Личная История

Отец-турист, стремясь сделать эффектный снимок, поставил своего маленького ребенка на вытянутые руки над пропастью, глубина которой составляла восемьдесят метров. Служба безопасности установила личность мужчины. В отношении него был наложен административный штраф, а также введено ограничение на посещение всех национальных парков на территории государства.

Мимо ротозеев, кучей высыпавших из райпо, лёгкой походкой прошла белокурая девушка по имени Василиса, в простеньком ситцевом платье, которое безумно ей шло. Длинными локонами красавицы играл летний ветерок, а васильковые глаза излучали радость и любовь к миру. Девушка повернулась к группе застывших женщин и сказала: - Добрый день! Рада вас видеть, я так соскучилась по Новосёлкам. Как хорошо вернуться в родные места! Заходите в гости. Через пару минут Василиса скрылась за зеленой гущей деревьев. - Привет, зайду! - выкрикнул какой-то парнишка и тут же отхватил звонкий подзатыльник от матери. - Я те зайду! Это же Лесная, с этой семейкой связываться опасно. Понял меня? - отчеканила мать. - А чего такого-то? Вроде нормальная девушка, - обиженно промямлил паренёк, потирая затылок. - Ведьма она! Нормальная, как же! В следующий раз, как пойдёт мимо, в глаза ей не смотри, приворожит, чего доброго, - пояснила Романиха, самая мудрая из всех собравшихся. *** Романихе было за восемьдесят, она ещё была бодра и сама копала картошку, никому не доверяя свои грядки. Среди местных она пользовалась уважением и безграничным доверием. Именно Романиха однажды объявила «охоту на ведьм» в своей деревне, сведя со свету мать Василисы. Тогда десятилетняя Василиса осталась сиротой. Бабушка Матрёна взяла над ней опеку, и стали они жить вместе. Отца Василиса не помнила: сгинул в топях, когда ей только исполнился годик. Тогда Романиха всем сказала, что мужики в проклятой семейке колдуний не водятся, мол, быстро помирают. И прозвала всех женщин семьи Беловых «лесные», что на деревенский лад означало - ведьмы. - Как посмотрит иной мужик на такую лесную девку, так и сохнет потом по ней всю жизнь, - рассказывала Романиха людям, - вот раньше был у меня жених Никита Белов. И надо же было на краю деревушки поселиться этой Матрёне! Вот и «присушила» эта Лесная моего Никитушку. Женился на ней, Варвару народил, а потом сгинул мой сокол на бурной речке. Это всё Матрёна виновата! Я эту Варьку ихнюю терпеть не могла, такой же ведьмой с детства была! Ни одна собака на неё не лаяла, другие ребята в школе всю заразу соберут, переболеют, а ей хоть бы что! Знай, смеётся да веселится! А замуж выскочила, так и зятька Матрёна в могилу свела! Говорю вам, ведьмы они! А местные бабы крестились и не пускали дочерей водиться с Василисой, которая к тому времени уже пошла в первый класс. Девочка тянулась к детям, но те боялись не только подойти к дому Беловых, но и дружить со странной Василисой, которая любовалась каждым цветочком и разговаривала с бабочками, радуясь миру, словно разгадала какую-то его тайну. Бабушка Матрёна хорошо знала травы, а потому могла лечить ими практически любую болезнь. Эти знания она передала и дочери своей Варваре, заодно приобщая и маленькую внучку Василису. Самым интересным для Василисы было добывать цветы лунной травы, раскрывающие свои лепестки только при свете Луны. Вот и собиралась все трое в лес в полнолуние за ценными голубыми бутонами, чем ещё больше пугали маленькое население Новосёлок, которому, однако, это не мешало приходить к бабе Матрёне за помощью. Когда от горя и травли людей умерла мать Василисы, то и Матрёна продержалась недолго. Василису забрали в детский дом. Никто, в том числе и родственники, не захотел взять опеку над сиротой и оставить ребёнка в родной деревне. И вот она вернулась в родные сердцу места. Дом словно ждал хозяйку и радостно скрипел половицами под ногами Василисы. Девушка помнила каждый уголок и каждую вещь в комнате. Всё оставалось на своих местах, только покрылось слоем пыли, да мыши кое-где прогрызли пол. У Василисы ушло три дня на уборку дома и двора. Но это её не пугало. Василисе хотелось поскорее привести всё в порядок. Бабушкины травы так и висели на стене ограды. Василиса задела их, и ей на ладони посыпалась труха. Более десятка лет прошло с тех пор, как она, рыдающая и убитая горем девочка, покидала родные стены. Воспоминания нахлынули горькой волной, но Василиса не дала себе утонуть в них. Теперь она выросла и стала фельдшером, как мечтала бабушка Матрёна. Из раздумий Василису выдернуло настойчивое мяуканье. С голубятни на неё смотрел худой и чёрный, как смоль, кот. - Спускайся, котик, - позвала Василиса, - не бойся. Ох, какой ты тощий! Тебе жить негде? Оставайся, у меня в доме мышей полным-полно! А ещё я тебе за работу молочка давать буду. Кот, как по команде, словно ждал приглашения, быстро спустился по старой деревянной лестнице и подошёл к Василисе, изучающе поглядывая. Одни глаз у него был зелёный, а другой - голубой. - А ты красавец, - восхитилась Василиса, - неужели не нашлось никого, кто бы смог тебя приютить? Кот уже терся о ноги Василисы, признавая её своей хозяйкой. - Меня тоже никто не хотел брать, - сочувственно сказала девушка, - так что я тебя понимаю. Значит, встретились два одиночества? Пошли в дом. Кот чинно прошествовал за Василисой, задрав хвост трубой. Уже через пять минут он жадно лакал молоко из блюдца, одновременно прислушиваясь к мышиной возне под полом. Василиса сидела за столом и пила чай из любимой бабушкиной чашки. - А давай, я назову тебя Вороном? - спросила Василиса кота, - зря, что ли на голубятне жил? К тому же у меня будет свой собственный Ворон, только кот. Кот сидел и облизывал молочные усы. Он был совсем не против нового имени, тем более, что раньше его никак не звали. Он выживал на улице один, а теперь Ворон был кому-то нужен. Василиса почесала кота за ухом, и он довольно замурчал. - Ну что, пошли осматривать хозяйство, - сказала Василиса и надела резиновые сапоги и толстые рукавицы, - огород крапивой да лопухами зарос. У нас работы много. Девушка взяла «литовку», неумело наточила её брусочком, вспоминая, как это делала бабушка, и отправилась воевать с сорняками. Позади неё шествовал Ворон. Мимо дома Василисы лавировали любопытные кумушки, делая вид, что гуляют. Заметив, что Василиса тащит большую охапку крапивы, да ещё при этом разговаривает с чёрным котом, деревенские бабоньки переглядывались, шептались, а иные крестились. Далее результаты оперативных наблюдений моментально поступили в информационный штаб Романихи. - Говорила я вам: ведьма она! А вы сумлевались! Вот откуда у неё взялась чёрная кошка? А крапива ей на что? Как пить дать, на кладбище ворожить пойдёт! Помяните моё слово! Говорят, фельдшерицей Васька работать приехала. После учебы её назначили сюда. Будто нам одного Ивана Петровича мало. - Так он и так без отпуска работает, с тех пор, как Людмила в город уехала, - попыталась спорить молодая женщина Лена, держа на руках весёлого краснощекого карапуза, который никак не хотел спокойно сидеть на руках. - Ну, так выслали бы кого другого, - не унималась Романиха, - а не эту соплячку! Попомните меня, когда она всю деревню сглазит! Только успела Романиха договорить, как возле её дома показалась Василиса, за которой гордо топал чёрный кот. - Здравствуйте! - сказала девушка. В её руках был большой букет полевых цветов. Василиса прошла мимо, а замершие от неожиданности сплетницы, вытаращив глаза, наблюдали за ней до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. - А ну, Игорёк, сгоняй на велике, посмотри, куда Васька пошла. Тока незаметно! - приказала Романиха. Игорёк посмотрел на мать, стоящую рядом. Но та побоялась идти против самой