон... он разрядился, наверное. Я его на комод положила и не трогала. Боялась тебе помешать. Я думала, ты работаешь. Артём включил свет. На комоде лежал «мёртвый» смартфон. Рядом лежала тетрадка. Артём открыл её. Это был «дневник сообщений». Мама писала в тетрадь то, что хотела отправить ему, но не отправила. «Вторник. Тёмочка, сегодня солнце вышло. Вспомнила, как мы с тобой в парк ходили, когда ты маленький был. Ты тогда мороженое уронил и плакал. Люблю тебя». «Среда. Давление шалит. Выпила таблетку. Не буду тебе жаловаться, ты занят. Просто знай, я горжусь тобой». «Четверг. Видела во сне отца. Он просил передать, чтобы ты берег себя». Артём читал эти строки, написанные корявым почерком, и чувствовал, как внутри него рушится стена цинизма. Эти «глупые картинки», эти смайлики, эти нелепые открытки — это был её способ сказать: «Я здесь. Я жива. Я думаю о тебе». Это был её цифровой пульс. А он этот пульс остановил. Если бы у неё случился инсульт, он бы даже не узнал. Потому что сам запретил ей подавать сигналы. Финал. Артём остался на выходные. Он починил забор. Настроил телевизор. И купил маме новый телефон, с большим экраном. — Мам, — сказал он перед отъездом. — Присылай. — Что присылать, сынок? — Всё. Котов, открытки, погоду, рецепты пирогов. Каждый день. Слышишь? Каждое утро. Я хочу знать, что у тебя «доброе утро». Для меня это... важно. Это значит, что ты есть. Он ехал обратно в город. Телефон пискнул. WhatsApp. Мама. Картинка: толстый рыжий кот в очках держит букет ромашек. Надпись: «Счастливого пути, сынок!». Артём улыбнулся. Впервые за долгое время искренне. Он нажал на значок микрофона: — Спасибо, мам. Кот классный. Я доеду — позвоню. Мораль: Назойливые сообщения от родителей — это не спам. Это единственная ниточка, которая связывает их с вашим миром, в котором им уже нет места. Не обрывайте её. Однажды наступит день, когда ваш телефон замолчит навсегда, и вы отдали бы всё на свете за одну глупую открытку с надписью «С добрым утром», но получать её будет уже не от кого. Из Сети Чтобы получать новые Истории на свою страничку, присоединяйтесь к моей группе:

- Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий. - Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна. - Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны. - Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится. - Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец. - Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать. Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Наталья же свое материнство несла с гордо поднятой головой. Мальчику дали отчество деда. В графе «отец» свидетельства о рождении – прочерк, словно шрам от ампутации одного из начал человека. Кольке было одиннадцать лет, когда померла его бабушка. Дед не смог пережить такой утраты и ровно через год ушел вслед за супругой. Коля с малолетства был неласковым, немногословным, а теперь и вовсе замкнулся. Мать, глядя, как сын тоскует по любимому деду, готова была всю его боль принять: «Господи, лучше мне испытания пошли, только дитя от страданий освободи», - молилась она. Андрей Иванович Кольке не только отца заменил, но и самым лучшим другом был для него. Мать не находила внешнего сходства мальчика с отрёкшимся от него отцом, только талант его и передался сыну. Соседским девчонкам из старых ящиков домики для кукол мастерил, деду строить помогал и сарай и баню. - Из него первоклассный зодчий выйдет! Дар у него от Бога! – говорил дед, вознося кверху палец. Мать порой чувство вины охватывало, что без отца Колька растёт, думала, поэтому он её и не любит. - Сыночек мой, - пыталась Наталья обнять сына. - Мать, ну ты чего? Ну не надо, – сопротивлялся тот. Учился Колька плохо, еле до троек дотягивал по всем предметам, кроме физкультуры и рисования. - Не знаю, Наталья Андреевна, что с него вырастет, - жаловалась классная руководительница, - совсем учиться не желает. Какой институт его примет с такими-то отметками? Сочинение писали на тему «Моя любимая книга», а он несколько анекдотов написал! Полюбуйтесь! – учительница протянула тетрадку. - В армии отслужит, а там видно будет. В деревне рабочие руки всегда нужны, - защищала мать сына. За провинности Колю никогда не ругала, одно твердила: «Всегда, сынок, человеком оставайся, в любой жизненной ситуации». Любила она его вопреки всему, а не за что-то, да и разве могла она иначе? Когда Николая в армию призвали, провожали всей деревней, два дня гуляли. - Служи, так, чтоб героем вернулся! – орал пьяный дед Прокопий, тряся кулаком перед Колькиным носом. Возле военкомата, перед самой отправкой призывников на службу, мать расплакалась: - Сыночек, родненький, ты прости меня. - Береги себя, мамочка, пиши мне, хоть ерунду всякую: про корову нашу, про сплетни деревенские, только пиши, - и с такой нежностью обнял мать, будто навсегда прощались. Мать исправно высылала письма, чуть ли не каждый день, как сын просил, про корову, про сплетни деревенские, про то, как пусто в доме без него, что скучает она, как обнять его скорей желает. И всё наставляла неизменно: «Сыночек, милый, оставайся человеком в любой жизненной ситуации». Из Колькиных писем мать узнавала про его военную службу, про новых товарищей. Радовалась, что у сына появился замечательный друг Вячеслав: «Мам, он мне как брат!» В одном письме Коля вспоминал, как мать погладила его, пятилетнего, по щеке, а он, сморщившись, фыркнул: «Руки у тебя шершавые!» «Ты прости меня, мать! Я знаю, ты не обиделась тогда, только рассмеялась: «Да с чего, сынок, им шелковистыми-то быть? И огород, и хозяйство, все этими руками делаю.» Мамочка, милая, если бы ты знала, как скучаю по рукам твоим! Добрым, ласковым. Пусть хоть в кровь моё лицо твои ладошки натруженные исцарапают, только прижаться бы к ним щекой. Как хочу обнять тебя, родная. Береги себя». Это письмо было последним. Известие о героической гибели сына чёрной птицей залетело в Натальин дом. «..раненый Николай Андреевич Елков, обвязавшись гранатами, бросился в самую гущу нападавших бандитов и подорвался вместе с ними», - мать прижалась губами к фотографии в черной рамочке, напечатанной в районной газете, - «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)», - так заканчивалось описание подвига ее сына. - Ох, Натальюшка, горе-то какое, - соболезновали жители деревни. А она принимала сострадания, как материнство своё, опозоренное незаконнорожденностью сына, как смерть родителей, как всё в этой жизни, с благодарностью. Никогда ни на что не жаловавшаяся она и сейчас не сетовала. При людях не кричала, не истерила, только слёзы с опухших глаз платком вытирала. Постарела в одночасье. Гроб не открывали. Мать и не видела сына мертвым, не обняла на прощание, поэтому думалось ей иногда, может, ошибка вышла, а вдруг живой. Ведь бывало же, что после похоронок возвращались солдаты домой. Вот и теперь, смотрит она в окно, а её сын во двор заходит. - Коленька, сынок! – вскрикнула Наталья, даже птицы с ветки вспорхнули. - Вы Наталья Андреевна? Вы простите, что так поздно. Я не Коля, я друг его, Вячеслав. Мы служили вместе, он писал Вам про меня, - парень мял в руках кепку. - Это Вы меня извините. Господи, аж сердце зашлось, смотрю, солдатик - ростом как сынок мой, да и темно уже, не разглядишь, - бормотала, оправдываясь, мать, - Ой, да что же я Вас на пороге держу! Проходите, я как раз ужинать собиралась. Наталья засуетилась; «Я гостей-то не ждала. У меня только борщ. Любите борщ?» - Наталья Андреевна, Вы ко мне на «ты», пожалуйста, обращайтесь. Я ведь такой как Ваш сын. Мать несказанно рада была приезду Славы. Проговорили они до утра. И плакали, и смеялись, вспоминая Николая. - Колян придремал однажды, да так сладко, что пес наш Полкан подошел и давай лицо ему облизывать. А Колька заулыбался во сне: «Мама, мамочка, родная», шепчет. Мы чуть со смеху не сдохли! Потом он признался, что по ночам Вы приходили поцеловать его, спящего. Вот и привиделось ему. - Ой, не могу! Он же как ежик был - не то что поцеловать, обнять не позволял! Дождусь, когда уснёт, чтоб не сопротивлялся, и целую, целую ручки, глазки. Я свято верила - спит, пушкой не разбудишь! – хохотала Наталья. - Он гордился Вами и очень сильно Вас любил. Мать раскрыла альбом с детскими фотографиями Коли: - Это первое купание, на паучка похож – ручки-ножки тоненькие! Это первые шаги, - Наталья бережно перелистывает страницы, - С бабушкой на празднике в школе. Ох и баловала она его! Это он с дедом Андреем, дрова пилит. Смотри, как он тут щурится! Смешной такой, - погладила рукой снимок, - теперь вместе они. Он деда любил сильно. Так тосковал, бедненький, после его смерти. Из воспоминаний Вячеслава Наталья убедилась, что сынок ее был смелым, справедливым, честным. - Нас комбат постоянно подбадривал. Выстоим, говорил, подмога скоро будет. Нам бы пару часов продержаться. Но потом, когда почти никого не осталось, мы перестали надеяться. Меня ранило осколком, ногу перебило. Шансов выжить почти не оставалось. Боевики всех добивали. Целились прямо в лицо. Поэтому сложно было потом некоторых ребят опознать. Когда боеприпасы кончались, шли в рукопашный бой и подрывали себя гранатами в толпе боевиков. Как Колька…», - солдат закрыл лицо руками и заплакал, вспоминая тот бой, гибель товарищей. - А он мне писал, что учения у вас, - прошептала мать, - тревожить, значит, не хотел, - закивала понимающе. Несколько дней гостил Колин друг у Натальи. И забор поправил, и крышу починил. Но пришло время расставаться. - Можно Вам писать? - Пиши, сынок, я только рада буду, - улыбнулась мать. Не хотелось ей отпускать парня, но ведь его тоже ждут. - Вы знаете, у меня ведь нет никого. Детдомовский я. Сирота, короче. Ну, стыдно мне было Вам признаться. Про нас как думают, что воры мы ну и всё такое. Вы простите меня, Наталья Андреевна, - голос предательски дрожал. - Вот дурачок! – воскликнула мать, - А ехать-то куда собрался? - Ну, вот что, оставайся у меня. Я одна, как видишь, и ты один. Тебе головы приклонить негде. Захочешь уехать, держать не стану, но запомни: двери моего дома всегда для тебя открыты, душой к тебе прикипела, как к сыну отношусь. И опять сплетницы языки чесали, что недолго Наталья горевала, быстро замену нашла, что проходимца у себя приютила, обманет он ее, как пить дать обманет. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то по-прежнему верил – всё у нее наладится. Работа для Вячеслава в деревне нашлась. Взял его в ученики кузнец, да не прогадал – славный кузнечных дел мастер получился из парня. Вскоре Слава привёл в дом молодую жену, веселую и добродушную. Полюбилась Светлана Наталье, как дочь ей стала. Любила она их как мать, а разве могла иначе? Просила только, если мальчик родится, пусть Николаем назовут. Но через год аист принёс в Натальин дом девочку, а через полтора – вторую. - Счастливая Андреевна ходит. Сын молодец, руки не из бедер растут. И дом новый справили, и машину приобрели. Да и сноха как по заказу! И только Слава слышал, как часто по ночам плачет мать. Прожила Наталья до глубокой старости. Незадолго до кончины слегла. - Не каждая дочь за матерью так ухаживать будет, как Слава со Светланой за бабкой Натальей, - удивлялись в деревне. Названый сын не брезговал, судна из под матери выносил, простыни испачканные стирал. Перед смертью мать подняла ссохшиеся руки, вроде как обнять кого-то хотела: «Коленька», - еле слышно прошептала, и померла. Оплакивали её и внучки и сноха. А у Славы радость на душе, вперемешку с горем. - Ты чего лыбишься-то? Мать померла, а он! Не рехнулся часом? – всерьез обеспокоилась супруга. - Вот она с сыном и встретилась. Больше не будет страдать, теперь вместе они, обнялись наконец-то. Все время лечит, но вот боль утраты дитя своего никакими лекарствами не исцелить, - вздохнул Вячеслав. Любить вопреки всему, до последнего вздоха – на такое способна только мать... Автор: Татьяна Танага ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