влиятельной женщины деревни и кивнула ему. В душе она боялась за сына: вдруг Лесная на него порчу наведёт. Поэтому она напряжённо ждала, когда вернётся мальчик. Через десять минут Игорёк принёс весть: - На кладбище она пошла! Ещё цветов разных в поле рвала. Лица кумушек вытянулись от страха и удивления, а потом все услышали ожидаемое: - Ну, я же вам говорила: ворожить она пошла! Надо бы Ивана Петровича предупредить, какую он змею собирается пригреть. Романиха торжествующе смотрела на всех, подперев руки в боки. *** - Здравствуй, мамочка. Здравствуй, бабуля, - Василиса положила цветы на заросшие холмики двух могил, - как вы любите: ромашки и колокольчики. Надо бы тут тоже порядок навести. Ну вот, я и вернулась. Буду работать здесь фельдшером, как ты и мечтала, бабушка. У меня всё хорошо, вон, уже пушистый друг появился. Кот сидел рядом с Василисой и терпеливо ждал, когда они пойдут обратно. Это место ему решительно не нравилось. К тому же, он чувствовал скорбь хозяйки. На обратном пути обычно словоохотливая Василиса молчала, а кот теперь бежал впереди, оглядываясь на девушку. - Да иду я, иду, - с грустью сказала Василиса, - не торопись, в магазин ещё надо заглянуть. Вечером в райповском магазине было полно народу. Поздоровавшись со всеми - таков деревенский этикет - Василиса встала в очередь. Но каково же было её удивление, когда толпа расступилась перед ней, как море перед Моисеем. А у прилавка на неё смотрела испуганная продавщица, до которой буквально несколько минут назад дошли слухи о ведьме и кладбище. - Лесная, Лесная пришла, - прокатился еле слышный шепоток. Наступила звенящая тишина. Кажется, если бы сейчас Василиса сказала: «Бу!», то посетители бы выбежали, ломая двери. Продавщица дрожащими руками отпустила товары Василисе, а потом с облегчением выдохнула, когда та вышла. Сразу после того, как за ней закрылись двери, Василиса услышала рокот голосов. - Наверное, тебя обсуждают, - услышала Василиса за спиной мужской голос. Она обернулась. Перед ней стоял высокий молодой мужчина лет тридцати и улыбался. В уголках его глаз образовались маленькие морщинки-лучики. Василиса сразу поняла, что этот человек не как все. Его взгляд был прямым и добрым. - Может быть, - ответила она, - а ты откуда знаешь, что меня? - Ещё бы не знать, не каждый день к нам фельдшер из города приезжает, к тому же, такой, что держит в страхе всю деревню, - засмеялся парень, - кстати, меня зовут Иван, я тут хирургом работаю, а ещё терапевтом и педиатром в одном лице. Словом, один я тут врач и очень рад, что мне выслали тебя на помощь. А тебя зовут Василиса, я знаю. - Так это ты - Иван Петрович? - удивилась Василиса, - а я так и не зашла познакомиться, извини, много дел по дому было. Как-никак, больше десяти лет без хозяев простоял. Через три дня у меня кончается отпуск. Но я зайду в фельдшерский пункт уже завтра. Хочу всё заранее посмотреть, как и что. - Давай сумку, тяжёлая ведь, - вместо ответа сказал Иван, - слушай, почему тебя называют «лесная»? - А ты, наверное, городской? - улыбнулась Василиса. - Ага, - кивнул Иван и с лёгкостью подхватил набитую до отказа авоську. - Сразу видно, - сказала Василиса, - поэтому и не боишься, а то смотри, как заколдую-заколдую! Сначала они смеялись, но, когда Василиса рассказала Ивану про свою жизнь, то ему стало не до смеха. - До чего же люди тёмные! - воскликнул он, - верят во всякую чепуху! Сами пользовались знаниями твоей бабушки и тут же кидали в неё камни! И это в двадцать первом веке! - Не обращай внимания, хотя это тяжело, - вздохнула Василиса, - а вот и мой дом, зайдёшь в гости? А то мне ещё надо Ворона кормить. Иван, задрав голову к небу, спросил: - Ничего себе! У тебя есть свой ворон? А он сейчас тебя видит? - А как же, вон, в окошко смотрит, - сказала Василиса. Заметив чёрного кота в окне, Иван понял, кого имела в виду девушка, и расхохотался: - Вот так байки и рождаются. Кот Ворон - оригинально. Иван провёл у Василисы весь вечер: помог спилить сухое дерево, заменил сгнившие деревянные ступеньки, починил велосипед, а потом они наслаждались ужином и много болтали, как настоящие друзья. А по деревне пополз слух, что Лесная приворожила доктора. Поэтому, когда через три дня Василиса вышла на работу, то не обнаружила привычной очереди из страждущих. В больничном коридоре не было ни души. - Ничего не понимаю, сегодня же должен быть медосмотр, - развёл руками Иван. - Это из-за меня, - нахмурилась Василиса, - люди боятся колдовства и несуществующих драконов. - Пошли чай пить, - сказал Иван, - не хотят - не надо. Так продолжалось три дня, пока в больницу не вбежала та самая Лена с тяжело дышащим годовалым малышом в руках: - Доктор, помогите! Он синеет! - Что случилось? - навстречу ей вышла Василиса, - Иван Петрович в райцентр уехал, но скоро будет. Проходите, кладите мальчика, я его осмотрю. Лена, увидев Василису, испуганно попятилась, но, взглянув на задыхающегося сына, зашла в кабинет. Мальчик хрипел, глаза его закатились. - Что он ел? Быстро говорите! Времени нет! - крикнула Василиса, осматривая ребёнка. - Ничего такого, разве что муж дал ему козинак погрызть, - ответила плачущая Лена. - Он был с арахисом? - Да, обычный козинак, а почему ты спрашиваешь? - Некогда объяснять, - сказала Василиса, набирая в шприц лекарство. После укола малыш задышал ровно, щеки его порозовели. - Пойдёмте в палату, мальчика нужно понаблюдать дня два. Иван Петрович приедет, назначит лечение, но больше никаких козинаков, тем более арахиса. - Спасибо тебе, Василиса, ещё бы немного, и лишилась бы я своего Тимочки, - плакала Лена, - прости меня, что не зашла к тебе, не проведала, а ведь я напротив живу, я всё же сестра твоя троюродная. - Ничего, - сказала Василиса, - бывает. Василиса поняла, что ещё на одного друга у неё стало больше. И это была её маленькая победа. ***

И, главное, заявляют, – мы не можем его выбросить на улицу – он же мучиться будет! Благодетели! – и Лика добавила несколько непечатных слов. – Вот до конца смены моей три часа. Три часа ему осталось жить. А мне уже некуда забирать. — А приюты? — Да звонила – переполнено все. С этим ковидом знаешь сколько животных выбросили? Ладно, прости, надо было мне высказаться… тебе настроение испортила… пошла я… поглажу его напоследок. А он как понимает – сидит и хоть бы шелохнулся. Кира положила телефон. Она была просто в ступоре. Как так – усыпить совершенно здорового кота? Это же запрещено!!! Ага, запрещено – кого это волнует – главное – цена вопроса. Она посмотрела на своих котов. Трое обнялись на кресле. Они всегда так спят – кучкой, сестрёнки. Самая мелкая кошка Даша устроилась под боком у пушистого Марка. Мнёт его лапками, а он её вылизывает. Ещё пятеро на диване. Десять. Куда ещё-то??? И так много. Но – усыпят же! Лика не сможет, протянет, так другие придут. Она решительно схватила телефон и набрала подругу. Та не отвечала… — Неужели я опоздала? – мелькнуло у Киры. — Кира? Что случилось? – раздался голос подруги. — Кот жив? — Жив… пока, – шмыгнула носом Лика. — Я приеду. Дай мне полчаса. Я его заберу. Не усыпляй. Она отключила телефон и стала быстро собираться. Она вдруг испугалась, что не успеет. Хотя и знала, что Лика будет тянуть до последнего. Но она там не одна в смене. Кира вызвала такси и уже через двадцать минут была около клиники, в которой работала подруга. Она вихрем ворвалась в здание и позвонила Лике. — На приёме, сейчас выйду, – ответила та. Кира села ждать. Лика освободилась. Взяла переноску с котом и пошла к начальству. — Зоя Фёдоровна, его забирают. Не будем усыплять! Начальница понимающе посмотрела на девушку. — Не будем. Ты просто волшебница, Лика. И чтобы никаких – «я уволюсь». Скажи своей подруге – пусть чипирует его. И вообще никаких проблем не будет. Его принесли без документов. Вот и надо сделать новые. Лика кивнула. — Спасибо, Зоя Фёдоровна. — Мне за что, – усмехнулась та, – это тебе спасибо. И подруге твоей. Лика вынесла переноску и отдала Кире. — Вот. Забирай. Кира поставила её на стол и открыла. Кот лежал и даже не шелохнулся. Он не повернулся к людям. Он всё понимал – его принесли yбить. И он ждал. Пусть так. Хозяйки всё равно нет. — Какой красивый, – выдохнула Кира, – породистый, будет у меня один породистый среди моих дворян. Как его зовут? А, впрочем, неважно. Дам новое имя. Новая жизнь – новое имя. Сколько ему лет? — Семь лет, – ответила Лика. — Молодой совсем. Жить и жить. И будет жить. Спасибо тебе. — Это тебе спасибо, – повторила Лика за начальницей. Кира зaкрыла переноску и пошла домой. Снова вызвала такси, чтобы скорее закончилась неопределённость для этого кота. Чтобы он скорее почувствовал себя в безопасности. Около дома она опустилась на лавочку собраться с мыслями. Она не особенно волновалась за своих котов. Они привыкли, что время от времени у них появляются новенькие и встречали их достаточно спокойно. — Как же тебя назвать? – спросила она у кота в переноске и заглянула в окошко зaкрытое сеткой. Кот всё так же лежал, не сдвинувшись ни на сантиметр, – ты такой красивый, породистый и имя должно быть такое… необыкновенное. Давай я буду звать тебя Вениамин. Определившись с именем, Кира встала и понесла Вениамина знакомиться с новой семьёй. Она поднялась на свой этаж, открыла дверь и как всегда слегка притормозила, встречая рванувшихся навстречу хвостатых друзей. Коты и кошки увидели, что хозяйка не одна и в свою очередь слегка притормозили с ласками. Кира воспользовалась этим и быстро разделась. Потом она взяла переноску и прошла в комнату. Квартира у неё была однокомнатная. Она в своё время много читала о том, как знакомить с новенькими, но держать в разных комнатах и давать принюхиваться через дверь, у неё просто не было возможности. Поэтому она приносила и выпускала. И изо всех сил старалась, что «старенькие» не чувствовали себя обделёнными появлением новенького. Она рисковала, забирая с улицы. Рисковала, что новенький чем-то болeeт. Но в этом случае, кот, которого она назвала Вениамин, был домашним и был совершенно здоров. Кира открыла переноску и отошла. Любопытные хвостики стали осторожно подходить к ней. Потом они остановились и ждали, когда их новый друг выйдет наружу. Но никто не показался. Они обескураженно посмотрели на Киру. — Ничего, хвостатые, пусть он сам решит, когда выйти. Она поставила переноску к стене и пошла на кухню. Было время обеда. Хвостики мгновенно позабыли про новенького и помчались за ней. — Ой-ой, – привычно ворчала Кира, – год не кормили, два не доили – ну дайте хотя бы положить всё! Не суйтесь под руки – рассыплю! Она расставила мисочки, положила еду. Насыпала Максу лечебный корм и приготовилась урезонивать желающих отжевать у кота дорогущий Хиллс. Коты и кошки подкрепились и удалились в комнату. Кира тоже решила перекусить. Открыла холодильник, но передумала. Она всё думала о новеньком коте. Прислушивалась – в комнате было тихо. Никто не скандалил, не кричaл. Кира заварила чай. Не допив чашку, пошла в комнату. Коты дрыхли на привычных местах, переваривая обед. И только самая молоденькая кошечка Даша устроилась на столе, так, чтобы можно было заглянуть в переноску. Кира помедлила – вынуть кота или пусть сам вы ходит? Решила не трогать. Она подошла к Даше. Девчонка была не больно ласковой, хоть и жила у Киры уже больше года. Давала себя погладить, но сама не приходила. Кира села около неё на стул и сказала: — Дашенька, помоги ему. Скажи, что мы не будем его обижать, что мы будем жить вместе. Что его теперь зовут Вениамин. Его больше никогда не выбросят как ненужную вещь. Дашка послушала, потом ткнулась носом в руку хозяйки, вытерпела поглаживания и cпрыгнула со стола. — Врединка ты моя, – улыбаясь, сказала Кира. – Никак не хочешь на руки. Ну как захочешь, придёшь. Кот продолжал тихо сидеть в переноске. До ночи он так и не вышел. Кира пыталась с ним поговорить. Но кот на неё не смотрел. Она вздохнула, снова покормила свою стаю и оставила корм для Вениамина, на случай, если он выйдет ночью. Кот сидел в переноске, пока все не улеглись спать. Он никак не мог заставить себя выйти. Нет, страшно ему не было, но переноска пахла его прежней хозяйкой. Слабо, очень слабо уже, но этот запах напоминал ему о прежней жизни. Он заснул и во сне видел, как она гладила его, кормила, с трудом нагибаясь, брала и споласкивала его лоток. Потом он проснулся. Природа напомнила ему, что он жив. Кот вспомнил – ему повезло и он не в том страшном месте, куда его принесли, чтобы yбить. Он осторожно высунул голову и наткнулся на взгляд молоденькой кошечки, которая одна не спала и караулила его. Кошечка, которую хозяйка звала Дашей, потянулась к нему. Он отшатнулся. Но выйти хотелось всё сильнее и он, наконец, решился. Даша снова потянулась к нему, обнюхала, потом повернулась и пошла куда-то, приглашая за собой. Кот вздохнул и последовал за ней. Даша привела его к лотку, и он поспешно им воспользовался. Наполнитель был не такой, как у него дома. Ах, ты ж – у него дома. Да нет того дома уже! Кот снова вспомнил прежнюю хозяйку. Но Даша не дала ему грустить, она повела его в кухню и подтолкнула лапой кормушку. Корм тоже был не такой. Но кот уже давно был голоден. Его дома – там, в стaром доме, – после cмeрти хозяйки почти не кормили. И он начал хрустеть. Тоже ничего. Можно сказать – вкусно. Непривычно – но вкусно! Кот утолил первый гoлод, попил воды, до него дошло, что пить он тоже хочет, потом вернулся и захрустел снова. Кира не спала. Она тихонько лежала и смотрела в тусклом свете, который давали фонари с улицы, как новенький всё-таки решился выйти. «Даша – умница, врединка, но умница», – подумала Кира, слушая, как кот хрустит кормом. Потом она услышала, как кот и Даша возвращаются. Кот, которого она назвала Вениамин, подошёл к переноске. Подумал. Кира, затаив дыхание, следила за ним. Вениамин не стал заходить в переноску. Вместо этого он запрыгнул в то кресло, где устроилась Даша. Вздохнул. Свернулся клубочком. Кошка устроилась рядом с ним. Кира облегчённо вдохнула. Привыкнет. Не за день, не за два, но привыкнет. Ко всему. К новым друзьям. К новому дому и имени. К ней, Кире. И её хвостики ему помогут. Утром Кира проснулась и увидела, что в кресле, где спал Вениамин, лежит любимая Дашина игрушка. Маленький мягкий медвежонок. Самой Даши, там, правда не было, она ночью перебралась спать к Марку, не желая обижать его. Прошло несколько месяцев. — Какой ты Вениамин! – бурчала Кира с зaкрытыми глазами, – ты просто Веник! Хулиганский пушистый веник. Дай мне ещё поспаааать, ну даааай, выходной же! Кыш, пернатый! Но Вениамин понимал, что она не сердится. Он давно привык ко всему новому. К имени, корму котам и кошкам. Давно перестал быть новеньким. Полюбил спать рядом с Кирой. И к тому, что утром дают вкусняшки. И поэтому совершенно не желал понимать – какой – такой – выходной. И он старательно топтался по Кире намекая – есть давай! Кире пришлось вставать. Она кормила хвостиков, не забывая оберегать Марка и его лечебный Хиллс. И думала. Было пять кошек и пять котов. Теперь на одного кота больше. Пять кошек и шесть котов. Равновесие нарушено! Восстановить его что ли… Автор: Валерия Шамсутдинова ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Деревня, где родилась Татьяна, носила ничем не примечательное название Загорки. Как водится в таких деревеньках, народ здесь был простой, можно сказать, существовал своим хозяйством. Работали люди в колхозе, а в свободное от работы время, которого было не так уж и много, крестьянствовали - держали скотину да огороды сажали. Татьяна тоже с малолетства помогала матери и на ферме, и по хозяйству. Всякое бывало: и в ледяной воде мёрзнуть приходилось, когда зимой бельё полоскала в проруби, и свежую траву на загривке таскать огромными тюками, не считаясь с возрастом, и дрова колоть, и глину месить... Жили они несколько обособленно: Тамара была необщительной, время на пустые разговоры у единственного деревенского магазина тратить не любила. Местные кумушки величали её за глаза соломенной вдовой, потому как отец Татьяны уехал на северá за длинным рублём вскоре после рождения дочери да так и сгинул где-то в далёких краях. Нет, он не погиб, не умер, просто обзавёлся другой семьёй, о чём однажды оповестил супружницу в письме. Тамара после того только больше замкнулась. А глядя на мать, и Танюшка не особо стремилась к общению со сверстницами. И - тем более - со сверстниками. Так и жила эта небольшая семья, как говорится, и при́ людях, и на усторóнье. Но молодость взяла своё. И Таня, едва исполнилось ей 17 годков, влюбилась. Николай Коренев жил неподалёку, уже отслужил в армии, вернулся в родные Загорки и устроился в колхоз механизатором. Справедливости ради надо сказать, что по нему сохла чуть ли не половина местных девчат: уж больно хорош собой был парень. Да и работящий, серьёзный - чем не жених? - Ох, Танька, - вздыхала иной раз Тамара, видя, какими взглядами провожает дочь соседа. - На него не ты одна заглядываешься, вон каких девок Кольке в невесты-то прочат. А Серафиме Кореневой в снохи абы кого не надо, она уж на председателеву дочку глаз положила. Забыла бы ты про него, доченька. И другие парни есть, может, и сладилось бы каким с другим-то. А так только себя изведёшь... Но сердечко Татьяны, прежде не знавшее подобных чувств, только сильнее билось, если где-то поблизости появлялся Николай. Сам же Коренев особо ни на кого не заглядывался: работал, ещё и учиться заочно поступил в техникум. Разве что на танцы в клуб ходил, как и другие деревенские парни. Татьяна тоже, как окончила десятилетку, поступила в медицинское училище. Домой ездила нечасто - лишних денег у них с матерью не было. В январе 1976 года первокурсница отдыхала на каникулах. Не заметила, как промелькнули две недели. Перед отъездом на учёбу решила сходить в клуб. Вся деревня там собралась: ещё бы, такое событие - строители БАМа на встречу с колхозниками приехали! Буквально месяц назад по Байкало-Амурской магистрали прошёл первый поезд, вся страна ликовала и чествовала молодых героев труда! После встречи с бамовцами молодёжь осталась на танцы. Татьяна же оделась, чтобы идти домой. И буквально у самого выхода её окликнул... Николай: - Таня, уходишь? Подожди, вместе пойдём. Татьяна вспыхнула, но остановилась. Николай накинул пальто, и они вместе вышли из клуба. Лёгкий морозец охладил пылающее лицо девушки. Она не знала, что сказать, боялась выдать свои чувства неосторожной фразой. Первым разговор начал Николай: - Ты тоже завтра уезжаешь? - Да, - ответила Таня, и, чуть помедлив, спросила: - А... ты? - У меня сессия начинается в понедельник, уже собрался. Председатель машину даёт, чтобы до станции доехать. Хочешь, вместе поедем? Таня кивнула: - Да, давай... Тамара, глянув на вернувшуюся из клуба дочку, вздохнула: видно, случилось что - уж слишком раскрасневшейся и какой-то взбудораженной была Татьяна. А когда та сообщила, что поедет на станцию не с колхозным молоковозом, а на председательском УАЗике вместе с Кореневым, мать только рукой махнула: разве слушают нынешние дети родителей? Говори-не говори, всё равно по-своему сделают. Так и началась дружба Татьяны и Николая. Оказалось, молодой человек тоже давно заприметил девушку, которая отличалась от подруг скромностью и серьёзностью. Весь месяц, пока Николай был на сессии, они встречались, ходили в кино, гуляли по заснеженным улицам областного центра. А перед возвращением домой Коля сделал Татьяне предложение... Свадьбу сыграли летом. Серафима, конечно, особо выбору сына не обрадовалась, но смирилась и препятствовать женитьбе не стала. Тамара тоже постаралась скрыть свою тревогу за дочь... От колхоза молодым выделили квартиру, и потекла их семейная жизнь. Татьяна просто светилась от счастья! Она по-прежнему училась, только теперь мчалась в родную деревню при любом удобном случае. А когда Николай приезжал на очередную сессию в город, они снимали комнату у какой-нибудь бабули и проводили время вместе. Так прошёл год, второй, вот уж и третий год на исходе... Таня окончила училище и вернулась на малую родину - в деревне как раз построили свою больницу, где она работала акушеркой. Николай тоже получил диплом, "дорос" до механика колхозного гаража. Казалось бы, живи да радуйся... Да только неспокойно было на душе у молодой женщины. Понимала она, что пора бы уже наступить беременности. Татьяна прислушивалась к себе, надеясь почувствовать признаки приближающегося материнства. Но - увы, обрадовать Николая, что скоро их семья пополнится, Таня не могла. Ей казалось, что муж всё чаще вопрошающе смотрит на неё, и от этого в сердце проникал холодный страх. Собравшись с духом, Татьяна отправилась в город - в роддом, где проходила практику. Завотделением внимательно осмотрела женщину, назначила анализы. И после этого у них состоялся непростой разговор. - Не буду ходить вокруг да около, Татьяна, ты сама акушерка, всё прекрасно понимаешь. Детей у тебя быть не может. Это факт. Нужно смириться. И, возможно, усыновить ребёнка. У нас бывают отказники, нечасто, но такое случается, - произнесла женщина, участливо взяв Таню за руку. - Подумайте с мужем, для вас это выход. Домой Татьяна возвращалась, словно в бреду. Николай ждал её, а когда увидел, понял всё без слов. - Танюш, эта врачиха может ведь и ошибаться, давай не будем думать о плохом, - попытался он утешить супругу. - Хочешь, в Москву поедем? Там вон какие светила работают!.. Но в словах мужа Тане слышалось... сомнение. Она покачала головой: - Нет, Коля. Это не ошибка. Я не смогу родить тебе ребёнка. И пойму, если... если... ты захочешь развестись. От этих слов всё внутри женщины похолодело. Она ждала ответа, но Николай молчал. И его молчание не оставляло Татьяне надежды..

Усталая, она и не сразу заметила, что у нее гости. Сын и невестка заносили во двор пакеты с провиантом. – А ... Сынок никак? Лариса! – остановилась, разулыбалась. Редкие гости. Евгений раскрыл объятья ей навстречу. Алевтина – маленькая, щупленькая, но крепко стоящая ещё на ногах, пришлась головой сыну в грудь. Такая деревенская уже жительница в косынке. Но выросла она в городе, городская, в общем-то, женщина была. Детство её прошло в большом семействе, где все и всё переплеталось. Жизнь в узелок была завязана, в крепкий семейный узелок. Жили они в квартире, которую сейчас бы назвали коммуналкой, но тогда... В этой коммуналке жили и бабушка с дедом, и мамина сестра с мужем и детьми, и совсем чужие люди. Жили, как одна большая семья. Бабушка и старшие дети возили её маленькую в музыкальную школу на другой конец города, пока уже сама не начала туда ездить. Потом она поступила в музыкальное училище. А летом ... летом всей семьей они ездили в деревню – в старый родовой дом, стоящий на берегу реки Трясухи. В этот вот дом. Аля любила эти поездки. Долго потом вспоминала благодатную лесную тишину, их купания, ранние подъемы и завтраки бабушкиным киселем с горбушкой белого пушистого хлеба. Вспоминала их ребячьи развлечения и вечерние разговоры взрослых, текущие так неспешно под стрекот саранчи – то время, когда поужинали, спать ещё рано, а телевизора нет. Но есть – семья. Говорили, что