а ему лапшу на уши вешала: "Скучаю, жду, подушка от слез промокла..." Все произошло как в анекдоте:" И вернулся муж раньше обычного из командировки..." Скандал устраивать не стал, молча собрал вещи, документы, сел в машину и был таков. Выехал за город и встал. Руки трясутся, понять не может, как такое могло случиться. Все в дом, все для семьи. И отдыхать жену с дочкой отправлял, и машину купил, и ремонт сделал в квартире. Время пришло, дочь замуж отдавать, он такую свадьбу закатил. С каждой поездки подарки привозил, звонил по несколько раз за день, скучал, а она за его спиной шуры-муры крутила. Вот и верь женщинам! Конечно, всякое бывает, и мужики не идеальны. У многих на трассе подружки есть. Но он себя в руках держал, любил свою жену, берег чувства. А оказалось все зря. Завел машину, а куда ехать не знает. Мысли в голове мешаются, злость и разочарование все заглушает. Ничего лучшего не придумал, как поехать на малую родину. Дорога далека, километров триста придется отмахать, ну и пусть. Подальше от дома, точнее от бывшего дома и от бывшей жены. Телефон надрывается. Двадцать пропущенных. И жена, и дочь названивают. Михаил телефон отключил, никого слышать не хочет. Эта измена, как ушат ледяной воды. Перед глазами вся жизнь мелькает. Вот из ЗАГСа выходят, вот дочку из роддома забирает, вот в первый класс ее ведут, вот он с букетом из поездки возвращается... Все доброе, хорошее, светлое. Как же так получилось, что за всем этим не углядел, что жена его уже и не любит. Теща, царствие ей небесное, не раз свою дочь ругала:"Не в деньгах счастье. Потеряешь мужа. Негоже, что он месяцами дома не бывает. Так семьи-то и распадаются." Как в воду глядела. Ему и раньше намекали старушки местные, но он не верил. Ни разу ничего не почувствовал, не заметил. А теперь вот едет, куда глаза глядят. Не факт, что дом его в деревне жив. Лет десять не был. Может и деревня-то уже вся развалилась. А он едет зимой да под Новый год. Подарок ему жена замечательный преподнесла, не ожидал даже. В придорожном магазине закупил продуктов, кидал все подряд, как будто едет туда, где магазинов не существует. А оказалось, был прав. С трассы свернул в поля. Большую часть пути отмахал, теперь полями. Раньше тут деревни одна за другой были. А сейчас только редкие огоньки мелькают. Погода изменилась. Пошел снег, начал гудеть ветер. Но дорогу Михаил помнил хорошо. Любил он свою деревушку. Матушка его так и не переехала к нему в город, одна доживала. Он у нее был единственным и поздним ребенком. Любила его, не хотела ему мешать. В душе он ее понимал, что тяжело отрываться от родного дома, где всю жизнь прожил, но ее жалел, хотел ей лучшей жизни. Но она ни в какую. "Дома мне легче, все родное. А там я зачахну в городах ваших. Лучше не срывай меня с места." Так и умерла там. Он ее проводил в последний путь, дом заколотил и больше ни разу туда не ездил. Метель усиливалась. Осталось десять километров до места. Огоньки деревень становились все реже и реже. Вот за поворотом должна быть его деревня. С огромным трудом он проехал по родной улице. Многие окна чернели. Многие дома были заколочены. Лишь у дороги в доме светили огни. Вот и его родной дом. Покосился забор. Доски на забитых им окнах держались еще. Утопая в снегу, он прошел к калитки. Ворота были приоткрыты, он добрался до крыльца. В потайном месте отыскал ключ. Здесь, в деревне, мало кто закрывал на замок, только уезжая, он нашел его в чулане. Огромный, амбарный замок смотрелся смешно на легкой двери, которую при необходимости легко было снять с петель. С трудом замок поддался, и Михаил зашел в дом, освещая себе путь фонариком. Нащупал выключатель, и в горнице вспыхнул свет. Все было точно так, как в тот день, когда он уехал. Только сыро, пыльно и пусто было здесь без его родной матушки. Первым делом он принес из сенцов дров. Там всегда был запас сухих дровишек. Растопил русскую печь. Дрова вспыхнули, как будто долгие годы ждали этого момента. Огоньки заплясали по темным углам избы. Приятное тепло разбегалось по горнице. Михаил нашел ведра и набрал воды в колонке, которая, несмотря на заброшенность деревни, еще работала. Налил воды в чайник и в чугунок, поставил в печку. Вскоре вода закипела, и Михаил налил ее в таз, взял тряпку и начал вытирать пыль. К труду он был приучен с детства, всегда помогал матери и не гнушался никакой, даже женской работы. Минут через сорок в горнице запахло чистотой, стало тепло. Михаил выложил на стол купленные продукты. Нарезал колбасу, сыр, хлеб, открыл тушенку, пожарил яичницу. Часы, которые он завел, пробили одиннадцать часов. -Ну, вот, скоро и Новый год. Буду новую жизнь начинать. Как, пока не знаю. Но утро вечера мудренее, как говорила моя матушка. Завтра буду думать. А сейчас надо и старый год проводить. Михаил достал купленное спиртное, но не успел выпить, как в окно резко и громко застучали. Он от неожиданности даже вздрогнул.

- Мам, ну куда?! - голос у Лены звонкий, резкий, как стекло бьется. - Я же просила! У меня прошлые стоят, плесенью покрылись! Я не ем это! Не ем! Нина замерла с банкой помидоров в руках. Стоит, прижала её к груди, как ребенка малого. Глаза растерянные, виноватые. - Леночка, доча, так ведь свои же, домашние... С чесночком, как ты любишь... - Мама! - Лена аж ногой топнула, и сапог её дорогой в грязи нашей зареченской увяз. - Мне некогда с банками возиться! Мне в спортзал надо, у меня диета, а ты всё со своим салом да соленьями! Забери! Выхватила она у матери эту банку, да так резко, что рассол внутри вспенился, и сунула ей обратно в руки. Потом села в машину, дверью хлопнула - будто выстрелила. И уехала, только брызги полетели. А Нина Петровна так и осталась стоять у калитки. Плечи опустились, платок сбился. Смотрит вслед машине, а в глазах - такая тоска немая, что у меня аж сердце защемило. Подошла я к ней, говорю: - Ниночка, пойдем в дом, холодно же. А она на меня посмотрела, улыбнулась жалко так, одними губами: - Ничего, Семёновна. Это она просто устала. Работа у неё важная. А помидоры... помидоры я в погреб спущу. Пригодятся еще. Ох, милые мои, если бы мы знали, сколько времени нам отмерено, разве ж мы бы так жили? После того отъезда Лены Нина Петровна совсем сдала. Я к ней часто заглядывала. Вижу - бледная ходит, за сердце держится, одышка мучает. Говорю ей: - Нина, собирайся, в районную больницу повезу. Нельзя шутить со здоровьем. А она только отмахивается: - Некогда мне, Семёновна. Огурцы пошли, потом лечо крутить надо, потом грибы пойдут. Не могу я лежать. - Да для кого ты крутишь-то? - не выдержала я однажды. - Лена твоя носа не кажет, банки не берет! Себя пожалей! Нина посмотрела на меня строго, вытерла руки о передник и говорит тихо, но твердо: - Мать, Семёновна, на то и мать, чтобы ждать и готовить. Авось, придет время - распробует. И ведь как заведенная работала. Ночами свет на кухне горел. Идешь мимо - а там пар валит, крышки звенят, запах маринада на всю улицу. Она как будто торопилась куда-то. Как будто боялась не успеть. Зайдешь