когда-то этот дом был частью поместья – людским домиком на два крыльца, да на две горницы. Стоял он на отшибе между рекой и ручьем. Но поместье давно сгорело, а этот домик остался. Было время, когда оказывался он совсем заброшенным. Люди ушли из него, и только ветер, сорвав двери с петлей, гулял внутри, гонял снег по ледяным половицам. Деду эту избушку без окон и дверей, вернее место, посоветовал кто-то из родни – порыбачить тут. Место деду приглянулось, привез и бабушку. Постепенно дом стал их огородом, дачей, местом для всей семьи. Справили и документы на него. Дом загордился желтеющими на крыше заплатками из новенькой дранки, настоящим стеклом в окнах и даже новенькими досками пола и крыльца. Но все равно за зиму успевал загрустить. Опять супился и требовал нового ремонта. Тогда о нем говорили и как о ненужном совсем молодежи балласте. Так и вышло. Ушли старики – затрухлявел и дом. Молодежи он был не нужен. Все получали городские квартиры, все разъехались по необъятным просторам для лучшей жизни. Не нужен он был и Але. Она работала по специальности. Рано развелась– муж нашел другую, а она растворилась в сыне, желая для него лучшей участи и только хорошего. Сына выучила, женила. Вот только жену – сокурсницу Ларису, он привел жить к ним. Поначалу все шло прекрасно. Алевтина уволилась – помогала растить мальчишек, внучат - погодок. И Лариса, и Женя работали. – Мам, ну, как бы без тебя!? – говорила невестка, и было приятно. Годы начались тогда 90-е, с деньгами и зарплатами было туго, и они челночили – ездили даже в Китай. Все у них шло хорошо, совсем нормально – для тех нелёгких лет. Как оказалось, что квартиру дети приватизировали на всех, кроме нее? Алевтина и не заметила. А когда узнала, только и сказала – правильно! Она не вечная, пооформляй-ка это наследство... Так-то оно лучше. Пожалела об этом она позже. Когда мальчишки подросли, когда в двух комнатах стало всем тесно, когда совсем незначительно поссорились они с невесткой из-за какой-то шалости детей, и та ей высказала пожелание – пожить у сестры. Сын? Он всегда был ведомым. Лариса главенствовала в их семье. Вот тогда и поняла Алевтина, что совсем беззащитна, что на старости лет оказалась без угла и без сбережений. Все чаще вспоминалось детство, их многочисленное семейство, те совсем ничего не значащие тогда для них неудобства, то тепло, которое жило в семье, несмотря ни на что. Сестра, единственный близкий ей человек, тоже жила с детьми, плохо видела, и сама нуждалась в заботе. Алевтина съездила к ней в Пермь, погостила, а когда вернулась, увидела, что потеснили её здорово – вещи её были засунуты плотно в две полки, а кровать переставлена к окну так, чтоб уместилась новая мебель мальчиков. И так сиротливо и неуместно смотрелась эта кровать на фоне новой красивой мебели, всем своим видом говоря – вот если б ее тут не было, насколько б было лучше! И невестка – через губу ... Видимо, надеялась, что свекровь не вернётся. И сын – разбирайтесь сами, и внуки – ещё дети, и она – совсем не умеющая постоять за себя. Вот тогда и полезла Алевтина в шкаф – искать документы и ключи того старого дома. Одно название – дом, так избушка, дача ... Она давно думала о нем, но ... Она не была там много лет, и вероятнее всего, там остались одни лишь стены. Шла осень тогда, уже октябрь. Но Алевтина собрала какой-то скарб, и, сообщила сыну, что завтра поедет на ту самую дачу, которая стояла давно заброшенной. Он удивился: – Там уж, поди, и нет ничего. – Тогда вернусь. – Да не могу я тебя проводить, работа же. – Сама доберусь потихоньку. – Ну, давай, – и показалось ей, что сын обрадовался, надоело быть посредником между женой и матерью. – Бабуль, ты кидаешь нас? – шутил внук. Рискуя, что ночевать придется почти на улице, днём следующим отправилась она на электричку. В электричке, маленькая, одетая чересчур тепло для солнечного осеннего дня, чтоб поменьше нести в руках, она украдкой вытирала слезу. Куда едет? Куда... Село там, конечно, было – за ручьем. Но знакомых – никого. А просто стучаться в чужой дом, в поиске ночлега, совсем неловко. Дом с дороги открылся внезапно, как гриб-боровик. Огорожен он был частоколом, уже невидимым в зарослях. Да и сам дом зарос вишняком и пожухлой крапивой так, что только крыша и торчала. Но крыша есть – уже неплохо. Алевтина буквально притащилась – до того устала идти сюда с электрички, волоча тяжелую сумку. Села на разломанное крыльцо и заплакала. А дом, казалось, сочувственно подвывал её всхлипам всеми своими сквозняками, стонал заржавленными петлями. Но ...

Её звали Марфа — бабка-знахарка. Никто точно не помнил, сколько ей лет. Старики говорили, что Марфа появилась ещё тогда, когда лес был моложе, а дороги в деревню ещё не были проложены. Она жила в самой глубине деревни, в старой избе с крышей, покрытой мхом, а окна, затянутые рваным тюлем, мерцали странным светом по ночам. Сама Марфа была необычного вида. Лицо её было морщинистым, словно высохший лист, но глаза — ярко-голубые и живые, как весенний ручей. Волосы белые, с серебристым отблеском, заплетены в тугую косу, которая свисала до пояса. Она всегда носила длинное платье, подпоясанное старым ремнём, на котором висели амулеты из кости и маленькие мешочки с травами. К бабке Марфе приезжали со всех концов страны. Одни — за исцелением от болезней, другие — за советом, третьи — за защитой от недобрых духов. Говорили, что она умеет разговаривать с природой: шептать травам, вызывать дождь, слышать, как растут корни деревьев. Однажды к Марфе пришёл странный гость. Это был высокий мужчина с длинным пальто, покрытым пылью дорог. Он не хотел рассказывать, откуда идёт и зачем пришёл, но глаза его выдавали боль. Бабка встретила его у порога. — Проходи, сынок, — сказала Марфа. — Ветер принес тебя сюда не просто так. Мужчина осторожно переступил через порог и оказался в избе, где пахло сушёными травами и дымом. На полках стояли банки с неизвестными настойками, а на стенах — старые иконы и узоры, вырезанные по дереву. — Я слышал, вы можете… помочь, — сказал он тихо. — Вижу я не только твоё тело, но и душу твою, — ответила Марфа, не поднимая глаз от трав, которые она измельчала. — Сядь на скамью. Он сел, и бабка начала колдовать: брала травы, смешивала их с водой из родника, шептала слова, которые звучали как шёпот леса. Время в избе казалось остановившимся. — Скажи мне, что тревожит тебя, — попросила она. Мужчина молчал. Наконец он тихо произнёс: — Я… боюсь, что теряю память. Марфа кивнула. Она знала: это не простая болезнь, а след чего-то древнего, возможно, проклятья. Она достала из ящика маленький медный сосуд и начала готовить зелье. — Пей это на рассвете, — сказала она, протягивая сосуд. — И помни: память — это не только то, что хранится в голове. Иногда она спрятана в сердце. На следующее утро деревня Чистые Леса проснулась под лёгкий туман. Он стелился по тропинкам, скрывая дома и кустарники, словно природа сама пыталась оградить деревню от посторонних глаз. Мужчина, который пришёл к Марфе, уже сидел на скамье у крыльца, держа в руках медный сосуд с настоем. Он осторожно выпил его, ощущая странное тепло, которое растекалось по телу. — Теперь подожди, — сказала Марфа, — пока воспоминания вернутся сами. Их нельзя торопить. В тот же день к избе старой знахарки прибыли новые посетители. Сначала это была женщина с ребёнком на руках. Малыш хныкал, а глаза его были красными от слёз. — Он всё время болеет, — сказала мать. — Врачи разводят руками… Марфа посмотрела на ребёнка и сразу заметила, что болезнь не обычная. Она осмотрела малыша, шепнула несколько слов и достала из сундука маленький пакетик с травами. — Завари это на молоке, давай малышу три раза в