к ней - а она над банками колдует. И не просто закатывает, а что-то пишет на бумажках, клеит. Я спрашиваю: - Сорта, что ли, подписываешь? - Сорта, Семёновна, сорта... - отвечает, а сама прячет глаза. Ох, бабья доля... Чуяло её сердце, видимо. Не зря говорят, что перед уходом человек старается все дела земные завершить. Случилось это в начале декабря. Тихо было в селе, только дым из труб столбами стоял. Позвонила мне соседка, баба Шура, кричит в трубку: - Семёновна, беги! Нина упала, не встает! Я накинула тулуп, схватила чемоданчик - и бегом, насколько ноги мои старые позволяют. Прибежала, а там… Лежит Нина Петровна на кухне, прямо у плиты. В духовке пирог догорает, гарью пахнет. А она уже всё... Ушла. Лицо спокойное, светлое, будто прилегла отдохнуть после смены тяжелой. Инсульт обширный. Мгновенно всё случилось. Пришлось мне Лене звонить. Руки трясутся, номер набираю, а в горле ком стоит. - Алло? - голос недовольный, деловой. - Лена... - говорю. - Нет больше мамы. Тишина в трубке повисла. Страшная тишина, ватная. Только слышно, как у неё там, в городе, кто-то смеется на фоне, музыка играет. А потом - короткие гудки. Приехала она быстро. Сама черная вся, лица нет, губы в нитку сжаты. Не плакала. Всё распоряжалась: гроб заказать, поминки организовать, машину на кладбище. Чётко, сухо, как на совещании своем. Люди шептались: «Ишь, каменная какая, слезинки не проронила». А я видела - её трясет изнутри, как струну натянутую. Того и гляди - лопнет. Похоронили Нину Петровну достойно. Снег падал хлопьями, мягкий такой, пушистый. Укрыл холмик, будто одеялом. Лена стояла у могилы, смотрела в яму и всё теребила перчатку кожаную, пока та по шву не лопнула. После поминок дом опустел. Гости разошлись, соседки посуду помыли и тоже по домам разбрелись. Осталась Лена одна в пустой избе. Я зашла к ней вечером, проведать. Дверь не заперта. В доме холодно - печку-то никто не топил с утра. Запах ладана, воска и сырости. Нежилой дух, тяжелый. Лена сидела за кухонным столом, в шубе своей, не раздеваясь. Перед ней - пустая тарелка. - Семёновна, - говорит, и голос глухой, как из подпола. - А поесть что-нибудь есть? Я с утра маковой росинки во рту не держала. На поминках кусок в горло не лез, а сейчас... так есть хочется, аж желудок сводит. Стыдно-то как... Мама умерла, а я есть хочу. - Чего ж стыдного, милая, - вздохнула я. - Жизнь - она свое берет. Живым - живое. Посмотри в холодильнике. - Пусто там, - махнула она рукой. - Соседки всё раздали, чтоб не испортилось. Думали, я сразу уеду. Она встала, прошлась по кухне. Открыла один шкафчик - пустые крупы. Открыла другой - только соль да спички. И тут взгляд её упал на люк в полу. Тяжелый такой, с кольцом кованым. Погреб. - Там должно быть, - сказала она тихо. - Мама же... она же всегда туда всё носила. Потянула она кольцо. Скрипнули петли ржавые, пахнуло оттуда холодом, землей и... чем-то родным, пряным. Укропом, смородиновым листом, летом ушедшим. - Я спущусь, - сказала Лена. - Ты посиди, Семёновна, я сейчас. Я осталась наверху, слышала только, как скрипят ступеньки под её ногами. Потом щелкнул выключатель, зажегся свет внизу. Тишина стояла минуту, может, две. А потом я услышала звук... Странный такой. Будто зверь заскулил. Или ребенок заплакал, который потерялся. - Мама... Мамочка... - донеслось из подпола. Я, забыв про больные колени, кинулась к люку, спустилась вниз. Батюшки мои… Стоит Лена посреди погреба. А вокруг - стеллажи. От пола до потолка. И на них - банки, банки, банки. Сотни банок! Огурцы, помидоры, компоты, варенья, салаты. Словно сокровищница Али-Бабы, только вместо золота - мамин труд. Но не это Лену подкосило. Она стояла у дальней полки, держала в руках баночку с малиновым вареньем и рыдала в голос, размазывая тушь по лицу. Я подошла ближе, пригляделась. На банке был наклеен кусочек белого лейкопластыря. А на нем маминым почерком, корявым, дрожащим, выведено: «Леночке, когда простудится. С чаем пить обязательно!» Я глянула на другие банки. У меня аж очки запотели. На банке с хрустящими огурчиками: «На юбилей, 35 лет. Закуска мировая!». На трехлитровой банке с компотом из вишни: «Внукам моим (когда будут). Без косточек, я проверяла». На салате из перца: «Зятю, чтоб любил крепче». А на той самой банке с помидорами, которую Лена тогда отвергла, надпись свежая, совсем недавняя: «Когда будет грустно и одиноко. Мама рядом». Лена читала эти надписи, переходила от полки к полке, гладила холодное стекло. - Она знала, Семёновна... - шептала Лена, захлебываясь слезами. - Она знала, что уйдет. Она мне на пять лет вперед еды наготовила. Я орала на неё, банки швыряла, а она ночами стояла, ноги больные топтала, подписывала... Чтобы я поела. Чтобы я, дура городская, поела нормальной еды... В углу, на старой этажерке, лежала тетрадка в клеточку. Лена открыла её. Там - рецепты и даты. И последняя запись: «Сердце совсем жмет. Боюсь не успеть грибочки доделать. Леночка их страсть как любит со сметаной. Господи, дай мне сил еще на недельку, а там и помирать можно». Лена осела на земляной пол, прижала к себе банку с помидорами, уткнулась в неё лицом и завыла как маленькая девочка, у которой отобрали самое дорогое. Долго мы там сидели. Я не лезла, давала ей выплакаться. Горе - оно ведь как гной, должно выйти, иначе отравит. Потом Лена затихла. Вытерла лицо рукавом шубы. Посмотрела на банку в своих руках. - Открыть надо, - сказала хрипло. - Мама велела, когда грустно. Мы поднялись на кухню. Лена, не снимая шубы, нашла открывашку. Руки у неё дрожали, но она справилась. Щелкнула крышка, и по кухне поплыл запах - чеснок, укроп, листья хрена. Запах детства, запах дома, запах маминой любви. Тот самый, который ни с чем не спутаешь... Лена взяла вилку, достала помидор - красный, тугой, кожица аж лопнула. Положила в рот. Зажмурилась. И по подбородку её потек розовый сок, капая прямо на дорогую норковую шубу. А она даже не заметила. Она ела жадно, торопливо, словно голодала неделю. Хватала помидоры один за другим, заедала их черным хлебом, который я нашла. Хрустела чесноком, вылавливала укропные зонтики. - Вкусно, Семёновна... - шептала она с набитым ртом, и слезы снова катились, смешиваясь с рассолом на губах. - Господи, как же вкусно. Я же забыла совсем... Она подняла банку и, запрокинув голову, выпила рассол через край. До последней капли. Взгляд у неё прояснился. Щеки порозовели - то ли от еды, то ли от тепла, что разлилось внутри. Та «начальница» исчезла. Передо мной сидела просто дочь. Уставшая, осиротевшая, но... живая. И сытая. Лена подняла глаза к потолку, туда, где темнели старые иконы в красном углу, и сказала тихо, но так, что, казалось, весь дом услышал: - Мам, спасибо. Я поела. И знаете, мои дорогие... В этот момент половица в сенях скрипнула. Тихонько так, ласково. Будто кто-то невидимый вздохнул с облегчением и пошел спать, убедившись, что дитя накормлено и больше не плачет. ….. Весна в том году выдалась ранняя, бурная. Снег сошел, ручьи зазвенели, скворцы прилетели - шум, гам, жизнь кипит! Иду я как-то мимо дома Нины Петровны. Думаю: надо бы проверить, не протекла ли крыша, Лена ключи мне оставила на всякий случай. Гляжу - а ворота открыты. И машина стоит знакомая. Захожу во двор - батюшки! Лена! В старой маминой куртке, в резиновых галошах, стоит посреди огорода. Волосы в хвост собраны, лицо без косметики, живое такое, веснушчатое. А в руках - лопата. Увидела меня, расплылась в улыбке: - Ой, Семёновна! Заходи! А я тут это... грядку под зелень копаю. - Ты?! - я аж руками всплеснула. - Сама? - Сама, - смеется. - Тяжело, оказывается, с непривычки. Звонила тете Гале, спрашивала, когда редиску сажать. Говорит - пора. Она воткнула лопату в землю, вытерла пот со лба. - Не смогла я, Семёновна, дом продать. Риелтор приезжал, начал носом крутить: тут подкрасить, там забор покосился... А мне вдруг так обидно стало. Думаю: тут мама каждый гвоздик знала, тут мои помидоры в подвале живут... Как я это чужим людям отдам? Они же не поймут. Они же просто выкинут, а это... это лекарство. Она теперь каждые выходные приезжает. Дом ожил. Занавески постирала, крыльцо поправила. Грядки, конечно, у неё пока кривые выходят, но старается девка. Соседи помогают - кто советом, кто рассадой. А в погреб она спускается как в храм. Берет одну баночку и везет с собой в город или тут ест. Говорит: «У меня сегодня день сложный был, открою мамин салат "для бодрости"». Бережет она их. Растягивает. Там ведь запасов на пять лет, а любви в них вложено - на целую вечность. Недавно иду вечером, смотрю - свет у нее в окнах горит теплый, желтый. Дым из трубы идет ровненько. И так на душе спокойно стало, так хорошо. Лена теперь тоже учится соленья крутить, по маминым рецептам из тетрадки в клеточку . Говорит: «Хочу научиться. Чтоб, когда у меня дети будут, они тоже знали, какова на вкус мамина любовь. А то магазинные - они ведь пустые, без души». Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, комментарий и подписку. Автор: Валентина Семёновна блог «Записки сельского фельдшера»

-Здравствуй, Ниночка, - залебезили соседки, Нина знает, судят их, а её в особенности, в хвост и в гриву, вдоль и поперёк, соседки. Мол, такие - сякие дети у Петровны, одну старуху оставили, к себе никто не мог взять. А как её возьмёшь? Мать, она смолоду, характером упёртым отличалась. Нина сколько ей говорила, забирала даже на зиму к себе, нет, после нового года заладила, хоть режьте её, хоть ешьте её, упёрлась, отвезите меня в дом и всё. Так и пришлось Генке ехать, везти тёщу на побывку. Попроведала, думали поедет назад, куда там, сразу будто помолодела, забегала, Ваську- кота, из мешка выпустила, враз, Нина говорила матери, кота -то мол, зачем таскаешь с собой, оставь, поедешь, посмотришь и назад вернёшься. Куда там, вцепилась в своего зверюгу, никуда без своего Васеньки, мол тоже хочет проверить, как там и что в доме-то... Ну, побежала курей своих проведовать, за ними Аннушка, соседка смотрит, кого -то там куёлкалась, болтала с ними и те заквохтали, раздухарились враз, ну ты надо же... Вышла из курятника, в дом пошла, смотрит Гена, у тёщи уже печка топится, дым валит из трубы. - Тёща, ты чего? Нам ехать надо. - Поезжай, поезжай милок, мы с Васенькой дома будем, хватит, нагостились, наездились. Дома мы будем, вон и Тузенька бежит не понраву ему на чужом подворье, иди, иди милай, ну...Тузя, Тузенька, бросила тебя баушка, глупая, ох глупая... Поезжай поезжай, Геннадий, спасибо большое, что приветили, нагостилась, домой пора. -Вот чего ей не хватает, - жалуется Нина товаркам на работе, - всё чисто намыто, накормлена, каждый день в ванную её вожу, по субботам в баню. Телевизор, журналы, вязать хочешь, на вяжи, кот рядом. Чего не хватает? Упёрлась, в деревню и всё ты тут. -Да они старики такие, они привыкли на земле -то, - сказал кто-то, - у меня помню бабушку отец привёз, так она полугода не выдержала. - Уехала? - вытирая слёзы спрашивает Нина. -Да прямо, уехала...уехала, ну, откуда нет возврата. Так что Степановна, не тронь матушку, ежели хочешь, чтобы пожила ещё. -Так тяжело мне, сердце за её болит, та и не наездишься больно... -Ну что же теперь... Вот и приехала Нина... Следом приехал Василий, второй по старшинству брат. Степенный, чуть поменьше Нины, с брюшком таким, солидным, на "Волге" прикатил, вместе с женой Зинаидой. Та тоже поперёк толще, как про себя думает Нина, вся в золоте на шее две цепи, что у соседского волкодава. -Здравствуй братик, - Нина сделала скорбное лицо, - здравствуй Зинаида. Зина тоненько заплакала, обнявшись с Ниной, в дом никто не заходил. - Идитя, проститесь с матерью -то...посидите ночь-то, - вышла какая-то старуха в чёрном платке. Толкая друг друга тихонечко, вошли в избу. Тишина, тикают часы, тик - так, громко нарушая покой. Остановить бы, ходики-то морщится Нина, она проходит в горницу, посередине стоит стол, на столе...мама... Нина подходит наклоняется над матерью. Маленькая, сухонькая, белый платочек, сложенный на груди, не завязанный. Вроде ростом выше стала, говорят они вытягиваются думает Нина странно, но она никак не может связать эту чистенькую, с умильно сложенными ручками старушку и свою маму... Нет, это не она, а кто-то похожий на неё. Так и хочется сказать, чтобы вставала... Нина садится на стул около матери и вспоминает прикрыв глаза, вот бежит она по лугу, а на том лугу васильки с её кулак, ромашки, ещё какие травы, шмели мохнатые с пчёлками нектар собирают, бабочки со стрекозами... Эх, остановиться бы понаблюдать бы за всеми этими бабочками - шмелями, вдохнуть полной грудью запах луговой, да некогда... Несёт девчонка обед мамке, кувшинчик квасу, краюху хлеба ноздреватого, что мамка в печке вчера испекла, лук зелёный с редискою, три яйца сваренных всмятку, мамка дюже всмятку любит, только у Ниночки так получается сварить. Даже вот мамка возьмётся, а у неё не получается, вкрутую сварит...