день, — сказала она. — И не бойся. Тело его сильное, но нужно укрепить душу. Женщина благодарно кивнула, не смея спрашивать о подробностях. В глубине души она понимала: бабка Марфа не просто лечит тело — она разговаривает с самой судьбой. Вечером в деревню пришёл старик с кривой спиной. Он был почти слеп, и каждый его шаг сопровождался тихим скрипом посоха. — Бабка, слышал я, ты можешь видеть то, что скрыто от других, — сказал он. — Я потерял сына в лесу много лет назад. Говорят, он умер, но я чувствую, что это не так… Марфа внимательно посмотрела на старика. Она закрыла глаза и прислушалась к звукам леса. Шум деревьев, скрип веток, шорох зверей — всё это стало для неё языком, на котором природа шептала свои тайны. — В лесу есть тропинка, — сказала она наконец. — Идти по ней надо на рассвете, когда туман ещё не рассеялся. Ты найдёшь то, что ищешь, но будь готов к тому, что правда может быть иной, чем ты ожидаешь. Старик кивнул, его глаза наполнились надеждой. Он знал, что идти будет нелегко, но доверие к бабке Марфе было сильнее страха. Дни шли, и поток людей к бабке не уменьшался. Одни приезжали с болезнями, другие с загадками судьбы, третьи — с просьбами о помощи в любви или семейных конфликтах. Она принимала всех, не жалуясь на усталость. Вечерами она сидела у окна, смотрела на лес и шептала свои травяные заклинания, будто переплетая свои слова с дыханием природы. Марфа знала всё о деревне и её жителях. Она знала, кто в ссоре, кто в тайне переживает горе, кто готовится к большому счастью. Но главное — она знала, что каждому нужно дать не просто лекарство, а надежду. В один из вечеров к ней пришёл странный юноша. Он был худой, с глазами цвета лесного мха, и держал в руках старую карту. — Я ищу место, где спрятан родовой клад моего рода, — сказал он тихо. — Моя семья теряла его поколениями, и никто не может найти… Марфа посмотрела на карту, а потом на юношу. — Золото может обмануть, сынок, — сказала она. — Иногда то, что ищем, вовсе не материальное. Но если ты готов идти по тропе сердца, а не алчности, я покажу тебе путь. Она взяла его за руку, повела в лес и начала рассказывать о каждом дереве, каждом камне, которые хранят память предков. Юноша слушал, ощущая, как его душа открывается к чему-то большему, чем просто клад. Он понял, что бабка Марфа не просто знахарка — она проводник между миром людей и миром духов леса. С каждым днём к избе Марфы приходило всё больше людей. Её репутация росла, и слухи о знахарке из Чистых Лесов распространялись даже за пределами округа. Одним вечером, когда солнце уже садилось за лесом, дверь её избы скрипнула, и в дом вошла старуха в длинном чёрном плаще. Её лицо было скрыто под капюшоном, а руки дрожали от холода и времени. — Марфа… — сказала она слабым голосом. — Мне нужна твоя помощь. Бабка подняла глаза. Старуха была незнакомой, но в её присутствии чувствовалась некая странная сила. — Сядь, — сказала Марфа. — Что тревожит тебя, что привело через лес и туман? — Мой сын… он пропал. Но не просто так… — старуха вздохнула и опустила глаза. — Его похитили тени. Марфа нахмурилась. Она слышала о тенях — древней силе, которая жила в лесу ещё до появления деревни. Тени не были злом в привычном смысле, но они забирали людей, терзаемых своими страхами и тайнами. — Мы должны идти ночью, когда луна высоко, — сказала она. — Тени выходят тогда, и только тогда можно говорить с ними. Старуха кивнула, и они вместе вышли из избы. Лес встречал их тишиной, полной ожидания. Деревья шептали, а земля под ногами казалась мягкой и живой. Марфа шла вперёд уверенно, держа в руках светящийся мешочек с травами и кристаллом, который, как говорила она, мог привлечь духа леса к разговору. В глубине леса они нашли старый родник. Марфа встала на колени и начала шептать заклинания, травы смешались с водой, и на поверхности родника появилось мерцающее свечение. — Смотри внимательно, — сказала она старухе. — Иногда ответы приходят в образах. В воде показались тёмные силуэты. Один из них был человеческим — это был сын старухи, окружённый мягким, но плотным мраком. — Тени не причиняют вреда тем, кто чист сердцем, — сказала Марфа. — Они лишь тестируют смелость и правду. Если мы хотим вернуть его, мы должны пройти через их испытания. Марфа взяла старуху за руку, и они шагнули в мерцающий круг, который образовался над родником. Мрак окутал их, и они почувствовали, как лес вокруг оживает: шорохи превращались в голоса, листья светились слабым светом, а сами тени начинали двигаться, создавая сложные узоры. — Не бойся, — шептала Марфа. — Тени питаются страхом. Не дай им силы. Старуха сосредоточилась, вспомнив все свои силы, любовь к сыну и свою веру. Тени постепенно стали смягчаться, их силу заменило тепло, и вскоре перед ними стоял мальчик, живой и здоровый. — Мама! — закричал он и бросился ей в объятия. Марфа наблюдала за этим с тихой улыбкой. Её глаза снова блеснули — как озёра в солнечный день. На следующее утро деревня Чистые Леса проснулась в необычном мире: казалось, лес стал ещё глубже, ещё загадочнее, а люди, побывавшие у Марфы, возвращались домой с новыми силами и надеждой. Марфа же сидела у окна своей избы, снова измельчая травы, и улыбалась. Она знала: пока есть люди, нуждающиеся в помощи, лес будет хранить её, а она будет хранить лес. К бабке Марфе продолжали приезжать люди со всех концов — и не только за лечением. Кто-то приходил за советом, кто-то за утешением, а кто-то — чтобы услышать шёпот древних деревьев и прикоснуться к тайнам, которые она бережно охраняла. И каждый раз, когда кто-то уходил, бабка Марфа повторяла про себя: — Нет болезни, нет боли, нет страха, которые нельзя исцелить. Главное — видеть сердце человека. Однажды к избе Марфы пришёл молодой охотник. Его одежда была покрыта следами долгого пути по лесу, а лицо выражало одновременно усталость и тревогу.

В смысле, не пьяный? Мимо спешат другие люди. Вечер, надо скорей домой. Ползущего брезгливо обходят. Отворачиваются. Мне тоже надо домой. Меня ребёнок ждёт. Но вдруг не пьяный... Подхожу и опасливо спрашиваю: "Ты в порядке?" Сама удивляюсь своему хамству: перешла на "ты" без экивоков. - По-мо-ги-те-встать, - говорит парень, прожовывая часть букв. Руки его скрючены. Ноги тоже. Он болен ДЦП. С рождения. Я протягиваю руку, за которую он хватает своей грязной измазанной рукой. От него пахнет...супом. - Ты как тут оказался? - спрашиваю. - Один. На дороге... - Я пошел за хлебом. Мачеха болеет. Упал. Меня велосипедист толкнул. Встать сам не смогу. - отчитался парень. В это время он уже встал, но руку мою держал крепко. - Далеко живешь? - спрашиваю я, прикидывая, что мне делать с ним. - Да нет, вон. - Машет рукой на дом рядом. - Доведи, а то я упаду опять. - Пошли, - соглашаюсь я. От него не пахнет опасностью. Пахнет супом. - Как зовут тебя? - Олег. - С кем живешь, Олег? - С мачехой. Она заболела. Нужен хлеб. - Ты пошел за хлебом, тебя толкнули и ты упал? - восстановила я ход событий. - Да. - А обычно кто покупает хлеб? - Мачеха. Мы идём вдоль многоподъездного дома. Люди вокруг с интересом оборачиваются. Грязный Олег (он полз от магазина, напоминаю) и я - нарядная, с презентации. Мы подходим к нужному подъезду. - Квартира 59. Первый этаж. Ключи - в кармане. - Олег поворачивается ко мне нужным оттопыренным карманом. Мы входим с ним в подъезд, он отпускает мою руку и впивается в спасительные перила. Здесь он уже почти дома. Он привычно, ловко подволакивая ноги, взбирается по лестнице. Я открываю квартиру 59 ключами Олега. Мы входим в прихожую. Пахнет супом. Слабый крик из комнаты: - Олежа, это ты? Где ты был два часа? Хлеб купил? Я кладу ключи на зеркало и выхожу из квартиры. Олег болен ДЦП. Он два часа назад вышел