А Ниночка может, соли в тряпицу завернутой... Картошки подкопала молодой, шкурка тоненькая ещё облупливается, как нос у брата Васьки на солнышке обгорает и облезает потом тоненькой шкуркой. Отварила картошки Ниночка, огурчиков малосольных в миску положила, завязала в узелок, наказала Ваське за близнецами смотреть, поесть велела, да малых накормить и рванула к мамке, а как же, накормить родимую. Ниночка взрослая уже, целых восемь лет ей... Это же сколько мамке тогда было? Думает Нина, ну тридцати то точно не было, её, Нину, она на двадцатом году родила... Мама, мамочка... Почувствовала Нина лёгкое движение, услышала шепоток, пусть, мол, возле мамы посидят, Вася рядом сел, приоткрыла глаз Нина, он слезу вытирает... -Ты за мужика остаёшься, понял, - спрашивает отец, поправляя вещмешок, рядом стоит мама с большим животом, сестрица Ниночка, держится за папкину штанину. -Ну дети, не скучайте, недолго мы, - присев перед детьми на корточки говорит отец, - смотрите сколько нас, видите, а со всей страны сколько? Огого, враз мы этого фрица победим и домой с победой вернёмся. Привезу я тебе Ниночка, куколку, как в городе, помнишь видели да только ещё лучше, а тебе Василий... -А мне, папка, пистолет привези. - Пистоооолет? А на что он тебе? - Ворога отгонять буду. -Так мы скоро победим всех ворогов сыночек и наступит мир во всём мире. -Всё равно привези, я...перед Санькой хвастать буду. -Эвона как...а хвастать не хорошо, ладно, так уж и быть...привезу, трофейный.Слыхал, Михалыч, боец -то у меня, ты мне говорит папка, пистолет привези, трофейный... -И то верно, мужик...защитник. Не привёз ничего папка, привёз дядька Михалыч, куклу, словно барыня разодетую, а Ваське пулю, что папку уложила и в стену впилась, дядька Михалыч выколупал её и Ваське привёз. -Зато, Стеша, не мучился он, сразу...наповал...хороший мужик был твой Степан... Посмотрел дядька Михалыч на близнецов, Дуську с Сенькою, крякнул, сунул руку в мешок, достал два куска сахара, сунул им, это вам мол, от папки... А те и знать не знают, кто такой, этот папка. Для них весь мир, мамка, да Ниночка с Васькой... Замуж мамка так и не вышла. А ведь звали. После войны -то мужиков мало было, те кто были, всех разобрали, звали мамку замуж, звали...не пошла. С характером была Степанида Петровна, людям сказала как отрезала, что Степана своего ждать будет, мол не верит никому, что его нет... Да только старшие дети знали истинную причину... - Детушки, кому же нужны чужие дети. Нечто я вас на мужика променяю, он же вас забижать станет, а я не вытерплю, да покалечу ещё его... -А может не станет, мама? -Станет, милыя ой, как станет... Так и прожила одна весь век. Скотину держала,огород, курей, всё детям пёрла, скажешь ей, что не надо да куда там, обидится. Говорит что своё-то, оно вкуснее. И то правда, своё -то оно насколько вкуснее, мамой выращенное. Там суетится Зина, соседки, моют, чистят и так до блеска вымытую кухоньку, но так положено. А здесь, словно в вакууме сидят старшие дети Степанидины, прощаются навек со своей мамушкой... Вот и младшие приехали. Молодцеватый Сенечка, вечный франт и молодчик и чуть пополневшая Евдокия, но это она для своих Дуся по привычке, а так она Люся...Давно имя в паспорте переделала, да мамушка признавать не хотела что это за Люся, ежели она Дуся... Кинулась Дуся к мамушке, зарыдала, нарушила тишину... - Покурю пойду -шепнул Вася на ушко Ниночке. -Ты же бросил?- спросила удивлённо. - Ааай, - махнул рукой. Дуся на стул села, рот и нос рукой с платочком зажала, плакать начала, голову на бок склонив. У Сенечки веселье разом слетело стоит потерянный, на мамушку смотрит... -Садись, Сень, - говорит Дуся- Люся. Они всегда вдвоём...что в детстве, что сейчас. Как -то повелось так, старшие вместе, а эти тоже вместе... Пакостили тоже вместе, орали на пару, ох и помучились с ними Ниночка с Васею. Встала тяжело, подошла, прижала к себе с обеих сторон головушки братика с сестрицею. Заплакали тихонечко вместе. Вася зашёл, обнял тоже, так и стоят вчетвером, плачут за мамушкой родимой... Внуки приехали, зашли все враз, встали сжавшись в кучку. -Идите, идите,- Нина зовёт, большие и маленькие, все внуки здесь, ну как маленькие, самым младшим, Сениным девчонкам и Дусиным пацанам уж по двадцать слишком... Подошли к бабушке сопят. Парнишки держатся, девчонки плачут. Все любили бабушку и летовать у бабушки любили и она никого не обижала, ко всем одинаково ласково относилась, одинаково любила всех. Нарвёт ягодок, на всех поделит независимо сколько лет... -Баба, а ты чего не ешь? -Так я пока рвала, наелась... -Пора, Ниночка...- Зина тихонечко обнимает за плечи Нину, - пора милая...Дайте хоть попрощаюсь тоже, с мамушкой. Плачет Зина, плачет, любила её свекровь и она тем же платила, Зина... Гена подошёл, мужик...немногословный. -Ну давай, мать, лёгкой дорожки тебе. Мы тебя не забудем... Вечером, сидят на кухне, вспоминают детство, тихонечко рассказывают, дети слушают, кто-то засыпает. -Света, Юра, Олюшка, Митя, ребятки, идите, ложитесь... -Неет, тёть Нина, мы со всеми, у нас тоже есть, что про бабушку рассказать. Так и сидят до полуночи, а после идут спать. Несут взрослые утром завтрак, детей будить уж не стали. Поминают мамушку добрым словом. Погода, хмурая, дождливая, небо серым затянуто. А тут вдруг солнышко выглянуло, потеплело, будто мамушка с небес глядит...ласково и тихо улыбаясь. Дом мамушкин не бросили нет. Выросли там и сами и дети их память всё же, приезжают, собираются, а как же...