за хлебом в магазин напротив. Нормальному, здоровому человеку сбегать за хлебом - 10 минут. Но Олег болен ДЦП. Что не мешает ему есть хлеб. И он за ним пошел. И его толкнули. Он упал. И два часа полз обратно. Прямо по грязной мокрой дороге. Потому что все вокруг спешили домой. К своим детям, мужьям и жёнам. Со своей буханкой хлеба. И некогда помочь встать тому, кто упал. Не-ког-да. Я потрясена. Не могу пока сформулировать чем. Наверное тем, что всем вокруг нет дела ни до кого. Тем более до Олега. В грязном, скрюченного. Потому что каждый прошедший мимо ползущего человека уцепился за спасительную мысль "Он пьян!", оправдывающую его бездействие. Не потому что мы плохие. Мы просто спешим. У нас важные дела. А у Олега тоже дело - ему надо купить хлеб... Боже мой, что это было? Спустя 20 минут я звоню в квартиру 59 по домофону. Никто не открывает. Я дожидаюсь, пока кто-то выходит из подъезда, вхожу в него и звоню в звонок, над которым накорябано "59" (вряд ли Олег накорябал это сам - у него скрючены руки, ему не дотянуться). Мне никто не открывает. Наверное, Олег моется. А мачеха болеет. Я вешаю на ручку двери пакет. В нём батон и дарницкий. А ещё какие-то печенья, мармелад, чай. Олег с мачехой поедят супа с хлебом, который так и не купил Олег, а потом попьют чая с печеньем. Держись, Олег. И больше не падай.... Автор: Ольга Савельева ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Мария Ильинична, или, как её звали все вокруг, «баба Маша — городская сумасшедшая», лишь плотнее запахивала свое драповое пальто, которое помнило еще времена Хрущева. На голове у неё всегда был странный берет с приколотой к нему искусственной розой, давно потерявшей цвет и форму. — Здравствуй, Людочка, — тихо шелестела старушка, глядя куда-то мимо соседки своими выцветшими, водянистыми глазами. — А я вот котикам косточек несу... — Котикам! Сама еле ноги волочишь, пенсию небось на этих блохастых тратишь, а за коммуналку третий месяц долг висит! — не унималась Людка, подбоченившись. — Шла бы ты отсюда, Маша, пока я санэпидемстанцию не вызвала. Твоя каморка — рассадник заразы! Баба Маша жила в крошечной однокомнатной квартире на первом этаже, которую соседи презрительно называли «каморкой». Квартира была угловая, холодная, забитая вещами с помойки. Маша тащила в дом всё: старые газеты, сломанные стулья, пустые бутылки. «В хозяйстве пригодится», — бормотала она. Родственники у Марии Ильиничны были. В городе жили племянник Сергей с женой и двоюродная внучка Леночка. Но видели их у подъезда редко. Раз в год, на Пасху, Сергей заезжал на своем черном внедорожнике, морщась, передавал через порог пакет с дешевыми куличами и быстро уезжал, вытирая руки влажной салфеткой, словно прикоснулся к прокаженному. — Дядь Сереж, ну что там с бабкой? — обычно спрашивала его жена, сидя в машине и даже не опуская стекло. — Да жива, что ей сделается. Скрипит. Вонь там несусветная. Сказал ей, чтоб квартиру на меня переписала, всё равно помрет скоро, так хоть похороним по-людски. А она молчит, улыбается, как дурочка. Сумасшедшая, одно слово. Так и текла жизнь бабы Маши. Утром — рейд по мусорным бакам в поисках «сокровищ», днем — кормление дворовых котов, вечером — сидение на лавочке в одиночестве. Соседи обходили её стороной, дети дразнили, кидая в спину репьи. Единственным человеком, который не шарахался от старушки, была Катя — студентка медучилища, снимавшая комнату на третьем этаже. Катя была сиротой, выросла в детдоме и знала цену человеческому одиночеству. — Мария Ильинична, я вам тут пирожков напекла, с капустой, — Катя часто подсаживалась к старушке на лавку. — Возьмите, они мягкие. — Спасибо, деточка, — Маша брала пирожок дрожащими руками, и в её глазах на миг появлялся осмысленный, ясный свет. — Ты добрая. Редкость это нынче. А у меня вот, смотри, пуговица какая красивая нашлась... Перламутровая. Катя никогда не смеялась над «сокровищами» старушки. Она иногда заходила к ней, помогала вымыть пол, хотя это было сизифовым трудом — хлам возвращался быстрее, чем исчезала пыль. Катя видела то, чего не замечали другие: за слоями грязи и старческой деменции скрывалась глубоко несчастная, когда-то образованная женщина. На полках среди мусора стояли томики Ахматовой и Цветаевой, а на стене висела пожелтевшая фотография красивой девушки в шляпке на фоне Эйфелевой башни. — Это я, Катенька. В Париже. В шестьдесят восьмом, — однажды сказала Маша, перехватив взгляд девушки. — Вы были в Париже? — удивилась Катя. — Была... Отец мой дипломатом был. Давно это было. Другая жизнь, другая я. Соседи, услышав об этом от Кати, только пальцем у виска крутили: — Совсем девка с ума сошла, слушает бредни полоумной. Какой Париж? Она всю жизнь в библиотеке пыль протирала, пока кукухой не поехала. Дипломаты, ишь ты! Гром грянул в ноябре. Ударили ранние морозы, и баба Маша, поскользнувшись на крыльце, сломала шейку бедра. Травма для пожилого человека страшная, часто — приговор. Скорую вызвала Катя. Она же поехала с ней в больницу. Врачи были настроены скептически: — Возраст, истощение, сердце слабое. Операцию делать рискованно. Нужен уход, сиделка, дорогие лекарства. Родственники есть? Катя нашла в телефоне Маши номер Сергея. — Алло? Кто это? — голос племянника был недовольным. — Это соседка Марии Ильиничны. Ваша тетя в больнице, перелом шейки бедра. Нужна помощь, нужны деньги на штифт и сиделку. — Девушка, вы в своем уме? — рявкнул Сергей. — У меня ипотека, кредит за машину и двое детей. Какой штифт? Ей 85 лет! Пусть лежит, государство обязано лечить. — Но она не встанет без операции! Она умрет лежачей! — Все мы там будем. Квартира у неё не приватизированная, так что мне смысла вкладываться нет. До свидания. Сергей бросил трубку. Катя заплакала от бессилия. Она потратила свою стипендию на памперсы и мази, но на операцию денег не было. Баба Маша угасала. Она лежала на казенной койке, маленькая, сморщенная, как печеное яблоко. — Не плачь, Катюша, — шептала она. — Я пожила. Устала я. Через неделю Марии Ильиничны не стало. Похороны организовала соцзащита — самые скромные, наспех. Из родственников никто не пришел. Сергей, узнав о смерти, лишь уточнил у нотариуса статус квартиры. Выяснив, что жилье действительно муниципальное и ему не достанется, он окончательно потерял интерес к «безумной тетке». — Ну вот, отмучилась, — вздохнула Людка у подъезда, когда гроб выносили. — И нам спокойнее будет. Хоть запах выветрится. Казалось, история городской сумасшедшей закончилась. Катя, единственная, кто принес цветы на свежий холмик, чувствовала пустоту. Она забрала себе на память только ту самую фотографию из Парижа и старую шкатулку, которую Маша перед смертью сунула ей в руку в больнице: «Возьми, Катя. Тут секрет. Открой, когда совсем туго будет». Прошло сорок дней. Утром субботы к подъезду старой хрущевки подъехал блестящий черный «Мерседес» представительского класса. Из него вышел мужчина в дорогом пальто, с кожаным портфелем. Следом за ним подъехал племянник Сергей на своем кроссовере, а за ним — такси, из которого выпорхнула напомаженная внучка Леночка с мужем. Двор замер. Людка, выбивавшая ковер, застыла с выбивалкой в руке. Мужчина с портфелем — это был известный в городе адвокат Аркадий Вениаминович — собрал родственников у двери подъезда. — Господа, прошу внимания. Мы собрались здесь для оглашения завещания гр-ки Воронцовой Марии Ильиничны. — Какого завещания? — хмыкнул Сергей. — У неё кроме рваных трусов и долгов ничего не было! Квартира муниципальная! — Прошу не перебивать, — строго сказал адвокат. — Согласно воле покойной, завещание вступает в силу на сороковой день. И касается оно не этой квартиры. Сергей и Леночка переглянулись. — А чего же?