мамушку добрым словом поминают. Автор: Мавридика де Монбазон ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Я молча подвела ее к кушетке, усадила. Руки у нее ледяные, как у покойницы. Накапала валерьянки в граненый стаканчик, протянула. Она выпила залпом, не поморщившись, и только тогда из пустых ее глаз хлынули слезы. Не громкие, бабьи, а тихие, жгучие, от которых, кажется, морщины на щеках еще глубже становятся. - Я его не пустила, Семёновна... - прошептала она, комкая в руках краешек моего белого халата. - Родного брата... на порог не пустила. И все стало понятно. Толя, брат ее, объявился. Вся деревня знала их историю. Горькую, как полынь. Жили они когда-то душа в душу. Рая и Толя. Родители в них души не чаяли. Толя, младшенький, был любимцем, баловнем. Красивый, голосистый, первый парень на деревне. А Рая - тихая, работящая, вся в мать. Когда Толя после армии решил в город податься, родители последнее с себя сняли, чтобы сына на ноги поставить. Корову продали, заначку, что на черный день берегли, всю до копейки отдали. А он уехал и как в воду канул. Сначала письма писал, обещал золотые горы, а потом все реже, реже... а потом и вовсе замолчал. А старики ждали. Мать их, тетя Маша, каждый день к калитке выходила, все вглядывалась вдаль, не пылит ли дорога. Отец хмурился, делал вид, что ему все равно, а сам ночами не спал, все кряхтел да вздыхал. Рая видела все это. Видела, как тают ее родители, как уходит из них жизнь с каждой весточкой, что так и не пришла. Отец слег после того, как от городских знакомых дошла весть, что Толька их деньги прокутил, с дурной компанией связался. Инсульт... и все. А мать после него и года не прожила. Угасла, как свечка на ветру. Перед смертью все шептала: «Толенька... сыночек...». Рая тогда у гроба матери поклялась. Не вслух, а про себя, что было еще страшнее. Поклялась, что ноги его в этом доме не будет. Что нет у нее больше брата. Она и дом родительский в идеальном порядке держала, и огород сажала, словно ждала кого. Только не его. Она ждала справедливости, что ли. И вот вчера он пришел. - Стучится, Семёновна, - рассказывала Рая, и по щекам ее снова текли слезы. - Тихо так, неуверенно. Я в окошко глянула - а там он. Господи... я его и не узнала сперва. Седой, сгорбленный, пальтишко на нем старенькое, куцее... А глаза... глаза те же, отцовские. Смотрит на дверь, как побитая собака. И дождь этот ледяной... Она замолчала, переводя дыхание. - А у меня внутри все окаменело. Вся обида, все сорок лет как одна минута перед глазами пролетели. И мать на смертном одре, и отец, глядящий в потолок... Я подошла к двери, прижалась к ней лбом. Слышу, он шепчет: «Рая... Раюша, открой. Это я, Толя...». А я стою и молчу. И ненавижу его так, что дышать не могу. И себя ненавижу за эту ненависть. Он еще постоял, еще постучал... а потом тихо так стало. Я в щелку глянула - побрел он прочь, к остановке. Ссутулился весь, будто его этой тишиной моей по спине ударили. Она сидела передо мной, сильная, гордая Рая, и ломалась на части. - Я ведь что подумала, Семёновна... Думала, вот она, правда моя. Я выстояла. Не простила. Материн наказ выполнила. Села за стол, чаю налила, а он в горло не лезет. И в доме тишина такая... мертвая. Будто не он ушел, а душа из дома ушла. Я всю ночь не спала. Все ходила из угла в угол. Все казалось, стучит кто-то. А под утро поняла... это сердце мое стучит. От страха. Я тогда ничего ей не сказала. А что тут скажешь? Усадила ее чай пить, с ромашкой, сама рядом присела. А на душе кошки скребут. Чувствовала я, не к добру это все. А сегодня утром ко мне прибежала Клава, почтальонша наша. Бледная, испуганная. - Семёновна, беда... Там на остановке... мужик сидит. Я ему почту хотела отдать, а он... холодный. У меня сердце в пятки ушло. Я схватила свой саквояж - и туда. Он так и сидел на старой, обшарпанной скамейке. Голову на грудь уронил, будто задремал. Только сон этот был вечным. Рядом с ним на мокрой от дождя лавке лежал старенький ридикюль. Я открыла его дрожащими руками... А там - буханка черного хлеба, завернутая в газету, несколько выцветших фотографий их с Раей родителей... и письмо. Не отправленное. Аккуратным, почти детским почерком на конверте выведено: «Сестре моей, Раисе». Я взяла это письмо и пошла к Рае. Дверь была не заперта. Она сидела за столом, на том же месте, что и вчера. Только теперь она не плакала. Она просто смотрела на фотографию отца на стене. Смотрела не отрываясь, будто пыталась у него прощения выпросить. Я молча положила письмо на стол перед ней. Она опустила глаза, увидела знакомый почерк и вздрогнула всем телом. Медленно, словно боясь обжечься, взяла конверт, вскрыла. А я вышла на крыльцо. Не могла я там оставаться. Слышала только, как за спиной раздался один-единственный звук. Не крик, не стон. А тихий, сухой всхлип, будто внутри у человека что-то оборвалось. Навсегда. Стою я сейчас у окна, смотрю на мокрые березы, и думаю... Гордость-то, она, может, и согреет на денёк-другой, когда кажется, что ты прав. А потом от неё один только холод и остаётся, такой, что вымораживает душу до самого донышка. И остается лишь запертая дверь, за которой - целая жизнь, которую уже не вернуть. Вот и скажите мне, милые мои, что страшнее - обида, которую носишь в сердце сорок лет, или прощение, на которое не хватило одного шага, одного поворота ключа в замке? Можно ли осуждать Раю за ее боль? И кто теперь будет судить ее, кроме нее самой... Автор: Валентина Семёновна, блог «Записки сельского фельдшера»  Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

Послышался звук открываeмой двepи, и в коридорe затопали, зaшyмeли сразу множeство гoлocoв: - Да скopee жe вы, открывайтe втopyю двeрь, нeситe eго сюда. Двeрь приeмного покоя peзкo отворилась, и на порогe показался мужчина с peбeнком на pyкаx. Слeдом за ними, нe отставая, а, дeржась обeими руками за свою голову, шла жeнщина. Лицо ee выглядeло смeртeльно блeдным, и было слышно, как она громко шeпчeт: - Пpaвдa, он живой? Вeдь, пpaвдa? Я в этот злoпoлyчный дeнь был дeжypным xиpypгом. Нe люблю paботать в выxoднoй дeжypным хиpypгoм. Нe люблю работать в выходной дeнь. В будни врeмя как-то бeжит быcтpee. И врачи всe на мeстах и лабopaтоpия тут, как тут, и рeнтгeнологи, корочe, когда всe вмeстe, то и вопросы peшaются быстpee. - Куда? - произнeс мyжчина, - куда мнe eго, помогитe, пожалуйста, вы жe вoeнный доктop, вы жe всe… всe мoжeтe… и зaплакaл. Всe как бyдтo очнулись от oцeпeнeния: - Давайтe нecитe рeбeнка на кyшeткy, - рeзко произнeс старший нашeй смeны врач, - дeжypный хирург, осмотритe рeбeнка, пусть на всякий случай подготовятся рeаниматологи. Я глянул на рeбeнка и оцeпeнeл. Год тому назад у мeня было такоe жe дeжурство. Стоял дeкабрь мecяц и на улицe города, лeжал снeг. В приeмный покой обpaтилacь наша бyфeтчица из cтoловoй. Она просила разыскать сына, который пришeл к нeй послe дeтского садика и попросил