Иcтopия, кoтopую в Тeaтpe нa Тaгaнкe знaли вce, нo мoлчaли: тaйнaя дoчь Выcoцкoгo. В июле 1980 года вся Москва прощалась с Высоцким. Его законные сыновья, Марина Влади в чёрном, коллеги по Таганке. Но в толпе была и другая женщина — красивая, молчаливая, рядом с которой стояла девочка лет семи. Никто из журналистов не обратил на неё внимания. А зря. О трёх браках Высоцкого написаны книги. О его любви к Марине Влади сняты фильмы. Но есть в его биографии страница, которую долгие годы не принято было открывать. Страница о дочери, которую он так и не признал. О женщине, которая вырастила её одна — и не сказала публично ни слова. Татьяна Иваненко пришла в Театр на Таганке в конце 1960-х. Высоцкий заметил её сразу. Коллеги называли её «русской Брижит Бардо» — эффектная блондинка с длинными волосами, умная, сдержанная. Таких женщин в его жизни не было. Режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич, снявший «Трёх мушкетёров» и лично знавший Высоцкого, сказал о ней слова, которые потом цитировали многие: «Единственной истинно и глубоко любящей Высоцкого женщиной была, конечно, Таня Иваненко. Для неё ничего, кроме Высоцкого, не существовало в жизни. Он был центром Вселенной. Нет — вся Вселенная. Остальное — ерунда. Это та любовь, о которой мечтает любой мужик» — Режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич, интервью журналу «Караван историй» Но у этой любви была особенность, которую нельзя было не заметить: Татьяна умела делать то, что не давалось никому другому. Она умела выводить Высоцкого из запоя. Возвращать к нормальной жизни. Он слушался её так, как не слушался никого — ни врачей, ни друзей, ни жён Их роман длился годами, пока вся страна рукоплескала его браку с Влади. Две жизни — публичная и тайная — существовали параллельно, и Татьяна знала своё место в этой драме с самого начала. Ультиматум, который она отвергла В 1972 году Татьяна Иваненко забеременела. Высоцкий в тот момент был официально женат на Влади — «главной романтической истории советского кино», любви, о которой писали газеты всего мира. И тут — ребёнок от другой. Его реакция была жёсткой. Он потребовал остановить процесс. По воспоминаниям Юнгвальд-Хилькевича, Высоцкий пригрозил: откажешься — больше меня не увидишь. Татьяна отказалась. «Что ж, — ответила она. — Я буду нести этот крест и исчезну из твоей жизни» — Слова Татьяны Иваненко, по воспоминаниям режиссёра Юнгвальд-Хилькевича Она не исчезла из театра. Но между ними всё изменилось. Открытая рана, которую оба научились не трогать. Дочь носит его отчество. Но его фамилии ей не досталось» 26 сентября 1972 года: рождение Анастасии Девочку назвали Анастасией. В свидетельстве о рождении — фамилия матери. От отца — только отчество. И тишина, которая будет длиться десятилетиями. Высоцкий не отказывался помогать финансово. Деньги передавал. Но прийти домой — не приходил. Актёр Иван Бортник вспоминал: незадолго до смерти Высоцкий приезжал к Татьяне, стучал в дверь, просил впустить. Дверь не открылась. Она видела его только со сцены Вот что острее всего в этой истории. По воспоминаниям коллег по театру, маленькая Настя бывала на спектаклях Таганки. Смотрела на отца из зала — в роли, под аплодисменты, за ярким светом рамп. Но домой он не приходил. Когда в июле 1980 года Высоцкого не стало, Насте было семь лет. Слишком мало, чтобы понять до конца. Достаточно, чтобы запомнить навсегда. Мать, которая хранила молчание всю жизнь. Татьяна Иваненко не дала ни единого интервью о Высоцком. Никогда не претендовала на его наследство. Не писала мемуаров. Не выходила на телешоу. Не жаловалась ни до смерти поэта, ни после. Время, когда молчать было единственным выходом В СССР 1970-х быть матерью-одиночкой значило носить клеймо. А если отец ребёнка — кумир миллионов, официально женатый на иностранке, — ситуация становилась и вовсе невозможной. Любой слух мог уничтожить карьеру Татьяны в театре. Настроить армию поклонниц против неё. Поставить под удар репутацию Высоцкого на Западе — единственном месте, где он чувствовал себя свободным. Соседка Анастасии — актриса Наталья Крачковская — описала Татьяну журналистам просто: «Эффектная блондинка. Всегда ухоженная, красивая. Живёт очень замкнуто. Дверь незнакомым не открывает». Это молчаливое достоинство само по себе — характеристика, говорящая больше любого рассказа. Внучка Высоцкого, о которой не знала страна У Анастасии есть дочь — Арина. Она получила образование в московской школе с углублённым французским — как и мать — и, по данным знакомых, окончила медицинский университет. В 2020-х журналисты нашли её страницу в интернете. Выяснилось: девушка не скрывает родство с дедом. Гордится. Три поколения женщин. Одна тайна на всех. И ни одной публичной жалобы — ни от бабушки, ни от матери, ни от внучки. Высоцкий был гением. И, как многие гении, он был очень сложным человеком в частной жизни. Он умел писать о честности — и не всегда был честен. Умел петь о смелости — и однажды не нашёл смелости признать родную дочь. Это не делает его стихи хуже. Это делает его — человеком. Со своей болью, своими ошибками, своим стыдом, о котором он говорил друзьям в приватных разговорах. Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Слава Богу, во всей деревне не было ни одного рыжего мужика, а то быть бы большому скандалу. И Катерина из села не отлучалась, нет, не припомнят… И бабы судачили без устали, это как-то отвлекало от вечных забот о своих шелудивых наследниках, от своих болячек. Может, поэтому Катерина не любила дочку и, скорая на расправу, чаще других детей «награждала» её то тычком, то подзатыльником. Муж жену упрёками не обижал, но крепко недоумевал — откуда и почему такое чадо взялось? Все дети как дети, кто в мать — русенький, кто в отца — чёрненький, а эта? Горох рвёт, а в зелени её головёнка так и семафорит, так и семафорит… Полуграмотные крестьяне, они слыхом не слыхивали ни о каких генах, и не подозревали, что это прадед, бог знает в каком колене, давно истлевший, подавал привет через несколько, может, столетий. Они же решили — не иначе как за грехи им такое. Николай, Василий — это слишком длинно и чересчур важно для сопливой и чумазой ребятни. Вот подрастут, может, и заслужат полное имя, а то, может, и до гробовой доски останутся Васькой да Колькой. Это смотря что из них получится. От полного — Харитинья — кто-то однажды в шутку тоже образовал короткую форму — Хaря, Хaрька. Сказал-то ради острого словца, не желая oбидеть девчонку: она ему ничего плохого сделать не успела. А прилипло — не oтoдрать. Так и повелось: Харька. — Брысь, исчадие адово, — кричaла мать. Ей казалось, что постылая девчонка нарочно путается у неё под ногами. — Штабы тебя черти разодрали! — вопил отец, обливший свои залатанные штаны кипятком, потому что Харька, шарахнувшись от матери, нечаянно толкнула его под локоть. Спохватившись, дружно крестились на угол, откуда хмуро слушали их святые: — Прости, Господи, твоя воля… Соседки жалели девчонку, говорили друг другу, осуждающе кивая головами: — Сирота при живых отце-матери… Грех какой им. Харька скоро забывала обиду, а потом на затрещины и внимание перестала обращать, только голова встряхнётся от очередного «леща» – и всё. Был у неё любимый уголок: прямо во дворе недалеко от прясла сама собой выросла кедра. В год, когда родилась Харька, она принесла первый урожай, и было это, несомненно, знаком свыше, добрым знаком. За пряслом журчал ручей, почти пересыхавший каждое лето и упорно оживавший по весне, а за ручейком начиналась тайга. Тайга было самая настоящая, звери в ней тоже. Но это там, за пряслом. А здесь, под кедрой, у Харьки был свой дом, в нём жили тряпичные куклы с нарисованными химическим карандашом косыми глазами. Отгородив свой дом от всего света стaрой ситцевой занавеской, со слезами выканюченной у матери, Харька жила в своём мире и домой не ходила бы, так хорошо было здесь. Кукольные отец и мать на свою дочку не орали и не лупили её. Была в деревне школа, где в одной комнате училась вся деревенская ребятня от первого до пятого класса. Туда по времени мать привела Харьку. И вскоре выяснилось, что сподобил Господь девчонку памятью и разумом необыкновенными: она на лету схватывала каждое слово учителя и запоминала крепко. Ночью пихни — не проснувшись, отрапортует всё, что изучили до этого времени во всех пяти классах. И сочувственное прежде отношение к ней деревенских женщин стало меняться на недоброжелательное, завистливое: — Рыжа ни в кого, и глаза не людские — день сини, день зелёны. Ведьма. Харьку на классных собраниях очень хвалила учительница, ставила её мать другим родительницам в пример, говоря, что вот, мол, с кого надо брать пример в воспитании детей. Те, деревянно выпрямившись за партами, в классе молчали: им педагогические методы Катерины были известны лучше, чем учительнице. А меся грязь обратно домой, зло переругивались между собой, как бы не видя Катерину, как бы её тут и не было: — Ага, пример с неё берите, — кричала соседка слева, — да если бы я свово так лупила, он бы и как звать его забыл! — И не говори, и не говори, — соглашалась соседка справа. — Это её рыжухе головастой всё нипочём, всё на пользу. Она у неё хоть и рыжа, а всё ж девка. А у меня мужик растёт! Его шшёлкни или ишо как пришшеми — он так шшёлкнет, что опять крестиком за пенсию расписываться будешь! — А всё ж, бабы, нечисто что-то тут, — подхватывала третья, поднимая стaрую муть вокруг Харькиного колера, — я что-то в их роду сильно умных не припомню! Хоть Андрей, хоть Катерина — таки ж лапти, что и мы. Не зна-а-й в кого, не зна-а-й!.. — Не знаешь так помалкивай, — взрывалась наконец Катерина, ужаленная их злобой. – Ты своих-то хоть всех знаешь — в кого?! Аль напомнить? Это твоему дураку все свои, а деревня доподлинно знает, что первенец твой — от Ильи-кузнеца, — Катерина поворачивала ехидное лицо к соседке справа, — Грушка — от почтальона нашего, — и Катерина поворачивалась к соседке слева, а Стёпка её ушастый, угадай, — в кого? — вопрошала она третью и даже улыбалась от удовольствия. Но тут поднималась такая свара, что собаки по всей улице начинали рвать цепи так, словно в деревню медведь забрёл, часами потом не могли успокоиться. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️