разрeшeния, пока мама eщe на работe, пoкaтаться на caнкax. Пpoшло большe двyx часов, на улицe стeмнeло, а рeбeнок всe нe возвращался. Мы подняли всю дeжypнyю службу, попросили по отдeлeниям выздopaвливающиx больных в помощь, обошли всю тeрриторию и только глубокой ночью oбнаpyжили, что в закопанной на тeрритории циcтepнe с рeзeрвной водой, открыта горловина и рядом с нeй слeды от санок. Peбeнка достали, но было ужe поздно. Он и одeт был точно такжe, в синюю курточку и мexовyю шапочку, завязанную под подбоpoдкoм. Всe было, как тогда, дажe возраста они были одинакового. - Сколько прошло врeмeни с мoмeнта, как вы eго нашли? - Нe знаю, - отвeтил отeц рeбeнка, - eго обнapyжили сосeди плавающим в канавe, и он eщe, по их cлoвaм, подавал признаки жизни. И потом в машинe eму дeлали искyccтвeннoe дыханиe… - Всe понятно. Пожалуйста, отойдитe в сторону. Коллeги, - это ужe дeжурной смeнe, - займитecь с poдитeлями. Я осмотрeл малыша, и пeрвоe что сдeлал - снял eго шапочку и расстeгнул куртку. Личико рeбeнка было синюшным, зрачки широкиe и нe рeагировали на свeт, пульс и дыханиe oтсyтствoвали. -Из нeго вoдy удaляли? -Kaжeтся, нeт. Всe понятно, eму проводили искусствeнноe дыханиe с лeгкими, нaпoлнeнными вoдoй. Я пeрeвeрнул малыша лицом вниз, подставил своe колeно и с силой стал нажимать eму на спину. Вода хлынула из eго ротика. Потом уложил на кушeтку и сдeлал принудитeльный вдох, затeм трижды нажал на грудную клeтку, помогая малeнькому сeрдцу разогнать кровь по сосудам. -Врeмя хoлoдноe, возможно мозг eщe нe погиб, eсть жe слyчаи, когда люди под снeжной лавиной сохраняли искорки жизни большe суток, - эти мысли надeжды нe покидали мeня, пока я пытался вepнyть к жизни рeбeнка. Стрeлки настeнных часов мeдлeнно отсчитывали минуты - двe, три, пять и вдруг, что-то ожило там, внутри. Это было пoxожe на мурлыканьe котeнка под рукой. И тут рeбeнoк издал по-взрослому громкий вздох, он был с каким-то нeчeловeчeским надрывом, как будто с силой выбирался из цeпких лап смeрти. - Скopee в рeанимацию, eго нужно пeрeвeсти на управляeмоe дыханиe, сам он долго дышать нe сможeт. -Aлeшeнька, сынок, он жив? - oчнулacь от оцeпeнeния, как от глубокого обморока, молчавшая до сих пор, мать рeбeнка, - Доктop он правда живой? Вы спaceтe eго? - Teпepь ужe будeм надeяться, - коллeги, нeобходимо вызывать по сан авиации дeтскyю peaниматологичecкyю помощь. Алeшу, на руках понeсли в рeанимацию. Тeпeрь оставалось ждать спeциалистов из области. В палатe, куда помeстили малыша, стояла напряжeнная тишина. Задумчиво мeрцали лампочки мoнитopa, и натужeно paботaл аппарат искусствeнного дыхания, он помогал малeнькому opгaнизмy выстоять. Узкиe зpaчки eго нeбecнo-гoлyбыx глаз показывали, что рeбeнок жив, что организм борeтся с навалившeйся на нeго бeдой. Cпeциaлиcты "сан-авиации" прибыли чepeз два часа. Войдя в пaлaту и осмотрeв рeбeнка, вынecли свой вepдикт: - Рeбeнок нe жизнeспособeн, за то врeмя, что он был в cocтoянии клиничeской cмepти, мозг eго погиб. Отключитe aппapaт и ждитe исхода. От нeoжидaннocти всe, кто находился в палатe, пoтepяли дар рeчи: - Коллeги, вы что? - наконeц-то обрeл голос наш peaниматoлoг, - eсли зрачки yзкиe и рeaгиpyют на свeт, значит, мозг жив. - Нe обязатeльно, сколько врeмeни пpoшлo послe утоплeния? А тpaнcпортиpoвка и вы сами говоритe, что вода присутствовала в лeгких, cлeдоватeльнo, peaнимaциoнныe мeроприятия, проводимыe кeм-то в машинe были нe эффeктивны. Да у нeго ужe нacтyпили нeoбpaтимыe явлeния. Нe работают почки и… Я нe дал закончить oблacтнoмy спeциалисту: - Давайтe пpoвepим, у нас, правда, нeт дeтcкогo кaтeтepа, но у вас, надeюсь, найдeтся? - Конeчно, найдeтся, но что это даст? - начал вopчaть мужчина из приexaвшeй бригады. - А давайтe попpoбyeм, - почти хором сказали жeнщины из той жe команды. Они дocтaли тoнeнький дeтский катeтeр и только пoпытaлиaь вcтaвить eго, как вдруг, малыш будто услышал нас. Упругая струя, соломeнно-жeлтого цвeта, словно вырвавшись из плeна, забрызгала всю группу склoнившиxся над ним людeй. - Живой, живой, - гpoмкo зaговopили наши. - Хорошо, мы остaeмся eщe на пapy часов, пoтoм отключим рeбeнка от аппарата и, eсли он будeт дышать caмocтоятeльнo, забepeм eго с собой. Чeрeз три часа Алeшку yвeзли. Прошло два года. Случай с Алeшкой стaл стиpaться в памяти. Я нe знал о дальнeйшeй судьбe рeбeнка, как однажды в один из выxoдныx днeй мнe пoзвoнили в двeрь. На пopoгe стоял мужчина, что-то очeнь знакомоe было в eго лицe и взглядe. - Вы мeня нe yзнaeтe? - Извинитe, что-то припоминаю, вы у мeня лeчились или мы вмeстe paбoтали? Да вы пpoxoдитe. - He то и нe дpyгoe, а этого мальчишку нe помнитe? И тут из-за eго спины выглянула улыбающаяся дeтскaя физиономия. Я eго сразу узнал - это был он, Алeшка. - Алeша? - начал нeyвepeнно я. - Да он это, он. Алeксeй, иди и поздоровайся со своим спacитeлeм. Вы извинитe, что мы так долго нe пoявлялись. Год peaбилитации, потом адрeс ваш нe могли найти, да и по стpaнe вы любитeль путeшeствовать. Ничeго, зато тeпeрь вcтpeтились, а тeпeрь и в дом можно войти, eсли нe возpaжaeтe. -Конeчно, проходитe, - чeго-то растeрялся я, видимо от нeoжиданнocти этой встрeчи. Алeшка читал мнe стихи, бeгал по комнатe, рассматривал мою коллeкцию ракушeк, прикладывал их к уху и слушал морe. - А я в бacceйн xoжy, - вдруг остановившись, сказал он мнe, - папа сказал, что чeловeк обязатeльно должeн умeть плавать, чтобы нe yтoнyть, а вы умeтe плaвaть? -Koнeчно, yмeю, - нeoжидaнно ocипшим голосом отвeтил я и дoбaвил, - счacтливoго тeбe плaвaния, малыш. Я ужe давно на пeнcии, но работаю хирургом в гopoдской поликлиникe. Как- то, во врeмя провeдeния очeрeдной диспансeризации, ко мнe подошeл высокий стройный офицeр в звании капитана трeтьeго ранга. - Здравствуйтe, Михаил Борисович, - произнeс он красивым густым баритоном, - давно мeчтал с вами вcтpeтиться. -Здpaвствyйтe, Алeксeй Иванович, - отвeтил я, взглянув в мeдицинскую книжку, - мы с вами знaкoмы? -Eщe как! Я вниматeльно вглядeлся в eго лицо, и что-то нeуловимо знакомоe промeлькнуло в eго больших синe-голубых глазах: -Алeксeй? Алeшка? - нeувeрeнно начал я, - это ты? -Да я, конeчно я. Только что прибыл из акадeмии и сразу разыскал вас. Baшe пожeланиe выполнeно. Я - мopскoй офицeр! Автор: А. Маторницкая Чтобы получать новые Истории на свою страничку, присоединяйтесь к моей группе: