Истории, которые влияют на нашу жизнь!

Погружённая в грустные мысли Юля схватилась за ручку подъездной двери и тут же пожалела об этом. Холодный металл больно обжёг пальцы. Дверь выскользнула и вновь заблокировалась. Сосед с первого этажа - излишне активный дедулька постоянно жаловался на слабый доводчик и, похоже, его просьбы были услышаны. Теперь дверь с трудом открывалась и мгновенно захлопывалась. Юле захотелось взвыть от досады. -Позвольте, - раздался за спиной приятный мужской голос. Незнакомец разблокировал дверь и распахнул её максимально широко. -Проходите, - кивнул он. - И давайте, помогу вам. По-соседски. Мужчина легко взял из рук Юли сумки. Впрочем, женщина отчего-то не особо сопротивлялась. -Вы - наш сосед? - спросила она. - Давно? -Года два уже, - улыбнулся мужчина. -Правда? - искренне удивилась Юлия, нажимая кнопку вызова лифта. - Я раньше вас не видела. Мужчина насмешливо вскинул брови. -Мы с вами частенько видимся, - напомнил он. - Почти каждое утро. В лифте. Юля растерялась. Лицо соседа казалось ей совершенно незнакомым. Не могла же она два года здороваться с человеком и ни разу на него не взглянуть? Или могла? Сосед жил на этаж выше. Он донёс сумки до Юлиной квартиры, попрощался и поднялся по лестнице к себе. Женщина задумчиво посмотрела незнакомцу вслед. До сегодняшнего дня она действительно не знала, кто живёт в квартире над ними. *** Долгожданный выходной начался с раннего звонка на телефон. С трудом распахнув глаза Юля схватила гаджет и, не глядя в экран, ответила. Звонил бывший муж. У Николая была отвратительная привычка звонить исключительно по утрам и исключительно в её выходной. -Я хочу видеть свою дочь, - сходу заявил мужчина. -Видь, - равнодушно отозвалась Юля. Николай стабильно появлялся в жизни Юлии и Марьяши раз в пару-тройку месяцев. Всегда неожиданно и, как обычно, не очень вовремя. Он бессовестно врывался в их повседневную жизнь, переворачивал всё вверх дном, а потом вновь исчезал. О существовании его напоминали лишь крохотные алименты, поступающие на счёт Юли. -Приеду сегодня, - поставил в известность Николай. -Мы сегодня едем к моей маме. Давно планировали. Приезжай туда, - попросила женщина. -Я не согласовывал никаких поездок, - возмутился Николай. - Помнишь, что решил суд? Я имею право видеть дочь по выходным! А сегодня суббота и я буду в три. После этого мужчина отключился. По хорошему бы взять Марьяшу и всё равно уехать. Пусть нерадивый папаша барабанит в дверь хоть до самого вечера. Только Юля так уже пыталась делать. Николай не просто барабанил и обрывал ей телефон. Он сразу звонил в органы опеки, полицию и МЧС. Требовал спасти дочь, вскрыть дверь и т.д. Потом Юле приходилось долго объяснять где она была, что делала и почему не предупредила законного отца. Сотрудницы органов опеки знали её в лицо и, приходя с очередной проверкой, пожимали плечами. Мол, всё знаем-понимаем, но на сигнал отреагировать обязаны. В квартире Николай, если находил пыль и пятнышко на плите, спешил делать фото. После тряс картинками перед защитниками детских прав и требовал разобраться. Юля побаивалась Николая. Она, вроде, понимала, что его перфомансы заканчиваются ничем, а угрозы отнять дочь - это просто слова, но расхлёбывать последствия всё равно неприятно. Сколько ещё будет продолжаться эта бессмысленная борьба? Когда бывший муж перестанет мстить? Она ведь не ушла к другому, не предала его, никак не обидела и не подставила. Это у него завязались милые отношения с секретаршей шефа. Это ему присылали томные смс. Это он трижды не приходил ночевать домой. А на развод, да, подала Юлия. Развалила семью по.д.лая женщина. Эту версию Николай озвучивал друзьям, коллегам и знакомым. Юля сидела на кровати и молча смотрела в стену. Совсем скоро начнётся третий год её странного существования в одиночестве. Город морозным утром так приветливо светел. И елка в углу засияет, если подключить её к сети. Только вот праздничное настроение что-то запаздывает. Наверное Юля его просто не ждёт. Женщина поднялась и пошла варить кофе. Она успокаивала себя, что переживёт сегодняшний визит бывшего мужа. Потом Николай вновь пропадёт. Появится, вероятно, уже в новом году. Юля включила маленький телевизор. Под задорный голос ведущей утреннего шоу она приготовила тосты. Может выставить Николая? Будет, конечно, большой скандал, но... Над головой раздался глухой удар. Сосед что-то уронил на пол. Надо же, раньше Юле казалось, что в квартире над ними никого нет, а теперь сосед вдруг стал каким-то громким и очень заметным. Женщина некоторое время изучала потолок, прислушивалась. Больше он ничего не ронял. Юля накинула халат, вышла из квартиры и поднялась на этаж выше. Идея, появившиеся в её голове, была весьма странной. Наверное, если бы не одномоментная злость на Николая, она бы никогда не решилась такое сделать. Сосед открыл дверь почти сразу. -Я уронил кружку, - сразу объяснил он. - Было громко? Прошу прощения. -Дело не в этом, - покачала головой женщина. - Я хотела вас попросить об одной услуге. -Уже интереснее, - улыбнулся мужчина. - Слушаю. Набрав побольше воздуха в легкие, Юлия выдала: -Вы могли бы стать моим мужем? -Так сразу мужем? - сосед приподнял одну бровь. - Может, для начала познакомимся? -Это на один вечер, - объяснила Юля. -А, ну тогда, да, - кивнул мужчина. - Знакомиться не обязательно! Юля засмеялась, а потом внезапно погрустнела. -У меня ситуация...Я... В общем, это для бывшего мужа. Он думает, что я никому не нужна, поэтому постоянно врывается в мою жизнь и топчется по ней грязными сапогами. Ко мне проверки из органов опеки как на работу ходят. А я нормальная мать, правда! Просто... Просто, он, в общем-то прав, и я действительно никому не нужна и никто за меня не заступится. И я... Я подумала, что если он увидит, что я не одна, то перестанет... -Я согласен, - кивнул мужчина, не дав ей договорить. -Согласны? - уточнила Юля. -Да, - подтвердил он. - Я знаю вашу ситуацию. Заботливые тётушки из органов заглядывали несколько раз, спрашивали, не замечаю ли я чего-то странного за вами. Потом соседки поделились подробностями. Юля опустила голову. Да уж, её история для соседей не новость. Они уже устали уверять проверяющих, что дочь у Юли не голодает, не кричит, не плачет и хорошо одета. -Я, кстати, Павел, - представился мужчина. -Юля, - улыбнулась в ответ женщина. *** Смех на кухне прервала очередь дробных нетерпеливых звонков. Юля напряжённо взглянула на Павла. -Я открою, - сказал он, поднялся со стула и вышел в прихожую. Замок щёлкнул. На пороге стоял Николай. -Вы кто? - спросил он. -Муж Юли, - без тени смущения соврал Павел. - Сейчас она Марьяшу соберёт и пойдёте гулять. -Куда гулять? Я думал мы дома посидим, - недоумевал бывший муж. -Нет, я против, - пожал плечами Паша. -В смысле? -В прямом. Не хочу видеть бывшего своей жены в моей квартире. Жди на площадке. Павел уже хотел закрыть дверь, но Николай, выставив ногу вперёд, помешал ему. -Там моя дочь! Имею право её видеть хоть каждый выходные, - крикнул он. - Так по закону написано! -Имеешь, никто не спорит, - согласился Павел. - Только я не помню, чтобы в законах где-то было написано, что свои права ты получаешь на территории жены. Жрешь из её холодильника и лазишь по её шкафам. Давай будем это заканчивать. -Я не... -И кстати. Ещё раз ты своим звонком меня разбудишь - пеняй на себя, - добавил Павел. - Звонить строго после десяти утра и не позднее девяти вечера. Юля прислушивалась к разговору двух мужчин. Больше всего она боялась, что Николай устроит драку. Неудобно бы получилось перед Пашей. Но он даже спорил не особо рьяно. Видимо, ругаться с женой проще, чем с её новым двухметровым мужем. -Через четыре часа ждём обратно. Нам ещё к маме ехать, - напомнил Паша. Дверь за Николаем и Марьяной захлопнулась. -Что-то я переживаю, Паш, - вздохнула Юля. - Не нужно было их вдвоём отпускать. Вдруг он... -Не думаю, - ответил мужчина. - Через час устанет и приведёт домой. Так и случилось. Николай был совершенно не готов к общению с дочерью один на один. Он попросту не знал, что делать с девочкой, поэтому спустя полтора часа уже стоял на пороге Юлиной квартиры. -Быстро вы, - улыбнулась женщина. -Холодно там, - соврал Николай под строгим взглядом Павла. Как только они остались с бывшей женой в прихожей вдвоём, мужчина стал выговаривать Юле, что муж новый у неё грубиян. И он, Николай, этого так не оставит. Будет жаловаться и везде писать. -Пиши, - равнодушно ответила Юлия. -И на мужика твоего напишу! -Пиши. -И на тебя напишу! -Пиши. -Где ты его только нашла?! - возмутился Николай. - Неотёсанный хам какой-то... *** Юля ждала, что к ней вновь нагрянут проверяющие, но вот уже неделю было тихо. В субботу Николай не позвонил. И в воскресенье тоже. Сообщений в мессенджерах не присылал. Неужели неинтересно стало? Похоже не одинокую и не слабую бывшую жену мучить вовсе не так весело. Юля с горечью подумала, что когда-то любила этого человека. Раньше он таким не был. Или был? Кто-то нажал на кнопку вызова лифта. Юля вернулась в реальность. Они с Павлом по традиции встретились на том самом месте, где она раньше его никогда не замечала. Мужчина нёс в руках живую ёлку. -С наступающим, - сказал Павел. - Как поживаете жена? -Спасибо, неплохо, - улыбнулась женщина. -Не достаёт бывший? -Не звонил, - рассказала Юлия. - Придёте сегодня? Вас Марьяна ждёт с подарком. Сама слепила зайчика. -Давайте лучше вы ко мне, - пригласил мужчина. - Ёлку будем наряжать! Юля улыбнулась. Лифт наполнил аромат морозной хвои. Она посмотрела на Павла, а тот в ответ на неё. Как она раньше его не замечала? И того, что Новый год совсем близко? Что перемены в жизни всё-таки случаются. И что настроение праздничное уже есть и всегда было? Оно внутри. Пряталось глубоко в душе, на самой нижней полке. Нужно лишь его достать, стряхнуть пыль обид, взаимных претензий и печальных моментов. И тогда оно расцветёт вновь. КОНЕЦ Всех с наступающим праздником! Спасибо за ваши лайки, комментарии и подписки! Автор: S.a.sha.

- Маруся, что случилось? - Бросилась к тебе ней Раиса Семёновна. - Баба Рая, она перчатки испачкала. - Пояснила Василиса. - Теперь мама её ругать будет. - Я снежок хотела слепить. - Плакала девочка. - Горе моё. - Раиса Семёновна погладила малышку по голове. - Из этого снега разве слепишь. Достала платок, принялась очищать грязь с разноцветных шерстяных пальчиков. - Сними, Марусечка. Мне так сподручней будет. Ой, а что ж ручка такая холодная? Надо маме вашей сказать, чтобы лучше варежки купила вам. - Мама говорит, в перчатках удобней. - Василиса сосредоточенно смотрела, как соседка оттирает перчатки сестры. - Ну вот так получше. А потом постираете. - Спасибо. - Маруся перестала плакать. - А ещё снег будет? - Будет, детка, куда же он денется. Она тогда пришла домой, нашла в старых вещах Наташи свитерок, который дочь носила ещё подростком, и весь вечер, сидя перед телевизором, распускала его, сматывая мягкие нити в голубые клубки. Со следующего дня начала вязать. "Свяжу девчонкам варежки". - С радостью думала она. - "Может быть, и возьмёт Лиля. Она девочек одна воспитывает. Глядишь, лишними не будут. Зима когда-то наступит. Пусть на перемену сухие будут, коль перчаток свои промочат". Потом долго любовалась голубыми рукавичками: Марусе поменьше, Василисе побольше. Подумала, и вышила старшей снежинки белые, а маленькой ягоды рябины. Чтоб не путали. К самому снегопаду и успела. Радостно стало на душе и от белого нарядного снега, и от лёгкого морозца, будто сразу с посветлевшим за окном небом вошло в дом предвкушение праздника. "А синички-то!" - Спохватилась она. - "Теперь уж точно вся их еда под снегом". Раиса Семёновна уже второй год зимой подкармливала смешных желтогрудых птичек. Этим летом зять Павлик даже привёз ей мешок мелких грязноватых семечек, которые купил по-дешёвке на птичьем рынке. - Вот, мама, нахлебникам вашим. Наташа велела привезти. Это Раиса Семёновна так ласково называла птиц - "мои нахлебники". Их, да ещё кошек, что испокон века жили у здания старой котельной. Сколько их не отлавливали, не стерилизовали, они опять откуда-то появлялись там. Бегали за людьми, прося есть. Взять всех их домой она, конечно же, не могла, но и проходить мимо просящих глаз было тяжело. Поэтому женщина покупала недорогой корм и подкармливала животных вместе с такими же, как она, сердобольными жителями. На лестнице загремело. Раиса Семёновна открыла дверь. Уборщица Гуля, тихая вежливая женщина с большими карими глазами, которые всегда опущены вниз. - Здравствуй, Гуля! Опять холодной моешь? Раиса Семёновна всегда жалела её. Хрупкая женщина таскала тяжёлые вёдра с водой, старательно промывала выщербленные ступени, покрасневшими от холода руками. - Здравствуйте, Рая. Доброго здоровья. - Склоняла голову Гуля. - Мне-то чего болеть? А вот ты застудишься. Иди скорее, тёплой налью. Раиса Семёновна всегда позволяла Гуле сменить воду в ведре, чтобы той не приходилось бежать на улицу к крану, расположенному сбоку дома. Не жалела наливать тёплой, чтобы меньше страдали руки. - Чайник только не ставила я ещё. Ты заходи, Гуля, попозже, горячим тебя напою. - Спасибо, Рая, спасибо. - Гуля пятилась к выходу. - Работать надо, Рая. Телефон звякнул. Наверное, пенсия на карточку пришла. Настроение стало ещё лучше. Пенсия у Раисы Семёновны не большая, но и не самая маленькая. На скромную жизнь хватает. Она старается экономить, чтобы не напрягать собой дочь и зятя. Зять качает головой, видя её радость, когда пенсия приходит, и не понимает. Ругается. - Мама, странные вы люди, поколение ваше. Вас государство обобрало. За всю жизнь работы платит копейки, а вы радуетесь и благодарны. Внучка Лиза заступается всегда. - Папа, хватит нападать на бабушку. Вот у меня, например, пенсии вообще не будет, я так думаю. А, может быть, и у тебя уже тоже. В чём она виновата? - Да не виновата, Лиза. Просто долготерпением своим их поколение добилось того, что о людей теперь ноги вытирают. - А ваше поколение, папа? Вы что-то исправили? А о нас потом что говорить будут? Раиса Семёновна не сердится на зятя. Он не со зла говорит. Боится просто. На пенсию теперь позже выходить ему, вот он и волнуется, что Лиза права окажется. А она всё же свою ежемесячную выплату имеет. Раз пенсия пришла, сейчас Раиса Семёновна в магазин сходит. Кроме того, так и тянет выйти во двор, пройтись по свежему снегу. По дороге заглянула к Петру Ильичу, что на первом этаже живёт. На коляске он, редко выходит. - Петя, в магазине надо чего? - Раечка, если хлеба свежего, да яиц десяток не трудно тебе будет, то выручишь. - Куплю. Прошла неспеша через двор, почистила кормушку от нападавшего снега, насыпала семечек. С улыбкой посмотрела, как тут же начали подлетать по очереди синицы. В магазине прошла между стеллажами, купила самое необходимое. На остальное посмотрела без раздражения, даже с удовольствием. Яркие новогодние коробки с конфетами, ну, до чего красивые! На некоторых изображения со старых открыток, которые в её молодости отправляли друг другу. А вот сами конфеты тогда вкуснее были, чем сейчас делают. И игрушек ёлочных полно. Странно немного. Магазин продуктовый, вроде, а продают в нём всё. Раньше в очереди стояли в центральном универмаге за коробками с тонкостенными стеклянными шарами, что так легко разбивались при любом неосторожном движении. Сейчас в центре магазина стойки с ёлочными украшениями, всё блестит, сверкает. Они, если и упадут не страшно. Не бьются. Она давно ёлку не наряжает. Да и нет её. Была старенькая, но так сыпаться начала, что Раиса Семёновна её на мусорку вынесла. Игрушки остались, лежат где-то в шкафу, а ёлка ей ни к чему. Она ещё разок прогулялась по магазину и с улыбкой спустилась с крыльца. Недалеко от входа стояла машина, вроде микроавтобуса, Раиса Семёновна в них особо не разбиралась. В автобусе коробки, а рядом маленький столик, на котором красуется ёлка. Не настоящая, что ты, искусственная. Но хорошенькая. Иголочки на концах покрашены, словно снегом припорошены, так-то пушистая на вид. Раиса Семёновна даже залюбовалась. Продавец, молодой ещё мужчина, её интерес заметил, поманил к себе. - Покупай ёлочку, мать! Новый год на носу. Недорого. - Да на что она мне. - Улыбнулась Раиса Семёновна. - Стара я уже вокруг ёлки хороводы водить. Он хохотнул, оценив шутку. - Ну, можно и без хороводов обойтись. А так-то, традиция. Погода сама шепчет: скоро праздник, купи. - Недорого, это сколько же? - Семьсот. - Да ну. - Она махнула рукой. - Это ж две коробки конфет по скидке купить можно, и к столу, и подарить. Торгуй, сынок. Удачи тебе. - Она вообще-то пушистая. - Почти обиделся он. - Мать, послушай, да у тебя пенсия, наверное, с гулькин нос? - Нормальная у меня пенсия, как у всех. - Да не обижайся. Я чего сказать хотел. Хочешь, вот эту тебе за полцены отдам? Даже за триста. Без коробки она, и одна ветка вот здесь отломлена, даже незаметно. А так ёлка - шик-блеск. - За триста, говоришь? - Раиса Семёновна задумалась. Ещё раз критически оглядела ёлочку. Хороша! - А была не была. Давай свою ёлку. Она полезла в кошелёк. Там на всякий случай лежали разменянные по сто рублей деньги. Не везде же, как в магазине, картой заплатить можно. Достала три бумажки, протянула продавцу. А он в это время вытащил откуда-то нитку мишуры, ловко обернул вокруг веточек. Ёлка засияла золотистыми искорками. - Ну как, мать, угодил? Раиса Семёновна засмеялась. - Угодил. Шустрый ты парень. Не хотела ведь покупать, но уж больно хорошо уговариваешь. - Хочется, чтобы у людей праздник был. - Неожиданно серьёзно отозвался он. - И так хорошего мало. И тут же снова принялся шутить и зубоскалить. Назвал Раису Семёновну красавицей, пожелал счастливого Нового года, а она пошла домой по пушистым сугробам, предвкушая, как сейчас отберёт из коробки с игрушками самые мелкие и лёгкие и нарядит эту пушистую красавицу. Неожиданно охватило её почти детское нетерпение, и настроение стало лёгким и совсем-совсем праздничным, которым так хочется поделиться с окружающими. Вот дворе стояли женщины из соседнего подъезда. - Рая, здравствуй! - Помахала одна. - К празднику готовишься? - Здравствуйте. - Раиса Семёновна улыбнулась им. - Да вот, купила ёлочку. Декабрь уже на исходе. Она уже прошла мимо них, как в спину донеслось шёпотом. - Праздник ей. Людям не до праздника. Вон что в стране делается. Кто помощь собирает, кто детям переводит, продукты дорожают каждый день, кредиты не выплатить... Только о себе думают. Дальше она не слышала. Яркий морозный день померк, радость лопнула, как недолговечный воздушный шарик, а ёлка в руке показалась неуместной и ненужной. - Петя, вот хлеб, вот яйца. Я по акции взяла. Но хорошие, крупные. - Спасибо, Раечка. Какая ж красота у тебя! Новую купила? - Да вот, сглупила, Петя. Потом уж пожалела. - А зря. - Пётр Ильич полюбовался на ёлочку. - Хорошая! - Оставить тебе, Петь? - Так у меня есть. - Улыбнулся он. - Я уж и нарядил. Мама моя нам с сестрой в самые тяжёлые годы ёлочку, бывало, ставила. Говорила, что как бы ни шла жизнь, а про радость забывать нельзя. В унынии человека победить легко, Рая, уничтожить морально. А нам сдаваться нельзя. Придя домой, она отставила ёлочку в сторону. Горестно присела у стола. Она и рада была бы помочь ребятишкам или ещё кому, да сколько тех денег перевести сможет... Копейки... Стыдно даже. И стыдно, получается, радоваться ей, что родные её рядом, что у внучки хорошо всё, что сама она просто живёт ещё и ждёт праздника. Так расстроилась, что даже голова разболелась. Прилегла. Но вскоре в дверь позвонили. Пошла открывать. Внучка. - Бабуль, ты чего такая? Не заболела? Не выдержала Раиса Семёновна, рассказала Лизе о своих переживаниях, о горьких словах, ёлочку злополучную показала. Лиза её обняла. Так и стояли какое-то время. - А я бы на твоём месте не слушала никого. - Решительно сказала Лиза. - И Пётр Ильич прав, уныние человека уничтожить способно. И нельзя никому позволять красть свою радость. А помогать... Знаешь, бабуль, каждый в жизни помогает другим так, как может. Кто-то, может быть, больницу построит или храм, кто-то самолёт купит, а кто-то просто соседу за хлебом сходит или кошку голодную покормит. - Лиза. - Всплеснула руками Раиса Семёновна. - А кошек-то я и не покормила. Корм купила им, а дойти не дошла, так расстроилась что-то. - А вот пойдём отнесём вместе, а потом и ёлочку твою вместе нарядим. - Ну пойдём. Только подожди, девчонкам Лилиным подарочек захвачу, по дороге занесём. Позвонили в квартиру, девчонки выскочили, Маруся варежки к груди прижала. - Баба Рая, ой какие. Как у Снегурочки в садике! - А у меня зато со снежинками. - Ревниво заметила Василиса. - Больше на Снегурочкины похожи. Спасибо, баба Рая. Вышла Лиля. - Что у вас здесь? - Лилечка, да я вот девочкам варежки, на переменку чтобы. - Красота какая! - Лиля взяла рукавички у младшей дочери. - Вы прямо балуете их, Раиса Семёновна. Девочки, вы спасибо сказали? - Я сказала! - Спасибо, баба Рая! - Маруся прижалась к Раисе Семёновне. Лиза улыбнулась. - Видишь, бабуль, сколько внучат. - Ещё Ромка есть. - Василиса посмотрела на девушку. - Баба Рая с ним сидит иногда, когда тётя Марина просит. Они вышли на улицу, пошли через двор. Кормушка была пуста. - Вот шустрые! Всё склевали. - Покачала головой Раиса Семёновна. Они отнесли кошкам корм, и те благодарно тёрлись об их ноги. А, когда вернулись, около двери топталась какая-то женщина. - Гуля? Ты ко мне? - Удивилась Раиса Семёновна. - К вам, Рая. Брат приехал, курагу привёз, инжир. Вам это. Для здоровья полезно. - Что ты, Гуля. Не надо. Ешьте сами с ребятами. - У нас есть, есть. - Замахала руками Гуля. - Вам это, Рая. Она сунула в руки женщине свёрточек и торопливо спустилась вниз... * * * * * - Вот видишь, бабуль. Каждый человек в этой жизни на своём месте, и каждый делает своё, не всегда заметное всем, дело. Но те, кого это касается, они видят. И, пожалуйста, не позволяй больше никому отбирать у тебя праздник, договорились? Они пили чай с курагой, смотрели на украшенную ёлочку, а за окном снова падал снег, с каждым часом приближая волшебный зимний праздник, который, как бы мы ни отрицали свою к нему причастность, как бы ни были заняты серьёзными и очень нужными делами, всё равно заставляет нас ждать его и готовиться. Готовиться к новым надеждам, чуду и волшебству... Автор: Йошкин Дом. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

— Улечка сама так захотела! Никто не добивался. Да что же это такое! — отчаянно произнесла мать. Она едва сдерживалась, от того, чтобы не разреветься в голос и до боли сжимала трубку телефона. Но дочь, будто не замечая её состояния, добавила: — В общем, мать, сидите там со своей Машкой и Леркой втроём. Чайку попьёте, или конь.ячку, не знаю, чего вы там захотите, вот и отметите праздничек. Без нас! Ольга бросила трубку, а Нина Валентиновна, всхлипнула и вдруг почувствовала, что у неё сильно закружилась голова. Аккуратно, держась за стену, всё так же потихонечку всхлипывая и причитая, она дошла до кухни и открыла шкафчик с лекарствами, но вытащить таблетку не успела и осела на пол… *** Нина Валентиновна превыше всего ценила семью, и всё, что касалось родственных связей. С самого своего детства она видела, как её мама чтила семейные традиции, была гостеприимна и хлебосольна. Перед приездом родственников, вместе с сестрой Ульяной, Нина всегда помогала матери накрывать на стол, хоть и жили они небогато в послевоенные годы, однако, мать так приучала девочек. «Что в печи — на стол мечи», «гостю — лучший кусок» говорила, бывало, она. И помощь от родных людей всегда была, никто не бросал в беде. И в горе, и в радости, все вместе приезжали, помогали, кто участием, кто деньгами, а кто и тем, и другим. Прошло время, девочки Нина и Ульяна выросли, на месте их посёлка образовался город, и они продолжали жить рядышком друг с другом. Нина создала семью — вышла замуж, а у старшей, Ульяны, личная жизнь не сложилась. И потому жила она одна в старом пятиэтажном доме в родительской квартире, которую некогда получили мать с отцом, да и не только получили, а сами участвовали в комсомольской стройке этого и двух других ближайших домов. У Нины родилось трое детей: Мария, Ольга и Борис. В детстве они также видели, как мама чтила традиции и охотно общалась с родственниками, ближними и дальними, которые часто приезжали по праздникам, а иногда и просто так, без повода, повидаться. Городок их продолжал расти и стал районным, а большинство родственников, продолжавшие жить в сёлах и деревнях, стали считать Нину и Ульяну городскими и от того отношение к ним было особенное, более уважительное, что ли… — Да какой город, дядя Лёня, что ты! Мы же не столица! — бывало, по-доброму отмахивалась Нина, раскрасневшись, сидя за праздничным столом. К этому времени гости уже обычно выпивали по рюмочке и, закусив соленым огурчиком (Нина сама их солила) и рассыпчатой картошкой, щедро посыпанной свежим укропом, принимались рассказывать, как у кого дела. — Как был посёлок, так и остался, только больше стал, а люди тут не поменялись. Мы всё такие же! — Нет, Нинка, не такие! Уж я-то разницу вижу! И кое-в чём разбираюсь. Ваши-то бабы и макияжик по-другому делают, и укладочку, платьишки на вас модные, а уж каблучки, так у каждой: цок-цок-цок по асфальту! Юбчонки коротюсенькие, ножки — загляденье! А у наших баб, куда каблучки-то надевать и короткие юбки? Коровам хвосты крутить? Негде нам одеваться, работать надо, страну кормить. Даёшь стране пшеницы! Больше хлеба для фронта и тыла! Коль на ферме есть корма — не страшна скоту зима! Сочные корма — залог высоких удоев! — продекламировав, любимые им советские лозунги, дядя Лёня, крякнув, опрокидывал в себя очередную рюмашку. — Я те покажу хвосты! — принималась ругать дядю тётя Полина. — Уже набрался! Мы ишо только по рю.мке выпили, а ты на старые дрожжи и не прекращал! Ах… Бутылка-то уже пустая… Ить! Я тебе! Заметив пустую тару, тётя Полина начинала охаживать дядю Лёню, чем попало под руку: кухонным полотенцем, диванной подушкой или ещё чем-нибудь другим. Нина сидит и улыбается, смотрит на родных, на их привычную перепалку, и думает о том, как она их всех любит. И тётю Полину, и дядю Лёню, и угрюмого молчаливого Витю, их взрослого сына, который всегда садился на углу стола и почти ничего не ел. Мать Нины и Ульяны почему-то его называла бирюк, хотя, глядя на него было и понятно, почему. И тётю Зою, которая после третьей рю.мки неизменно затягивала: «Ой, цветёт калина…», а остальные подхватывали. И кума Василия, который играл на баяне и с каждой выпитой рюмкой всё виртуознее это у него получалось. Мама всегда про него говорила «талааант, виртуоз…» и промакивала глаза кружевным платочком, расчувствовавшись. Всех своих родственников любила Нина и наслаждалась их обществом. Выросли у Нины дети, разъехались, кто куда. Рядом с матерью, купив вместе с мужем отдельную квартиру, поселилась только Мария, старшая дочь. И именно она продолжала встречаться и общаться с роднёй, чтя семейные традиции. Чаще всего, конечно, встречались с тётей Ульяной, сестрой Нины, потому что она жила неподалёку. Для Марии это была самая любимая тётя, которую она помнила с детства, и видимо так вышло, что это особое трепетное отношение как-то передалось дочери Марии, Лере. Ульяна Валентиновна, компенсируя отсутствие личной жизни работой, добилась немалых успехов. Она занимала должность начальника химической лаборатории, некогда получила от предприятия земельный участок, обиходила его, построила на нём добротный дом. «Дача» — так тепло называла она свой участок и приглашала туда на выходные сестру и её детей, а потом и внуков. Борис и Ольга жили со своими семьями в других городах и к тёте Ульяне не ездили, а ездила Мария и Лера. А потом, когда Лера подросла, то стала оставаться у бабушки Ульяны одна. И на даче, и просто в гостях. Мария поражалась, насколько её девочка сблизилась с тётей. У них были общие секреты, понятные только им, жесты и мимика. Они, несмотря на разницу в возрасте, стали прямо-таки подружками. При встрече весело болтали и смеялись. Хотя по факту для Леры это была никакая не тётя, и даже не родная бабушка, а двоюродная. Лера охотно помогала бабушке Ульяне на огороде: поливала и пропалывала грядки. Ей же доставалась самая спелая клубника, первый горошек, который тётя всегда сажала для девочки, зная, как она его любит, сладкая малина, кустик которой Ульяна Валентиновна заказала для своей любимицы из питомника. Тётя Ульяна научила Леру вязать носки и варежки, а также вышивать крестиком. Очень любила рукодельничать Ульяна Валентиновна. Ещё она делала много заготовок, варила варенья, компоты и с удовольствием угощала всех родственников. «И когда только всё успевает?», — удивлялась Нина на сестру. Сама же Нина дачу и земляные работы не любила, она была исключительно городским жителем. Любила кино, выставки, театр. Пересмотрев весь репертуар местного театра, ездила в соседний город на премьеры и концерты, расстояния её не пугали. С возрастом Нина, правда, стала не такой лёгкой на подъём, как в молодости. А после кончины мужа женщина стала набожной. Поэтому теперь Нина походам в театр больше предпочитала посещение церкви, молилась, постилась, причащалась. Лера и бабушка Ульяна много времени проводили вместе. Когда Лера выросла, окончила школу и отучилась в вузе, то тоже не забывала свою двоюродную бабушку, которая часто давала ей мудрые советы. — Надо прочно стоять на своих ногах, девочка. Ты должна сама позаботиться о своём благополучии. Ни мама, ни папа, ни муж, а ты и только ты, — говорила она двадцатидвухлетней Лере, едва окончившей институт. — Как только станешь получать зарплату — обязательно откладывай посильную сумму. Пусть копится. Жизнь непредсказуемая, всё бывает. Посмотри на меня! Я хоть замуж и не вышла, но смогла себя достойно обеспечить. Живу, ни в чём себе не отказываю, сама себе хозяйка. — Спасибо, тётя Уля, — улыбалась Лера, обнимая любимую бабушку. — Я обязательно запомню твои советы. Прошло время. Лера, помня наставления бабушки Ульяны, накопив нужную сумму, взяла в ипотеку однокомнатную квартиру в строящемся доме, все в том же городе, вышло недорого. Лера туда переехала и стала жить отдельно. Бабушка Нина давно вышла на пенсию, но привечать родственников не перестала, правда дети и внуки (кроме Марии и Леры, которые часто бывали у матери и бабушки, помогали ей и участвовали в её жизни) приезжали к ней не всегда, отказываясь под разными предлогами. Нина Валентиновна грустила и заявляла, что «те золотые времена прошли». Ульяна Валентиновна улыбалась и качала головой, вспоминая их тогдашние посиделки, с песнями под баян. Сама бы она с большей охотой провела это время на любимой даче в компании Лерочки, — так она называла двоюродную внучку. Однако скоро здоровье Ульяну Валентиновну начало подводить, да так сильно, что однажды женщина совсем слегла. Мария забрала тётю к себе домой, чтобы обеспечить ей присмотр и уход. Главной причиной этому было то, что Мария работала медсестрой в местной больнице и, находиться в её надёжных руках, Ульяне Валентиновне было спокойно. — А кому ещё ухаживать-то? — вздыхая, разводила руками Нина Валентиновна, с беспокойством глядя на хворающую сестру, когда приходила навещать её. — Я уже сама в почтенном возрасте, остальные далеко. Ещё когда Ульяна Валентиновна только заболела, то ей пришлось продать свою дачу. Потребовалось много дорогих лекарств и исследований, на что нужны были деньги, а денег ушло много: все её накопления и те деньги, что она выручила с продажи дачи. Она ездила, консультировалась с разными врачами, некоторые из них предлагали рискованную операцию, на которую Ульяна Валентиновна, не медля, согласилась, тогда она ещё надеялась выздороветь. Но улучшения не наступило, и теперь она поняла, что… — Машенька, зови нотариуса, — заявила как-то племяннице тётя Ульяна. — Пока я ещё не совсем лежачая и могу подписывать документы. — Тетя Уля, ты о чём? — всплеснула руками Мария и на глазах её показались слёзы. — Квартиру свою хочу на Лерочку переписать. Подарить, — заявила тётя Ульяна. — Скоро уже… Скоро… Как она просила, так и сделали. Переоформили. Лера такой царский подарок тоже не принимала, говорила, что если уж на то пошло, то наследница первая — это бабушка Нина, ну или мама, или её брат и сестра… А у неё у самой есть квартира, хоть и ипотечная, но всё же. — Вот и будет тебе полегче платить, — заявляла бабушка Ульяна. — Сдашь мою квартиру, и будут деньги. Только не продавай, не надо. Недвижимость — это надёжный капитал. — Бабушка, ты обязательно поправишься! — плакала Лера. — Хотелось бы верить, да не верится… — грустно отвечала Ульяна Валентиновна. Так и вышло. Скоро не стало бабушки Ульяны. На похороны приехали все родственники, среди которых были и младшие дети Нины: Борис и Ольга со взрослым сыном. Они устроили некрасивые разборки прямо за столом. — А кому тётина квартира достанется? — спросила Ольга, как только съела поминальные блины. — У неё ведь своих детей нету… За столом повисла тишина, а Ольга продолжила: — Нам нужнее! Надо на моего сына её переписать, у него жена два месяца назад тройню родила, а ютимся все вместе в трёшке, хоть из дому беги. — Мама! — упрекнул Ольгу сын, сидевший тут же. — Молчи! Тебя не спрашивают, — огрызнулась Ольга. — А почему это вам квартиру?! А мне?!!— угрожающе встал из-за стола брат Ольги, Борис. Глаза его были красные от выпитого спиртного, а руки сжимались в пудовые кулаки. Табурет, на котором он сидел, с шумом опрокинулся на пол. Смотрел он исподлобья и вид у него был такой грозный, что Нина, которая до этого беспрерывно плакала, перестала всхлипывать и громко ахнула. — Квартира принадлежит моей дочери Лере, — тихо сказал Мария. — Тётя давно подарила ей своё жильё. — Ах ты, гадина!!! — завизжала Ольга и, выскочив из-за стола, вцепилась сестре в волосы. Все бросились разнимать женщин, а Борис принялся в ярости скидывать со стола тарелки и всё, что на них лежало. При этом он непрерывно кричал, что всех зарежет. Нине Валентиновне стало плохо и пришлось вызвать скорую. ...Когда вечером, спустя несколько часов все более-менее успокоились и разъехались по домам, Мария сидела у постели матери, измеряя ей давление. Нина Валентиновна продолжала безутешно рыдать по сестре. Только Лера смогла её немного уговорить. Нашла нужные слова, и бабушка впервые за последние четыре дня слабо улыбнулась. — Спасибо тебе, девочка, ты наше солнышко, — сказала она. — Не зря тебя так любила Уля. А Оля и Боря, положа руку на сердце, ну ведь ничегошеньки для неё не сделали! Да и для меня тоже. А уж какие слова они сегодня страшные говорили, даже вспоминать не хочу. Опозорили меня перед всеми, а ведь это мои дети!.. По щекам матери снова потекли слёзы, а Мария устало прикрыла глаза рукой, и тут же перед её внутренним взором встали некрасивые сцены за столом. Она никак не могла их забыть, ей было стыдно перед покойной тётей Улей, перед матерью и многочисленными родственниками. Мария ведь понимала, насколько их мнение всегда было важно для матери и оставалось только догадываться, что она сейчас чувствовала. ...Ольга, когда её с трудом оттащили от Марии, заявила, что Лера должна эту квартиру ей с сыном отдать, так будет правильнее. А Мария предложила им её снимать, дешево, по-родственному. Это вызвало новый виток агрессии и драку. Борис к тому времени уже полностью разгромил стол и принялся за посуду в серванте. Кое-как его смогли унять и уговорить, и он, проклиная злую судьбинушку, пил, невесть какую, по счёту, рю.мку на пару с пожилым кумом Нины. В соседней комнате фельдшер скорой занималась самой Ниной… Вот такие получились поминки тётушки Ульяны. Спустя год (Нина радовалась, что не раньше, ведь траур!) у Нины Валентиновны намечался юбилей. Семьдесят пять лет. Конечно же, она пригласила всех, кого только можно, но Ольга и Борис приехать наотрез отказались. — Если там будет эта Машка и её Лерка — не поедем! — Доча! Такая дата, надо ехать! — упрашивала по телефону мать. У неё никак не укладывалось в голове, что родные дети не приедут и не поздравят её. За всё время общения с родственниками такого вопиющего случая не было никогда. — Празднуйте сами. Обнимайтесь там с Машкой, видеть её малахольную рожу не хочу! — Доча! — в который раз ужаснулась Нина. — А ну как у меня это последний юбилей? Неужто не жалко матери… А что люди скажут! Стыдобища-то какая, Божечки мои… — Мать, мне некогда твою чушь слушать, — заявила Ольга и прервала беседу. А Нине Валентиновне стало плохо. В последний момент она смогла дотянуться до телефона и нажать кнопку вызова дочери Маши. Но говорить пожилая женщина уже не могла. *** — Вот я и стала владелицей «шикарной квартиры в центре города», — тихо сказала Мария, глядя на свеженасыпанный холмик, обложенный венками. — Никакая она не шикарная, да и какая бы ни была, я бы всё отдала за то, чтобы мамочка была жива и здорова… Только Ольга талдычет, что квартира шикарная, и досталась не ей. Это надо? И ухом не повела, когда ей сказали, что после её слов-то мать удар хватил... Правильно мама мне говорила, что им всем наплевать. Потому, наверное, и написала она на меня завещание… — Вот как так можно с родным человеком? — спрашивала Лера свою мать Марию. Они обе плакали, обнявшись, вспоминая Нину Валентиновну, — Ведь именно Ольгины слова уб.или бабушку, которая так и не отметила свой семидесятипятилетний юбилей. Это же подло, низко, жестоко, бесчеловечно! *** — Как это подло! Мерзко! Нечестно! — ругалась Ольга, сидя у себя дома на тесной кухне, слушая через стенку плач сразу трёх младенцев — её внуков, и выкуривая подряд уже четвёртую сига.рету. — Как могла мать так поступить?! Лишить наследства! Её квартиру нужно было разделить поровну, на троих. Продали бы и получили деньги. А теперь мы имеем кукиш с маслом, а Машка в шоколаде, кур.ва. Зачем им столько жилья? Лерка даже не замужем и детей нет. Надо было всё-таки приехать на этот материн дурацкий юбилей, может, удалось бы как-нибудь поныть, уговорить её и она бы на меня свою квартиру переписала, ведь тесно у нас, неужели непонятно?! Ольга строила планы задним числом и думать не думала о том, что сама свела мать в могилу. А её брат Борис вообще не понял, что к чему, потому что к тому моменту совсем спился и даже не приехал на похороны матери… (Автор Жанна Шинелева) История реальная, имена изменены.

Медсестра резко подняла голову, открыла рот. Светка призастыла в платье, натянутом на голову, а выходящая уже из кабинета Ирка выпучила глаза и прикусила верхнюю губу. Так и вышла – с губой ... – Девки, там Верка беременная, – сразу выпалила в коридоре. Дело было после уроков. Весть сразу разбежалась по сельской школе, а через пару часов об этом знало уже все село. И когда, приехавшая с работы на автобусе мать Веры Галина, зашла в магазин, и когда шла по мокрой от весеннего дождя улице с ней здоровались особенно приветливо. Старушки даже издалека покричали – поздоровались. "Какие все сегодня!" – подумала Галина, осмотрев себя. Уж не случился ли казус в одежде? Чего это все так на нее реагируют? Дом открыла ключом, Гена на дежурстве, сутки, и Верки тоже нет. Значит, на художке своей. Там она готова была сидеть и днём и ночью. Было время, когда Галина начала по этому поводу скандалить, призывать – бросить. Уж больно много времени занимало это бессмысленное рисование. Дома столько дел! А потом поняла – десятый класс ...учеба у дочери движется с переменным успехом, а вот это умение рисовать и поможет поступить туда, где конкурс творческий. Верка нарисует хоть черта лысого. В последнее время ее картины побеждали на школьных и районных конкурсах, выставляли их на разных выставках. Вообще-то, дочка точно ни в нее. Галина активная всегда была, улыбчивая, а Вера замкнутая, вся – в себе. Иногда слова не вытянешь, да ещё и с ленцой девка. Вот только рисование ее и увлекло. И преподаватель ее хвалил, Максим Андреевич. А его Галина уважала. Хороший, известный даже в их краях, художник из местных, вернулся на родину совсем недавно. Говорят, разошелся с женой, оставил ей квартиру, а сам сюда – к матери-старушке приехал. Он и пророчил Вере обучение. Говорил Галине, что поступит на художественное отделение педвуза дочка – легко. Вера вернулась, когда уже начало смеркаться. В руках мольберт, папка. – Наконец-то. Ходили что ли куда? – Да, в лес. – Не рановато? Весна-то только-только... Покажешь? – Галина вытирала руки кухонным полотенцем. В последнее время полюбила она смотреть недоделанные работы дочки, следить, как из набросков вырастают картины. Вера пристально посмотрела на мать – ясно, ещё не доложили. Надо же! Только что ее остановили знакомые восьмиклассницы, стоящие кучкой: – Вер, чего это врут-то про тебя? Говорят, беременная... – Пусть говорят, – обе руки заняты, она быстро пошла дальше. – Ну так правда или нет? – крикнули в спину, но Вера не оглянулась. Почему не сообщили матери? Да все просто. Врачиха и медичка неместные, уехали раньше, чем мама вернулась с работы, а классная Еленушка, хоть и недалеко живёт, но всегда приторможенная, ей надо самой ещё переварить. Ну, а народ, соседки-кумушки, если и знают, будут шептаться, но в лицо не спросят. Это тебе не глупые восьмиклашки. Вера достала лист, повернула матери. На первом плане одинокая берёза, ещё без листвы. Кажется будто вышла она из хвойного леса, будто оглянулась, смотрит туда как-то жалостливо. Верхние ветви она вынесла к свету, солнечные лучи озаряют их. А снизу – тень. И маленький росток прикорнул к стволу, а она прикрывает его своими ветвями, как шатром. Рисунок ещё не в красках, но уже рельефно вырисован и очень красив. – Это где ж это у нас такая берёза? – Галина не могла узнать место. – Да нигде, – махнула рукой Вера, – Мы на балке рисовали, а там берёз много, вот и... Она пошла разбирать свои художества, переодеваться. Надо было опередить классную, сказать матери новость. Но она решила сначала спокойно поесть. Успеется – пусть мать ещё побудет в духе. Она стянула школьное платье и тут в окно увидела Еленушку, голова классной плыла над низким их заборчиком. Эх, не успела! В колготках и майке выбежала Верка на кухню. – Мам, там Елена Павловна идёт. В общем, не удивляйся ничему и не кричи, ладно. Я потом тебе все объясню. В общем, я – беременная. Галина так и застыла посреди кухни, а Вера накинула огородную грязную куртку и пошла открывать дверь классной. – Мать знает? – тихонько спросила учитель Веру. Та кивнула. – Здра-авствуйте! – пропела Еленушка, лицо, как на похоронах. – Здрасьте, Елена Павловна, – Галина бросилась убирать со стола, прикрыла зачем-то собой раковину с посудой, – Может в комнату? Они прошли в комнату. Вера быстро засунула в шкаф свою одежду. Галина с Еленушкой сели на диван, а Вера напротив них у другой стены – на стул. Она так и сидела в куртке поверх майки. – Да я ненадолго. Ничего ещё не знаю, решения нет. Просто директор сказала – поговорить, вот я и пришла. Что думаете? – Так ить, – мать развела руками, вопросительно посмотрела на дочь, – А ты чего в грязной-то куртке? Не стыдно? Поди – переоденься. Вера с удовольствием бы пошла, но вся ее одежда была тут. Все их жилье – это кухня, эта комната и маленький чуланчик без окон, отделенный от кухни дощатой, не доходящей до потолка перегородкой. Там спали мать и Гена, ее сожитель. Она залезла в шкаф, достала халат и пошла в чулан. Разговор слышала. – Так от кого беременна-то? Я ничего не понимаю, – спрашивала мать. – Здрасьте. Я как раз к вам и пришла это узнать. Ей же нет восемнадцати, понимаете. Это ж уголовное дело – растление малолетних. Такой позор на школу. И не отпишемся теперь. А ведь экзамены...чуток осталось и потерпеть-то! Я уж знаете сколько выслушала..., – Еленушка говорила плаксиво, растянуто. – Это ошибка какая-то. Не может быть! – Как ошибка? Какая ошибка? Она ж сама призналась врачу. – Сама? Послышались быстрые материнские шаги: – А ну, подь к нам, Вер, – Вера пришла, села на стул, обречённо опустила голову, – Ты правда беременна? Она кивнула. – А от кого? С кем...– Галина запнулась, только сейчас представилось, что дочь ... и стало невыносимо стыдно. Вера молчала. Мать моргала глазами, заговорила Еленушка. – Ты пойми, Верочка, это все равно выяснится. Ты же несовершеннолетняя, милицию подключат, допрашивать будут всех ребят. Ну, стыдно ж будет. Лучше –скажи сразу. Может он и согласен жениться? Тогда вообще все хорошо, тогда загладим, и экзамены сдашь. А? С кем дружила-то, скажи... Вера молчала. Еленушка хлопнула себя по коленям, встала. – Так и знала. Вера у нас неразговорчивая. – Так ведь она и не дружила с мальчиками-то, не было у нее, – Галина все ещё не могла прийти в себя от новости. – Это-то и плохо, – Еленушка совала ноги в сапоги, – Так бы хоть ясно было. А теперь подозревать кого? А вдруг это взрослый мужчина. А? Вер, не взрослый? – Вера молчала, – Вот и думай теперь, – охала Еленушка. Они оставили Веру в доме, вместе вышли на улицу и ещё долго беседовали во дворе. А Вера смотрела на растерянную мать. Худая, голые ноги чуть прикрытые коротким халатом в дворовых калошах, накинута куртка, которую только что сняла Вера. Она наклонилась к Еленушке, оправдывается, кивает. Больше всего в этой истории ей было жалко маму. Поэтому и боялась она ей сказать до сих пор. Глупо, наверное, было молчать, не признаться матери, но она никак не находила момент - признаться. Мать в последние полгода ожила. Этим летом появился у нее Гена. Познакомились они в леспромхозе, начали жить вместе. Он был моложе на десять лет, поэтому мама молодилась. Носила короткие платья, была весела, постриглась и сделала завивку. Да и в доме стало живее, радостнее. Вера была сначала рада за маму. Она уж взрослая, вот-вот – отрезанный ломоть. Да и Гена как-то быстро вошёл в их маленький дом. Точнее будет сказать в их четвертину. Дом принадлежал совхозу, делился на четыре угла, и в каждом – по семье. Получила мама его от совхоза, когда осталась тут работать на птичнике. Но через несколько месяцев мама с Геной начали ругаться – Гена поглядывал на сторону, а мама переживала за свой возраст. Она хорохорилась, молодилась, но ревновала его все больше. Кусала губы, когда задерживался он на работе, ругалась с ним на гулянках. И Вере все больше казалось, что Гена у них не задержится, убежит от материнской ревности. А сейчас ещё и она – со своей беременностью. Этого только маме не хватало! Было жаль, что так она ее подвела. Так хотелось ей счастья. – Ну, Верка, ну..., – Галина стягивала калоши, – Давай рассказывай. Как так-то? Вот уж не ожидала от тебя. Что делать-то теперь, а? Павловна твоя говорит – в больницу надо. Кто он? Как случилось-то у тебя? Что ж ты, девка! Вопросов у Галины было много, и она ждала – дочь сейчас все объяснит, как-то развеет ее страхи. А может все это просто шутка, ошибка? – Мам, не спрашивай. Я – спать. Дочь посмотрела на нее, развернулась и ушла в комнату, скрипнули пружины дивана. Галина вошла следом, дочь лежала, отвернувшись. – Вера! Верка, а ну вставай! А ну поговори с матерью! Но дочь не шелохнулась. – Ах ты! Галина подошла, развернула дочь силой, заставила сесть. – Ты что это, а? Беременная от кого? Говори, я ему – гаду... – Не надо... – Что не надо? Как это не надо? Говори – кто? – Я сама, мам, виновата, никто больше. – Как это сама? Как сама-то? Смутная догадка распыляла Галину. Неужели художник? Он! Кто ещё? На танцы Верка не бегала, с мальчишками не водилась. Только вот к художнику и шастала. А там...там она самая старшая. Остальные все младше, дети совсем. – Завтра отпрошусь утром, и в больницу поедем. Ясно? – уже успокаивалась Галина, присела на диван. Дочь опять отвернулась, обхватила колени руками. – Поедем, – пробурчала Вера, не оборачиваясь. На молочно-розовой шейке дочки – билась голубая жилка, и на нее так жалко было смотреть. Сердце у Галины защемило. Кто-то обидел дочку! Галина засобиралась. Прямо сейчас пойдет к этому художнику и все выяснит. Весь день он с детьми, а сейчас – вечер, самое время. Пусть отвечает за то, что натворил. Ну, гад! Надвигались сумерки, но люди ещё возвращались с работы к уютным своим домам. На улице гуляли молодухи с колясками, на скамейку выползли старушки. Галина повернула, пошла вдоль глухого дощатого забора огородами. В последние дни было сыро, на огородах грязь. Она, конечно, наберёт на сапоги сейчас комья глины, но уж лучше здесь, чем мимо любопытных кумушек. Учитель жил за школой, пройти надо было почти все село. Унизительно так – приходить в дом к человеку с таким делом. А она его ещё уважала, восхищалась и хвалила. Как же он мог? Текла жизнь, как ручеек под горку – ходко. Все же хорошо шло, а тут... Дом, заросший сиренью, свежие листочки которой уже колыхал ветер, выглядел как-то успокаивающе. Галина набрала полную грудь воздуха, нажала на ручку калитки и та легко открылась. На веранде – длинный стол, на нем кучкой лежат краски, рисунки, большая банка с карандашами, вокруг разномастные табуреты, скамейки. В углу – мольберты. Галине вдруг стало страшно. А если она ошибается? Как-то совсем не похоже это место на притон разврата. Захотелось уйти. Она было развернулась, как вдруг дверь дома открылась, и на пороге появился Максим Андреевич. Он был в расстёгнутой клетчатой рубашке, в руках кусок хлеба, он жевал. – Простите, – запахнул рубашку, – Здравствуйте! Пройдете? Мы ужинаем. – Здрасьте, я... Нет, хорошо на улице, может выйдете сюда? Или я позже...? Галина знала, что живёт Максим с матерью. Поговорить надо было наедине. Он кивнул, быстро одел фуфайку и вышел к ней. Галина уже выискивала, о чем бы незначительном спросить, чтоб ретироваться. – Чай сейчас мама вынесет. Весна располагает к чаепитию на веранде, знаете ли. – Ох, тут такое дело, и не до чая, – само вырвалось у Галины. Максим внимательно посмотрел на нее. – Я знаю. У нас в селе слухи быстро расползаются. – Кто Вам сказал? Вера? – немного напуганно и вопросительно глянула на него Галина. – Не-ет, Вера как раз ничего не говорила, а вот дети, ученики, уже разболтали. – Максим Андреевич, она ведь не такая, ну, Вы понимаете... – Вера – замечательная. Я очень люблю Вашу дочку. Галина резко повернула на него голову. Что он имеет в виду? – Да-а, – она помолчала, провела ладонью по столу, – Ведь никуда и не ходит, кроме вас. Дом, школа и вот сюда... к Вам. – Знаю. Полюбила, наверное кого-то. И кто он? Сказала? – Нет. В том-то и дело, что нет. Пожилая Зинаида показалась в дверях с самоваром. Максим подскочил. – Мам, ну ты что, я сам. – Та он неполный, Максимушка, не тяжёлый. Но я подумала – из самовара-то ведь лучше. Здравствуйте, Галечка. Сейчас и вареньице, и медок... Я быстро. Когда Зинаида все принесла и ушла, Галине стало совсем неловко. Подозревать Максима Андреевича расхотелось. Он предложил варенье из кизила, отхлебнул чай, внимательно посмотрел на нее. – Галина, Вы, я так понимаю, хотите найти виновника такого положения дочки? Наверное, и меня подозреваете, – художник был умен. – Нет, ну что Вы... , – она даже отшатнулась, таким диким теперь казалось это предположение, – Я просто не знаю, что и думать, – Галина покраснела до кончиков ушей. – Поверьте, меня очень интересуют женщины. Но я засмотрелся бы на Вас, или на подобную Вам, но никак не на девочку-ученицу. – Да я и не... Что Вы... Просто вот подумала, может Вы что-то знаете. Она очень уважает Вас, может рассказала. – Нет. Тема, знаете ли ... не с мужчиной обсуждать. Да и вообще, Вера замкнутая. Я даже думаю, именно это и помогает ей раскрыться в художественном искусстве. Она внутри себя все чувствует очень тонко. А раз не говорит, значит есть причины. Подумайте... Темнело, нужно было идти домой. – Я провожу Вас. – Нет, нет, я быстренько побегу. Спасибо Вам. – А когда рожать-то ей? – вдруг спросил Максим. Галина лишь предположила: – Осенью, чай. Они ещё поговорили. На крыльцо вышла тетка Зинаида. – Вам помочь? – Галина не привыкла, что подают ей все, убирают за ней, стало неловко. – Нет, нет, милая. Максим поможет. А Верочка у тебя – золотая. Такая девочка славная. Ты, Галь, не ругала б ее сильно-то. Пусть ребёночек будет, счастье ведь это... Галина направилась домой. Темнело быстро. Навстречу тянуло свежестью, холодком, студило горячие щеки. Сапоги на ногах хлюпали. Невдалеке лениво и влажно текла река, чуть отражая прозелень неба. Ещё теплился на вершинах леса последний луч света, но здесь уже было темно. Земля, чуть дыша, засыпала. Хороший этот Максим. Да, очень хороший. Не мог он. Что он там сказал? "Подумайте... Раз не говорит, значит есть причины". Но почему ей-то, матери-то почему не рассказать? Какие причины? И тут ... проступил сначала контур боли, а потом она остановилась и схватилась за грудь. Гена? Гена!? Гена! Мог? Да нет... Или мог? Поэтому дочь и не говорит матери? Неужели поэтому? Она припустилась почти бегом, но подходя ближе к дому, остыла. Даже если это и так – не скажет правду Вера, ни за что не скажет. Говорить надо с Генкой. Вот завтра утром с дежурства он вернётся... Но завтра и самой надо на работу, да и ещё и вместе с Верой сразу, договариваться, чтоб отпустили, а потом – в больницу женскую. Значит, говорить с ним придется позже. И чем больше Галина предполагала, что Гена – отец ребенка дочки, тем больше в это и верила. А ведь мог, гад, мог. Падкий на это дело, ох, падкий. Но она-то как, Верка -то? Неужели, силой... Испариной покрывался лоб, становилось больно и страшно ... А ещё откуда-то из женского нутра выплыла ревность к собственной дочери. А что если сама? Если сама... Неужели отняла ее женское счастье? И становилось так жалко себя, тех месяцев, в которые всей силой своей женской старалась она доказать Гене, что не хуже она моложавок, ничуть не хуже. Так жалко стало надежды на будущее, которое себе рисовала. Дочь спала. Или делала вид, что спала. Галя не стала ее тревожить. А утром, пряча от дочери глаза, разбудила, велела собираться. Суетилась и бегала по дому, готовя стол Гене, который приедет сразу после их отъезда. В больницу они съездили. Врач косилась и вздыхала, уточняла – знают ли в школе, говорила, что вынуждена будет сообщить... Но, в целом, была обходительна, поставила на учёт, назначила анализы, часть которых в этот же день и сдали. Роды должны были состояться в конце сентября. Для Галины каждое уточнение слышалось, как очередной удар, никак не верилось в реальность происходящего. Вера была спокойна и казалась даже немного сонной. Мысль о том, что отцом ребенка является Гена, никак не отпускала Галину. Она копила и копила в себе нарастающий гнев, и от этого разговаривать с дочерью не хотелось. Тем временем в школу пожаловала милиция с тетенькой из районо. Одноклассников Веры поочередно вызывали в кабинет директора. Первыми опрашивали девочек, они выходили серьезные раскрасневшиеся, отмахивались от подколов одноклассников. – А может это Серый? Он у нас гигант, – смеялись они, указывая на умственно отсталого одноклассника, добрейшего по своей натуре толстяка, – С чем, с чем, а с этим делом справится. Серый кивал. Они хохмили, но было заметно – волнуются все. Виданное ли дело – беременная непонятно от кого одноклассница. Костя, один из парней класса, сидел на подоконнике. Только он и не участвовал в общем веселье, косился на друга – Витьку. И как только тот оказался рядом, не выдержал, спросил тихо, опустив глаза: – Вить, вы ж ходили. И тогда в Новый год пошли ... – Ты дурак! Ты что? Ты вообще что ли? – он покрутил у виска, – Ну прошли пару раз и чего? Ты не вздумай там ляпнуть! Друг ты мне или кто? – Да нет, чего я– не понимаю что ли. – Не было у нас ничего. Вообще ничего, понял? – Да понял я, забудь. Оба сразу после экзаменов должны были подавать документы в военное училище. После опроса детей классная Еленушка, женщина из районо и милиционеры направились в дом к ученице. Там застали лишь Гену, он спал после смены, и не мог ответить – где сожительница с дочерью. Новость о беременности Веры ошарашила и его. А когда начали спрашивать о прописке, о праве проживания, о моральной составляющей сожительства, разнервничался вообще. Галина с Верой вернулись из больницы, а дома – незваные гости. Галина разволновалась сильно, отвечала на вопросы невпопад, начала двигать по плите кастрюли, переставлять миски, звенеть крышками, и в конце концов вообще расплакалась. А Вера, наоборот, смотрела на мать жалостливо, отвечала на вопросы спокойно, а когда мать расплакалась, подошла к ней. – Ты там постирать хотела, поди, мам. Галина ушла в пристройку, и вскоре загудела там стиральная машинка. – Ты можешь сказать, кто отец ребенка? – спрашивала женщина из районо. – Его нет, – отвечая Вера, улыбаясь натянуто. – Ну... Мы тут люди взрослые, и понимаем, что так не бывает. – Как же! А святой дух? – Вера подняла брови. – Шутишь? А нам не до шуток. Хорошо, скажи, тебя заставили или это случилось добровольно? – Что случилось? – Вера наморщила лоб. – Как что? Не придуряйся ... Ответь просто... – Я ж сказала, ничего не было. Просто ветром надуло. Весна... Взрослые махнули рукой, разговаривать было не о чем, девушка явно издевалась. Мать расписалась в каких-то бумагах, что претензии ни кому не предъявляют. – Нельзя так, Верочка, нельзя, – мотала головой Еленушка, уходя, – Мы для тебя – все. До экзаменов допускаем, готовься только уж сама, дома, в школу – только на экзамены. Аттестат дадим. Стараемся, как можем, а ты... Зачем ты так? Вера проводила "гостей" до калитки, прикрыла скрипучую дверку, а когда вернулась застала дома скандал. Мать обвиняла Гену в том, что он не делал. – Слышь, я спрашиваю – как ты мог? Вера даже не сразу поняла – о чем это мать. А когда поняла, выпучила глаза. – Мама, ты что! Это не он! Он тут не при чем. – А кто причем? Кто? Уйди отсюда, гадина! Ненавижу тебя! Всю жизнь мне испортила!– кричала мать. И опять к Геннадию, – Я старая да? Старая для тебя? Она кричала и кричала, Гена сидел молча, спокойно слушал. У Веры глаза налились слезами. Она понимала, что все это сказано матерью сгоряча, но не могла сдержать слез. Нервы сдавали. Она вышла на веранду, шмыгая носом, начала крутить белье через валики отжима. Лучше что-нибудь делать, лучше... Галина собирала обвинения, кричала и плакала. И тут Гена вдруг встал, достал из-под кровати свой рыжий чемодан. – Ну, не хотел я именно сегодня уходить, но давно понял, что пора. Он начал собирать туда свои вещи. Галина застыла в изумлении. Потом пришла в себя, всхлипнула и сказала обречённо. – Ну, ладно, Ген. Верка ж сказала, что не виноват ты. Брось ты это. Оставайся. Прости. Но Гена не остановился в сборах, он продолжал одеваться и собирать свои вещи. Женское счастье уходило, покидало Галину. Что ж наделала она? Сама своими глупыми подозрениями все и испортила. – Ген, ну ладно тебе. Прости уж меня, дуру! Орало радио, которое громче сделал Гена. Но Вера слышала их разговор. Отжатое белье плоскими стиснутыми волнами ложилось в таз, а она слушала и думала – неужели мать не понимает, что Гена давно уже собирался уйти. И сегодняшний скандал – это не причина, а всего лишь хороший повод. Неужели не понимает? – Не пущу, – восклицала мать в дверях, а у Веры сердце заходилось от жалости к ней. Гена отпихнул мать, вышел из дома, и Вера наблюдала в окно, как бежала она за ним, идущим размашисто, обгоняла, заглядывая в лицо, говорила что-то, останавливала, хватая за рукава... Галина пришла в себя лишь перед сельской площадью. Там, на автобусной остановке, стояли люди. Остановилась и она. Что это с ней? Господи! Она медленно пошла обратно, приходя в себя. Казалось, несчастнее ее и не может быть женщин. Брошенная ... одинокая ... старая ... да ещё и дочь беременна. Когда-то мать и саму ее выгнала из дома из-за беременности. Сделала тогда Галина аборт. А вот Веру позже в браке родила. Но муж ее так пил, так гонял ее, что она убежала от него с ребенком, сломя голову. И вот, казалось, что женское счастье улыбнулось, наконец. Но ... И она ль тому виной? Нет... Сейчас вдруг Галина поняла, что рано или поздно Гена бы ушел все равно. Наконец, поняла. Просто надо было подумать трезво и спокойно. Боже! Вера! Она даже приостановилась. Что она сейчас наговорила дочери? Она ускорила шаг, почти вбежала во двор, вскочила на крыльцо. – Вер, – сначала тихо, а потом громче, – Вера, ты где? Вера! Пробежала по дому, заглянула в чулан. Дочки дома не было. И на вешалке нет ее куртки, нет сапог. И уйти-то ей некуда. "Разве, к художнику?" Галина постояла в раздумье. Взгляд ее упал на картину дочки. И вдруг, в этой глядящей на холодный хвойный лес берёзе, она узнала себя, а в нежном ростке, таком ломком, таком юном, разглядела дочку. И так просил этот росток защиты ветвей матери– березы... Господи! Что ж она наделала! В доме шумело радио. Она схватила платок с вешалки и выбежала за калитку. – Ве-ера!!! Но тихо. Только любопытная соседка их же дома выглянула из окна. Ушла? Неужели ушла? Куда? Не сделала б чего с собой! Галина побежала опять по забору, огородами, ветви, поваленные тут, больно хлестнули ноги. – Ве-ера! – она бежала, не видя тропы, прямо по целине, к дому художника, к трассе. Выскочила к реке, куртка на распашку, платок развязался, она тяжело дышала. Огляделась. И вдруг увидела, как уходит вдаль знакомая маленькая фигурка с корзиной наперевес. Она на мгновение замерла, а потом закричала обрадовано. – Ве-ера, Вера! – и бросилась следом. Она бежала, поскальзываясь на сырой траве, размахивала руками. Вера остановилась, оглянулась, удивлённая. Мать подскочила, растрёпанная, испуганная, дыша тяжело: – Ты куда? – она вырвала из рук корзину, – Куда ты? Поверх отжатого белья лежали бельевые прищепки. – Так на речку, на мостки – полоскать. Мам, ты чего такая? Галина пошла к реке вперёд, наклонила голову, завязала платок, переведя дух, пробурчала: – С ума сошла, тяжёлое тащит! Нельзя тебе. Я с тобой. – Застегнись, мам, застынешь. – Ерунда, тепло. А вот вода студёная, руки не пускай туда. Сама я. Ишь ты, удумала – ребятенка застудить. На мостках полоскали местные бабы. Галина гордо подняла голову. Хватит уж стыдиться. Дочка ее ребенка ждёт, и она уже его любит. И пусть только попробуют про нее плохое слово сказать. Верка у нее – самая в мире порядочная и талантливая. – Здрасьте вам, – поздоровались Галина с соседками, – Верунь, только отжимать поможешь. Нечего тебе, беременной, белье тягать, – сказала громко, чтоб все слышали. Потом бабоньки провожали взглядом две маленькие фигурки, переглядывались. Мать и дочь дружно полоскали и отжимали белье. У них та-акое случилось, но почему-то не выглядели они несчастными, улыбались и шутили меж собой, лилась забота друг о друге и тепло. – Вер, – когда шли обратно сказала Галина, – Максим Андреевич сказал, может успеешь ты на заочку-то в августе, до родов. Сказал, с тобой съездит, если что. Хороший он, надо его послушать. *** Послесловие Ночью в окно – тихий стук. Вера протёрла глаза, сморщив лоб, отставила цветок, открыла раму. Холодный весенний воздух наполнил комнату влагой. На подоконник ловко, подтянувшись на руках, заскочил Витька, одноклассник. – Привет. – Привет, чего ты, ночью-то? – Да так. Не спится, – Витька не смотрел ей в глаза. – Вить, не сказала я ничего, не бойся. – Да я и не боюсь, просто ...Чего там, мать-то твоя? – Мать? Нормально. Она у меня лучшая в мире, все понимает. Поможет. – Класс! Моя б точно не поняла. А знает она про меня? – Витька опустил голову, покрутил тюль. – Никто не знает, Вить, сказала же. – Ясно... На экзамены придёшь? – Конечно. Допускают меня, учу вовсю. – А у меня не получается. Думаю все ... Менты уголовкой нам грозили. Вообще, жесть ... Вера помолчала. – Вить, не волнуйся. Никто не узнает. Готовься к экзаменам спокойно. Поступай в свое военное училище. Желаю тебе удачи. – Ладно, – он отвернулся, – Ты это... Может надо чего? – Не-ет, ничего не надо. Все хорошо. – Ну, ладно, ты тоже не горюй. Пошел я. Пока. Он ловко спрыгнул с подоконника, по-спортивному перемахнул через невысокий их забор и пошел по дороге твердой пружинящей уверенной походкой. К мечте своей пошел. Автор: Рассеянный хореограф.

Соня в детском доме была совсем недавно – ее мать умерла от передозировки, а других родственников у нее и не было. Это было не так уж и плохо – девочка была хотя и беспризорная, но домашняя, к какой-никакой любви приученная. Первое время сложно им было, но через год все сладилось – Соня из тощего ребенка с синюшной кожей превратилась в румяную куколку, послушную и ласковую, только вот читать никак не хотела учиться. - Кеша, да оставь ты ее, в школе научат, – успокаивала мужа Лариса, которую их занятия изрядно раздражали: у нее и так голова болела постоянно, а тут еще и это. Мужу она не говорила, но что-то со здоровьем у Ларисы было не так – стоило ей встать, как в глазах темнело, сколько ни пей анальгетиков, в висках вечно трещит, еще и аппетит совсем пропал. Заподозрила она недоброе и пошла втихую от мужа анализы сдавать – одно, другое, третье... - Да все с тобой в порядке, – говорила ей приятельница, терапевт с опытом. – Ну, гемоглобин немного понижен, но не критично, ты сама говоришь, что почти ничего не ешь. Погоди... А уж не беременна ли часом ты? Ларисе и в голову не могло прийти, что в сорок четыре года она забеременеет – что за глупости, уж если столько лет пытались и ничего... Но к гинекологу пошла, решив, что проблема как раз тут может скрываться – ранний климакс у нее, не иначе. - Э, подруга, четвертый месяц у тебя, поздравляю! – заявила ей знакомая, у которой Лариса много лет лечилась от бесплодия. – Там, где медицина бессильна, помогает только чудо, правда ведь? Эта новость немного ошеломила Ларису – как же так, у нее и возраст уже вон какой, и Сонечка ревновать будет. А вдруг она разлюбит Соню, когда своего ребенка родит? Хоть бы это был мальчик! Иннокентий же был просто на седьмом небе от счастья и каждому встречному рассказывал, что случилось чудо, и в пятьдесят один год он, наконец, станет отцом. Родилась девочка – здоровая, с карими глазками, как у папы, с тугими кудряшками, как у мамы, горластая – не пойми в кого! Тут уж получили они полный комплект всех проблем, по сравнению с которыми нежелание учиться читать казалось милой прихотью: девочка все время орала, просыпалась каждый час, требовала носить ее на руках. По мере взросления легче с ней не становилось: кризис трех лет растянулся на год, в садике была главной задирой, в школе училась плохо, не то, что старательная Сонечка, а про подростковый возраст вообще страшно вспоминать. Полина, правда, помнила это совсем иначе. Ее детство было окрашено бесконечной тревожностью немолодых родителей: туда не ходи, это не пробуй, тут продует, нам покусают. По природе своей она была любопытной и смелой, и жить в этих правилах и ограничениях было непросто, отсюда и подростковые закидоны. А еще она страшно ревновала родителей к старшей сестре – той всегда отдавали самый вкусный кусок, подарков ей доставалось в два раза больше, а ругали ее в два раза меньше, даже когда она заслуживала. Этого отношения Полина не понимала – обычно младших балуют, а тут все старшей и старшей. Она только и слышала: - А Соня в твоем возрасте... - Посмотри, как Соня... И так далее. Полина не знала, что Соня – приемная дочь. Сама-то Соня, конечно, была в курсе, но никогда об этом не говорила, как и родители, а больше кто бы ей сказал? Узнала Полина все случайно, вернувшись домой раньше обычного – голова разболелась, а последними парами все равно были скучные предметы (к тому времени, Соня уже окончила медицинский институт, пошла по стопам родителей и поступила в ординатуру, а Полину с трудом устроили в колледж на дизайнера). День был жаркий, будто еще летний, и дверь была приоткрыта, чтобы создать хоть какое-то подобие сквозняка. Родители были в отпуске, только вернулись из леса, набрав два ведра грибов, и теперь сидели на кухне и начищали их. - Вот все говорят гены, – услышала Полина голос отца. – А на деле – непонятно что влияет. Воспитали мы их одинаково, а ты посмотри, что вышло! Соня хоть и по крови не наша, но похожа-то как на нас! А Полька – родная кровь, только где там наша кровь затерялась – неясно. Так что чушь это все, и гены, и воспитание. Я так считаю, что дело в душе. - Кешенька, ты чего это, в религию решил податься на старости лет? - А почему бы и нет? Кто-то же всех нас создал? И чудеса какие творятся – вон, дочка наша разве не чудо? Нет, Ларочка, как ни крути, а Бог – он есть. Полина стояла онемевшая, не в силах пошевелиться. Она вовсе и не думала подслушивать, но обнаружить себя сейчас уже было поздно. - Если он есть, то пусть образумит как-нибудь нашу девочку, устала я с ней воевать. Хоть бы в колледже училась, правда, что за профессию она себе выбрала... Ну разве это профессия? Хорошо, что хоть Сонечка правильно все делает. Не зря мы ее удочерили. Осторожно, шаг за шагом, Полина отступила к выходу и выскользнула за дверь. Душу ее переполняли смятение и обида – как же так получается, что родная дочь она, а любят больше Соню? До ночи она прошаталась по улицам, дома, как обычно, получила выговор от родителей. Но сегодня он был окрашен как-то иначе, теперь Полина на все смотрела другими глазами. Из колледжа ее отчислили после первой же сессии: в голове так и стояла та мамина фраза «что за профессию она себе выбрала», и учиться совсем не получалось. Папа ругался, мама плакала, а Полине было все равно. Она устроилась барменом в любимую кофейню, где и встретила Толю. Он был высок, широкоплеч, с черной бородкой и весь в татуировках. Даже Соня, когда они случайно ее встретили, прогуливаясь вечером по набережной, начала отчитывать сестру за такого парня – дескать, сразу видно, что он ненормальный, а родителям и вовсе такого нельзя было показывать. И Полина не показывала, тем более они с Толей решили, что поедут жить в Таиланд. Как жить, на что жить, им было неважно, главное, что вместе. Конечно, мама принялась причитать, уговаривала ее остаться – дескать, отец и так слаб, а случись с ним чего, как Полина из своего Таиланда будет добираться? Тут встряла Соня и рассказала родителям про подозрительного парня сестры, и все в их глазах встало на свои места – он заморочил ей голову, и до добра это не доведет. Полина все равно улетела, хотя ей было жаль маму, и, тем более, отца, который и правда в последнее время стал сдавать, жаловался на сердце и почти не выходил из дома. - Какая же ты эгоистка! - сказала Соня. – Вот я ни за что не променяю маму и папу на какого-то татуированного мужика! Полина могла бы ей сказать, что, вообще-то, это не ее родители, но она не была жестокой, пусть злилась на сестру, на самом деле ее любила. - Присматривай за ними, хорошо? – попросила она. Мама была права – Полина не успела на папины похороны. Она вылетела сразу, же как узнала, но все равно опоздала. Дома ее не было четыре года, и она поразилась, как сильно изменилась мама: не то, что постарела, но вся как-то ссохлась, согнулась чуть ли не пополам. - Прогрессирующий артроз, – сухо сообщила Соня. – Пока ты там на пляжах загораешь, я тут за папой ухаживала, а теперь еще и мама на мне. Так что не обессудь – квартиру родители на меня отписали. Полине было наплевать на эту квартиру, ее гораздо больше волновало, что теперь будет с мамой, но забытая почти обида всколыхнулась – и опять все приемной дочери, а родной ничего. Через месяц она вернулась к Толе – к тому времени, они уже объехали несколько азиатских стран, и останавливаться пока не собирались. Он освоил один из языков программирования, настоял на том, чтобы Полина прошла курсы дизайнеров, сам их оплатил, а потом она как-то заинтересовалась созданием сайтов, и все у них пошло неплохо. Жить в теплых местах им нравилось, хотя они еще не определились, где хотят остановиться, может, и на родину вернутся. Уезжала она с неспокойным сердцем, все время стояла перед глазами мамина скрюченная фигурка. Она обещала себе, что минимум раз в год будет приезжать домой, но ее планам не суждено было сбыться – сначала она сломала ногу перед самым вылетом, притом неудачно: долго лечили, делали две операции. После этого Толя вдруг решил, что им нужно пожениться, а то его даже в палату к ней не пускали, пока она в больнице лежала – кто он, не муж же? Сначала свадьба, потом Толю пригласили в Китай на работу, так что в следующий раз она смогла прилететь только через три года. Дверь не открылась ее ключом, что было неудивительно – вместо старой, с потертой ручкой и привычными царапинами, блестела новая, железная. Полина предупредила сестру, что прилетит (мама теперь редко брала трубку, зрение у нее упало, и сама она с телефоном не справлялась, но Соня регулярно набирала Полину и давала им с мамой поговорить), так что в дверь позвонила смело. Встретил ее незнакомый мужчина, высокий импозантный красавец, она даже подумала, что дверь перепутала. Но из-за его плеча показалось чуть испуганное лицо старшей сестры. - Полина, как хорошо, что ты прилетела! Заходи, заходи! В квартире все было по-новому, незнакомая мебель, другие обои, даже запахи изменились. - Я к маме, – сказала Полина, скинув обувь и бросив чемодан у порога. - Погоди, - остановила ее Соня. – Мамы тут нет. Сердце у Полины похолодело. - Как нет? Соня беспомощно посмотрела на так и не представившегося красавца. Он протянул Полине руку и сказал: - Сергей, муж Сони. Проходите на кухню, мы торт специально купили, будем чай пить. На кухне Полине рассказали, что мама совсем сдала – почти ничего не видит, не ходит, а Соне надо работать, так что пришлось устроить ее в пансионат. - Ты не думай, – горячилась Соня. – Это не какой-то дом престарелых, платное приличное заведение, ей там хорошо. Торт есть Полина не стала – вытребовала с сестры адрес пансионата и поехала туда. Мама сидела в кресле, совсем неузнаваемая. На глазах странные очки в сеточку, смотрит телевизор. - Мама? Полине показалось, что ее голос прозвучал по-детски тонко. Мама обернулась. - Полина? Она кинулась, бросилась на пол, обняла ее ноги. - Мамочка, ну почему ты мне не сказала, что она тебя сюда упекала! Мама гладила ее по спутанным волосам, улыбалась. - Ну что ты, доченька, никто меня не упекал, я сама так решила. Ей тяжело, работа, а теперь еще и муж... И вновь в душе всколыхнулась старая обида. - Вы всегда ее больше любили, чем меня, – выпалила Полина. – А ведь она вам неродная! - Что ты, доченька, – прервала ее мама. – Ну что ты такое говоришь! - Ага, меня вы ругали, а ее хвалили, на мой день рождения ей подарки покупали, а на ее мне нет. Вы даже квартиру на нее переписали! Мама смотрела на нее, словно Полине снова было пять, и она не могла понять, как завязывать шнурки. - Все наоборот, девочка моя, все наоборот, – тихо проговорила она. – Мне было так стыдно, что я люблю тебя больше, чем ее, что всю жизнь я старалась загладить свою вину. И ругала я тебя только потому, что боялась за тебя безумно! За нее тоже боялась, но не так. И папа тоже – ты же читала его письмо. - Какое письмо? - А разве Соня тебе не отдала? Полина покачала головой. - Я поговорю с ней, – пообещала мама, и голос ее стал суше. – Ты не сердись, она просто ревнует. Полина хотела возразить, но вдруг в памяти стали всплывать кадры. Они с папой идут по больнице, и он каждому встречному с гордостью говорит – это моя дочь! Мама заглядывает к ним в комнату, поправляет одеяла, и долго стоит над ней, смотрит, а Полина притворяется, что спит, и не может понять, что маме нужно. Папа плачет на ее выпускном, а на выпускной Сони он не пошел – дежурство было, туда только мама пошла. Мама кричит как сумасшедшая, потому что нашла у нее сигарету, а ведь Соня давно уже курит, родители не могут этого не замечать... Обняв маму еще крепче, Полина сказала: - Мам, я заберу тебя отсюда. Сниму квартиру, будем вместе жить. - Не надо, милая, зачем тебе это? И тебя муж ждет, я же все понимаю! Полина покачала головой – она твердо решила. В тот же день она позвонила мужу и все объяснила. Странно, но он ее не поддержал, тоже принялся уговаривать оставить все как есть, к маме можно чаще летать, да и все, а уход за ней лучше в пансионате будет. Полина обиделась и бросила трубку. За неделю она разобралась со всеми делами – сняла квартиру, перевезла маму, с работой у нее и там было хорошо, можно из любой точки света работать, какая разница, в Китае она или здесь. Папино письмо у Сони она забрала и рыдала над ним всю ночь, еще больше уверяясь в том, что поступает правильно. - Дура ты, – сказала ей сестра. – Мужа твоего быстро какая-нибудь китаянка окрутит. Может, она была и права – время шло, а он и не говорил о том, что хочет переехать, отговаривался работой, проектами, обязательствами. Созванивались они все реже, разговоры их были все резче. Да и времени у нее не было – работа, мама, дом и прочие дела. Конечно, она тосковала по мужу, но в глубине души считала, что все к лучшему – ей, как и маме, ставили бесплодие, и уже четыре года они не могли зачать ребенка. Толю она любила по-настоящему и желала ему счастья, а раз она не может подарить ему радость отцовства, пусть это сделает другая. Поэтому она не удивилась, когда он перестал отвечать, всплакнула, конечно, но ситуацию отпустила. Звонок в дверь прозвучал так громко, что она вздрогнула. - Кто это? – послышался голос матери. – Соня приехала? Надо отдать должное Соне – она раз в неделю приезжала навестить мать, даже теперь, когда Полина была с ней. Полина открыла дверь и чуть не задохнулась – на пороге стоял Толя. - Что-то жена не очень рада меня видеть, я посмотрю! – заулыбался он. Полина бросилась ему на шею. - Ты насколько приехал? – спросила она после бурных приветствий, знакомства с мамой и положенного чая с тортиком. Толя посмотрел на нее, словно Полине было пять лет, и она не знала, как завязывать шнурки. - Я навсегда, – сказал он. И это было правдой. Он остался с ней, а через год ее мама стала бабушкой. Это событие взбодрило ее, и хоть на ноги она не встала, вела вполне-таки активную жизнь и с внучкой Полине помогала. - В нашей семье все время случаются чудеса, – приговаривала она. Соня тоже родила ребенка, а потом еще одного. Полина так и не смогла простить ее, но отношения поддерживала. Ради мамы. Автор: Здравствуй, грусть! Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

- Ну, опять заголосила старая кочерга… Всё детей строит. - Так ей больше и делать-то нечего… Своих не было. Одиночество не сахар… Нина Петровна выходила во двор в хорошую погоду после завтрака и сидела на скамейке неподалёку от подъезда. Больные ноги её были перемотаны эластичными бинтами, и даже в жару старушка носила рейтузы. Долгие годы работы на обувной фабрике на конвейере подорвали её здоровье, и едва доработав до пенсии, ударница труда стала лечиться. Кто что говорил о её личной жизни. Старожилы дома, который раньше и принадлежал фабрике, утверждали, что по молодости Петровна была замужем, но очень неудачно. Пьяница муж бил её по всякому поводу, изводил ревностью, а когда при побоях она упала и сломала руку, то не выдержала и подала на развод. Муж сначала удивился, но, чтобы оправдать себя, всем говорил, что это он бросил Нину за бездетность. Нина, уставшая от семейных ссор и битв, была рада тому, что он перестал её допекать и уехал в деревню к родителям. С тех пор она так и не вышла замуж, так как первые годы не могла надышаться тишиной и покоем, свободой и отдыхом после такого брака. Теперь, когда за плечами было больше сорока лет вредной работы, Нина Петровна вела самый приземлённый образ жизни. Жила она на первом этаже, практически никуда не ходила дальше рынка, магазина и больницы. С соседями она тоже не дружила, так как после развала семьи стеснялась своего одинокого положения и не лезла с дружбой в чужие семьи, а потом уже привычка быть одной закрепилась и стала ей даже нравиться. Нина Петровна ходила и в храм, молилась там, и держала в доме несколько икон для души, обращаясь к Богородице в самые грустные минуты. В этот день она как всегда сидела на лавочке и смотрела на проходящих мимо соседей, кивая им в знак приветствия. - Всё-таки странная она, наша Петровна. Вот что сидит каждый день, как сторож? Одна, всегда одна, - переговаривались между собой жильцы, поглядывая на худощавую сутулую фигуру. Из подъезда вышла новенькая девочка. Недавно переехала в однокомнатную квартиру на втором этаже молодая женщина с дочкой. Пятилетняя малышка осмотрелась, не без страха посторонилась от мальчишек, идущих с футбольным мячом на поляну соседнего парка. Потом, увидев Петровну, девочка направилась к ней. - Здравствуйте, меня зовут Галя. А вас? – спросила она напрямик, отчего удивила Петровну. - Зови меня бабой Ниной, - отозвалась женщина, рассматривая девочку. На Гале было ситцевое простенькое, но чистое платье, голубые капроновые банты сидели на пучках волос по бокам головы большими цветами. - Кто же это тебе такие красивые ленты повязал? – не удержалась спросить Петровна. - Мама. - А папа у тебя есть? – продолжала расспрашивать Петровна. - Неа, - девочка сморщила лицо и стала казаться старушкой, - папка в тюрьме сидит. Нина Петровна замолчала, стесняясь, что спросила лишнего. Но девочка уже снова улыбалась, и вдруг достала конфету из кармашка платья и развернула её. Она ловко покрутила фантик перед лицом Петровны: - Ка-ра-кум! Дорогие! Очень! Нина Петровна кивнула. А Галя откусила половину конфеты, а другую тут же приставила к губам Петровны: - А эту половинку – тебе, бабушка! Надо делиться! Нина Петровна опешила. Но девочка настойчиво запихивала ей в рот конфету. Губы у Петровны уже были в шоколаде и ей пришлось принять дар. Она взяла конфету аккуратно в руки и стала её откусывать крохотными кусочками, смакуя. - Ох, давно я не ела таких вкусных и дорогих конфет, - прошептала она, еле сдерживая слёзы. А она и взаправду давно не ела таких конфет. Привыкшая экономить на всём, пенсионерка жила скромно, но была очень чистоплотной. Еду готовила себе самую простую, одежду носила обыкновенную, да и куда ей было наряжаться, если она работала в трудовом коллективе и носила униформу в виде рабочего синего халата? К тому же одиночество всегда напоминало, что она останется одна в старости, и в болезни и немощи ей нужны будут деньги, которые она вечно и копила на чёрный день. Гале так понравилось, что бабушка ела такую маленькую конфету так долго, что она рассмеялась от удовольствия, и сказала: - Ну, вот. А ты не хотела. Я тебе ещё потом принесу. - Нет, нет, - воспротивилась Петровна, - теперь моя очередь угощать, а тебе и так, наверное, не часто перепадают такие дорогие конфеты… - Мне мама покупает. Она меня любит. Ведь я у неё одна…- со взрослой интонацией ответила Галя и стала рисовать у ног бабы Нины палочкой на песке солнышко, деревья и дома. Баба Нина всё ещё не могла отойти от потрясения, подаренного ей маленькой девочкой. Малышка так сердечно угостила, так тепло поговорила с ней, будто бы знала её, будто была она ей родной бабушкой. Нина Петровна не могла оторвать взгляда от девочки, а та, видя внимание к себе, начала петь песенку и пританцовывать около скамейки. Петровна растаяла от такого концерта, но тут подошла к ним мать Гали и сказала: - Ну, артистка, заканчивай представление, надо идти в поликлинику, выписываться с больничного. Приболела она у меня, а, когда она болеет, то у меня и рассудок помрачается… Одна она у меня… Последние фразы уже были сказаны для Петровны. Старушка понимающе кивнула, сообразив, отчего у девочки дорогие конфеты: мать жалела её и старалась угостить чем-то повкуснее. - Ничего, дочка, всё будет хорошо. Здоровая вырастет и умная. А главное – добрая она у тебя… - ответила Петровна, вопреки своему обычаю почти не общаться с соседями. - Мы ведь только переехали. Мне квартиру тут после развода дали. Обмен у нас был, - мама Гали почему-то задержалась у скамейки, видя искреннее участие соседки, - меня Ольгой зовут. Вы заходите к нам запросто. Баба Нина кивнула, и мама, взяв девочку за руку, повела со двора. В этот вечер Нина Петровна долго не могла заснуть. Она всё видела перед собой личико Гали, её настойчивое желание угостить, смешные танцевальные «па» и изящные поклоны. Девочка словно маленький воробышек впорхнула в её закаменелое сердце и разбудила давно спавшую материнскую любовь и нежность. Пол ночи Петровна вспоминала свою жизнь, корила себя, что не вышла снова замуж, не попыталась найти себе мужа и родить… Такие мысли и раньше не давали ей покоя и бередили рану – не сложившуюся жизнь, но как-то потом, в возрасте, всё затихло и переживания успокоились. Но теперь, увидев эту малышку, такую симпатичную, ласковую и добрую, такую открытую, сердце Нины Петровны снова проснулось. Едва она выходила во двор и садилась на скамейку, выходили и другие дети, на которых уже Петровна смотрела более снисходительно. Но ждала она свою Галочку. Девочка, завидя свою взрослую «подружку», спешила к ней, и готовила новую песню, танец или загадку. О дружбе старушки и малышки заговорили во дворе, потому что было очень непривычно для бабы Нины такое поведение. - Что это с нашей старой кочергой случилось? – спросил однажды полушёпотом один мужичок у выходящей из подъезда Ольги. - И вовсе она не кочерга, а прекрасная женщина. Одинокая только… - серьёзно поправила его Ольга и, улыбнувшись, подошла к Нине Петровне поговорить. Так прошёл год. За это время Нина Петровна успела дважды полечиться в стационаре больницы. То давление высокое, то сердце надо было поддержать. Ольга с Галей приходили навещать Нину Петровну, приносили ей яблоки, печенье и сок. Женщина благодарила, не сводила глаз с Галочки, которая прижималась к кровати, гладила бабушку по голове и просила: - Поправляйся поскорее, мне одной гулять скучно… Нина Петровна уже знала, что Ольга была детдомовской, бабушек у Галочки не было, и девочка по-настоящему скучает. Баба Нина стремилась быстрее поправиться и радовалась, когда могла снова играть во дворе с Галей. Но однажды, когда баба Нина долго болела, из больницы её уже не привезли. Все соседи повздыхали, всё-таки жаль по-человечески, что не прожила долгую и счастливую жизнь одинокая женщина. Ольга приняла участие в похоронах Нины Петровны, и рассказала соседям, что пенсионерка, чувствуя свою скорую кончину, недавно отдала ей пакет с «похоронными» деньгами, и просила всё устроить как надо… А потом оказалось, что и свои сбережения старушка подписала девочке Гале, так как близких родных у неё не было. Квартира же отошла фабричному фонду. Больше всех печалилась Галя. Она неделю сидела на лавочке одна, глядя себе под ноги. Еле-еле мать успокоила её, обещая, что вскоре у Гали появятся новые подруги в школе, ведь она готовилась идти в первый класс. - Мда, - поражались соседи, - оказывается, мы её плохо знали… Вот тебе и Нина Петровна, божий человек. А оставила девочке вклад, и говорят, немаленький. А мы-то её про себя старой кочергой звали… Галя пошла осенью в первый класс нарядной. Ольга не пожалела денег на новые банты, платье, белоснежный передник и такие же белые туфельки. - Учись, дочка, хорошо, как обещала бабушке Нине, - напоминала мать, - она на тебя с небушка смотрит и душа её радуется, помни об этом. А вырастешь, так на её денежки дальше учиться тебе легче будет, и самостоятельную жизнь начать. Повезло же нам на хорошего человека… Галя улыбалась. Она радовалась школе, ребятам, учителям и обнимала маму. Ведь она у неё одна такая любимая. И ещё добрая баба Нина была… Автор: Елена Шаламонова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

На душе у Галины Эдуардовны было очень скверно. А ещё было очень обидно. До слёз. Она решила поделиться своими переживаниями с двоюродной сестрой Надей. А та — наивная душа, кинулась защищать молодых. «Что их защищать?! — злилась Галина Эдуардовна. — Ушлые. Всё продумали, просчитали и воспользовались. А я ни с чем осталась. Вот так». Надя молчала. Она осталась при своём мнении и была, в корне не согласна с Галиной. Но что ей доказывать? Пусть думает, как хочет. Это уже всё равно ничего не меняет. И никто не виноват. Галя, когда выходила замуж, очень мечтала о детях. Даже раньше мечтала, ещё со школы. О крепкой семье, муже любимом и куче ребятишек. Надежде, с которой они крепко дружили от того, что жили неподалёку, все «уши просвистела» на эту тему. А сестра другая совсем росла, не понимала: — Галька! Зачем тебе куча детей? Возни с ними! Терпеть их не могу! — фыркала Надя, усаживаясь поудобнее на диван с учебником химии. Она мечтала выучиться, устроиться на хорошую работу, стать независимой, строить карьеру. Галя смотрела на двоюродную сестру свысока и считала её «синим чулком». — Смотри, засидишься долго в девках, пока будешь свои учебники штудировать, потом и вовсе замуж не выйдешь! — Да не хочу я замуж! Что я там не видела? — сердилась Надя. Так вышло, что двоюродные сёстры жили в одном городе, недалеко друг от друга и очень дружили. У них была небольшая разница в возрасте и множество общих тем. Они бегали друг к другу в гости после школы. Вместе гуляли, ходили в кино. И болтали, и секретничали. В отличие от Нади, Галя очень хотела замуж. И вышла. Как только окончила институт. А вот с мечтой о куче ребятишек не сложилось у неё. С мужем развелись через два года. В браке успел родиться сын, Павел. Пашу Галя поднимала одна. Замуж больше не вышла, хватило ей впечатлений. Муж пил и гулял напропалую, обманывал Галю и даже не особо старался скрывать свои похождения. Гордая девушка не простила мужа, выставила за дверь. И в сердце больше никого не пустила. Смирилась со своим положением и даже находила в нём плюсы. А со временем, уговорила себя, что, мол, подрастёт сын, женится, внуки пойдут, вот тогда и натешится она с ребятишками. Родители рано ушли. Сначала отец, потом мать. Галина с пятилетним сыном, остались в просторной трёхкомнатной квартире одни. Прошло время. Паша вырос, женился рано. Галя одобрила выбор сына: Вероника была хорошая, серьёзная девушка, из простой семьи. А что не богатые, так и они не графья! Галя трезво подходила к этому вопросу, и не было у неё великих мечтаний о невестке «из богатых». Лишь бы мир, да лад в семье сына были, это она считала главным. А остальное приложится. Двоюродная сестра Надя, хоть и не мечтала о семье, но так получилось, что и карьеру построила, и замуж вышла. Двое детей у неё родились: сын и дочь. Всё сложилось. Галина Эдуардовна детям сразу сказала, что если внуки родятся, то хорошо! Она поможет полностью. Готова была и в декрет пойти, если что. Павел и Вероника заверили мать, что пока детей рожать не хотят, так что спасибо ей огромное, но нет. Пока помощь её не требуется. Взяли в ипотеку однокомнатную квартиру и поселились там. Галина расстроилась насчёт внуков, но Надя, у которой к тому времени уже появился первый внук, заявила ей, что молодые ещё слишком молодые. И правда, пусть поживут пока, «на ноги встанут». — Галь! Ты хочешь всё и сразу. Так не бывает! Куда им детей? Ты сказала, что Вероника на работу хорошую недавно устроилась. Ипотека, опять же! Туда, сюда, везде деньги нужны. А малыш — очень накладное предприятие! Да и молодые они ещё. Посмотри на них! Сами дети! — Ничего не молодые! — ворчала Галя. — Самый возраст. А наши родители как рожали нас? У тёти Тамары в двадцать лет уже ты была! Это моя мама родила меня в двадцать пять. И тогда, заметь, это считалось уже поздновато. — Вспомнила! — упрекнула сестра Галю. — Ты бы ещё об отмене крепостного права заговорила! Всё это было давно. Времена меняются. Молодые теперь хотят сначала пожить для себя. Поездить, мир посмотреть. С детьми же никуда потом не сдвинешься: с печки на лавку только. Вероника сейчас сядет в декрет на три года, а потом выйдет, ничего не вспомнит: всё изменится, квалификацию подрастеряет. У меня так было. Еле наверстала потом. — Так я и предлагала свою помощь! Я могла бы в декрет сесть с малышом. Сейчас можно. И пусть работает. Так нет! Не хотят так. — Это они тебя берегут, обременять не хотят. Хорошо же! — улыбалась сестра. — Не делай из мухи слона, пусть молодые поступают, как им удобно, не лезь. Но Галина Эдуардовна продолжала «лезть». Она надумала выручить детей, помочь. Продала дачу, которая досталась ей от родителей и вручила им, вырученные с продажи, деньги. — Не нужна она мне. Всё равно, что есть, что нет. Я туда не езжу. Не люблю, согнувшись в три погибели стоять, грядки эти обихаживать, да и заросло там всё, — улыбнулась она. — А вам нужнее. Закроете ипотеку и будете жить спокойно, без долгов. Вероника и Павел очень благодарили Галину Эдуардовну. Все обнялись и даже прослезились. И стали жить дальше. Галина Эдуардовна подождала-подождала и снова разговор про внуков затеяла. Приехали сын с невесткой к ней в гости на праздник, хорошо посидели и когда стали уже уходить, прощаться в прихожей, Галина Эдуардовна, как бы невзначай, заметила: — Когда ж внучат-то вы мне подарите, а ребята? Пора бы уж. Что тянуть? Теперь долгов нет, ипотеку закрыли… Тогда Вероника откровенно сказала свекрови, что не хочет рожать детей «в однушку». — Тесно, Галина Эдуардовна! Куда малыша в однушку? Будем расширяться. Теперь возьмём двухкомнатную в ипотеку, а нашу продадим. Ребёнку пространство нужно, да и нам тоже. Всё равно этот вопрос встанет рано или поздно. А без детей легче будет выплатить. — Да сколько ж вы будете выплачивать-то? — всплеснула руками Галина Эдуардовна. — До пенсии? Пока то, пока сё… Годы идут… — Мама. Всё. Мы так решили, — тихо сказал сын, как бы ставя точку в этом разговоре. Галина Эдуардовна расстроилась, но ничего не сказала. А потом думала целый день. Ночь не спала — тоже думала. И решила. Она пришла в гости к детям и с порога объявила: — Паша, Вероника. Я хочу вам предложить другой вариант. Давайте вы езжайте в мою трёшку, а я в вашу однушку переберусь. Зачем мне три комнаты? А вам — в самый раз. Поменяемся. — Мама… — опешил сын. Он не знал, что сказать. — Спасибо вам, Галина Эдуардовна, вы так нас выручаете! — проговорила Вероника и обняла свекровь. — Ну что вы! Мы же родные люди! Надо помогать друг другу. Переезжайте, живите. И внуков я дождусь, наконец, да? — улыбнулась она и хитро посмотрела на Веронику. — Дождёшься, обязательно дождёшься! — ответил за жену Павел и обнял обеих женщин. Но внуков всё не было. Год прошёл, два, три. Сын отшучивался от намёков матери, отвечал: «Мы работаем над этим вопросом». Но Галине Эдуардовне было не до шуток. В трёшке дети затеяли серьёзный ремонт. Снова понадобились деньги. Опять было не до детей. А потом… — Да не может она родить, понимаешь?! — сын сорвался и уже кричал на мать. Он как-то зашёл к ней в гости один, без Вероники и Галина Эдуардовна снова завела «песню» про внуков. — Врач сказал, шансов практически нет. Если только ЭКО. С самого начала говорил. Но мы надеялись на чудо… Повисла напряжённая тишина. — И вы знали? С самого начала?! — Галина Эдуардовна почувствовала, как у неё подкосились ноги. Она села на кресло и невидящим взглядом уставилась в одну точку. — Знали, — сын отвернулся к окну, засунув руки в карманы брюк. — Вероника не хочет ЭКО. Боится, — вдруг сказал Павел. — Усыновлять мы не будем. Тоже обсуждали. Не знаю, что делать… Видимо с внуками мы тебя… подвели… *** — Обманули меня, понимаешь, Надя? — Галя плакалась сестре, сидя у неё на кухне. — Вытянули из меня дачу, квартиру. А сами знали всё, но кормили меня обещаниями. Вот как так?! Чувствую себя такой дурой! Пожилая женщина заплакала. Надя молча протянула ей пачку бумажных салфеток и села рядом. — Галя. Послушай. Они сами надеялись. Верили. И ждали. Эти вещи очень личные. С чего они должны были тебе это всё рассказывать? А ты на них прямо танком наезжала с этими внуками. Что им оставалось делать? Вот и тянули время. Думали, получится. Надеялись на чудо. — Надо бы мне их отправить надеяться на чудо обратно в их однушку! — сердито сказала Галя. — А то, ишь! Я всё отдала, а они знали и молчали! Знали, что детей не будет! Просто тянули из меня деньги! — Галя, — устало сказала Надя и обняла плачущую сестру, — Не выдумывай. Ты сама всё предлагала. Сама. Никто не тянул. Что теперь сделаешь? *** Галина Эдуардовна очень обижалась на детей. Они не встречались и не виделись полгода. Общались, конечно, но только по телефону. И довольно натянуто. Мать чувствовала себя обманутой. То, что от неё скрывали правду, было очень обидно. Что делать, она не знала. Не выселять же их, в самом деле, из вредности? Это было не в характере Галины Эдуардовны. Она ведь понимала, что и в ремонт они сильно вложились. Да и считаться с собственным ребёнком не хотелось… Ах, как много бы она отдала за то, чтобы всё у них было хорошо!.. — Мама… Мама… — голос у сына дрожал от волнения. Он позвонил тогда, когда Галина Эдуардовна готовила котлеты. Она так и села с руками, вымазанными фаршем, на табуретку. — Что случилось, Паша? — Мама… — снова начал сын. — Мы не хотели тебе говорить заранее. Вот… ждали, пока точно всё будет известно… В общем… Ты будешь бабушкой! И очень скоро!!! — П… правда? — тихо сказала Галина Эдуардовна. Опять её царапнула фраза «мы не хотели говорить», но потом до неё полностью дошёл смысл сказанного и радость буквально затопила женщину. Она облегчённо вздохнула и улыбнулась. На глазах выступили слёзы. — Мальчик. УЗИ показывает мальчика. Мама! Сын! Будет сын у меня! — Паша, Паша… Погоди, всё хорошо с Вероникой-то? Как анализы? Давления нету? А вес? — засыпала она сына вопросами. — Отлично всё. Ходит как фарфоровая, бережётся. Ест только полезную еду, спит, отдыхает, пьёт витамины, не переживай, — улыбнулся Павел. — Вот ждали результатов анализов, и УЗИ. Сегодня стало точно известно, что всё идёт хорошо. И я тебе позвонил… — Поздравляю вас, ребята! Вероничку обними, поцелуй! Хорошо-то как! Галина Эдуардовна была абсолютно счастлива. Она, конечно же, давно простила их, но ведь материнское сердце успокаивается только тогда, когда у детей всё хорошо. И сейчас, похоже, именно так оно и было… Автор: Жанна Шинелева. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Дедушка был художником, и у него было много знакомых, но хоронить его оказалось некому, кроме единственной дочери. Голос у мамы тогда был точно такой же. -Что случилось? – нервно спросила Кристина, представляя себе, что скажет Вадим, если свадьбу снова придется перенести. В первый раз пришлось перенести, потому что Кристина поехала кататься на лыжах с подругами и сломала ногу. Вадим тогда так кричал на нее – его родители уже билеты купили, насчет отпуска договорились, а она... Он же предупреждал ее: нечего ехать, если кататься толком не умеешь! Но тут вроде она не виновата. Но все равно чувствует себя виноватой. - Бабушка болеет. Только что приехали из больницы, анализы плохие. Что бабушка сдавала анализы, Кристина знала, и если бы мама начала с этого, она бы, конечно, расстроилась, а так... Так ей даже легче стало: раз никто не умер, то и свадьбу не придется переносить. Наоборот, нужно успеть, пока бабушка... Горло у Кристины перехватило, думать об этом было страшно. Сколько она себя помнила, бабушка всегда была рядом. И мама рассказывала, что, когда дедушка ушел, оставив их с бабушкой в буквальном смысле на бобах, она, не жалея себя, в три смены работала, только чтобы у мамы все было. Это потом, когда маме было семнадцать, «великий» художник снизошел до своей дочери и стал ей помогать, а все детство бабушка одна маму на себе тянула. Да и до сих пор норовит и маме, и им с Васей денег подкинуть, и как только умудряется со своей пенсии откладывать? - Я сейчас приеду. Бабушка держалась бодро, даже шутить пробовала. - Ничего, ягодка, все хорошо будет. Химию будут делать, может, и поможет. Жаль только, что волосы придется состричь, я ведь всю жизнь с этой косой, даже и не представляю себя без нее. Волосы у бабушки были шикарные – длинные, густые. Правда, в последние годы поседели. - Давай покрасим их к свадьбе? – предложила Кристина. – Будешь у меня самая красивая! Бабушка обрадовалась, но тут же полезла в кошелек за деньгами. - Ну, что ты, бабуля, не надо денег, я сама куплю! - Какие сама, у тебя свадьба на носу, будто я не знаю, как все сейчас дорого. Бери, не спорь. Кстати, у меня для тебя подарок есть, погоди, сейчас достану. Бабушка долго рылась в шкафу и шуршала пакетами, пока, наконец, не выудила небольшой розовый. - Три месяца вязала, глаза-то уже не те, – произнесла она, и Кристина почувствовала, как бабушка тревожится и ждет оценки своих трудов. В пакете лежала невесомая белоснежная накидка, немного старомодная, но все же невероятно трогательная, так что Кристина сразу решила, что наденет ее на свадьбу. - Спасибо, бабуля, она просто прекрасна! - А Рита сказала, что ты такое не наденешь, – обиженно произнесла бабушка. – Она вечно всем недовольна была – помню, сшила ей платье такое, желтенькое, с рукавами реглан, так она специально его зеленкой залила, только чтобы не носить... Голос у бабушки дрожал, и Кристина поспешила заверить ее, что мама сделала это нечаянно, она сама про это говорила. Ложь слетела с губ Кристины легко. Пока они поболтали, пока чай попили, пока волосы покрасили, уже и вечер настал. Телефон Кристина бросила в коридоре, поэтому не слышала, как он звонил. Да и не от кого было ждать звонков, что еще сегодня могло случиться? Позвонили в дверь, и Кристина побежала открывать, по дороге заметив, что на телефоне куча уведомлений. На пороге стоял брат Вася и его закадычный друг Кирилл. В руках у них была коробка, а в коробке рыжий котенок с любопытными глазами. - Мария Тихоновна, смотрите, что мы вам привезли! – закричал Кирилл. Бабушка, увидев котенка, заохала, а потом разрыдалась. Три года назад умер ее любимый кот Кузя. Рыжий с наглыми янтарными глазами, он был ее компаньоном на протяжении двенадцати лет, она сильно страдала, когда его не стала и отказывалась заводить других котов. - Кирюша, ну куда мне кота, я же умираю! – сказала она. – Куда его потом, на улицу ведь выбросите. - Обижаешь, ба, – вмешался Вася. – Во-первых, никто никого не выбросит. А, во-вторых, придется тебе теперь не умирать. - А кормить его чем? У меня и молока-то нет! - Я схожу! – вызвалась Кристина. - Я с тобой, – откликнулся Кирилл. – Есть что-то охота, купим чего-нибудь к чаю и так.... На самом деле Кристине не очень хотелось оставаться наедине с Кириллом – что-то было в его взгляде такое, от чего было неловко, а уж когда протянула ему приглашение на свою свадьбу, тот взял его и без тени улыбки сказал: - Жалко. А я все надеялся, что у меня есть шанс. Но при бабушке не хотелось пререкаться, и Ваську с собой тащить вроде глупо. Пришлось идти вдвоем. Напрасно она переживала – Кирилл в основном молчал. Только сказал, что ему очень жаль бабушку и что он надеется, что она поправится. А когда Кристина спросила, придет ли Вадим на ее свадьбу, ответил: - Конечно. И больше ничего не добавил, хотя она видела, что ему хочется еще что-то сказать. Купили торт и чебуреков, которые бабушка забраковала и сказала, что она лучше жарит. Вася хвалил цвет бабушкин волос, а Кирилл попросил Кристину примерить накидку и смотрел на нее как завороженный. Хороший получился вечер, жалко только, что мамы не было – у нее дежурство, и подмениться не с кем. Собственно, Кристина взяла телефон, чтобы маме позвонить, и увидела сообщения от Вадима. Оказалось, что она совсем забыла, что на сегодня был запланирован ужин с его родителями, и он страшно злился, что она пропала. - Я же сказала, что поехала к бабушке, – оправдывалась Кристина. – Ей диагноз поставили, и она... - Она свое уже отжила, – отрезал Вадим. – А нам нечего жизнь портить. Мама моя, знаешь, как расстроилась? Пришлось быстро собираться и ехать домой, успокаивать будущего мужа. Вася вызвался ее отвезти, а Кирилл обещал побыть с бабушкой. Дома, конечно, был скандал. Вадим говорил, что Кристина безалаберная, что она совсем не думает про свои обязанности и не умеет расставлять приоритеты. А когда увидел накидку, которую связала бабушка, сказал, что это страшная безвкусица и что она в этом на свадьбу не пойдет. Напрасно Кристина надеялась, что Вадим успокоится и все поймет – так они до самой свадьбы и ругались как кошка с собакой. А накануне свадьбы бабушку положили в больницу, и Кристина заикнулась было, что лучше все отменить, нет настроения праздновать, но Вадим тут же напомнил и про деньги, потерянные от первой свадьбы, и то, что вторая уже полностью оплачена, да и гости все приехали, а бабушка пусть лечится, все равно ей на свадьбе делать нечего. Кристина помнила, что Вадиму не понравилась накидка, да и бабушки на свадьбе не будет, так что лучше было оставить ее дома, но ведь фотографии-то потом останутся. А бабушка ее три месяца вязала, старалась, хотела ей приятное сделать. И Кристина решила, что наденет накидку, чего бы ей это ни стоило. - Дочь, ну зачем ты эту салфетку нацепила! – расстроилась мама. – Такое платье тебе красивое купили, зачем все портить-то! Я понимаю, что бабушка... Тут мама, конечно же, расплакалась, пришлось ее успокаивать и по новой красить глаза. Хорошо, что жених приехал, мама сразу отвлеклась, принялась суетиться – ничего же не готово еще, а уже выкуп! Кристина не хотела все эти дурацкие выкупы, куклу на машине и все такое, но родители Вадима настояли, а обижать их не хотелось. Ждать, пока жених доберется до неё, было волнительно, особенно учитывая, что подружки ушли проводить выкуп, поэтому Кристина бабушке решила позвонить. - Может, заедете ко мне, – неуверенно попросила бабушка. – Так хочется на вас посмотреть. - Конечно, заедем! – обрадовалась Кристина, хотя не была уверена, что Вадим разделит ее энтузиазм. – А котенок-то с кем, я все забываю спросить? - Так Кирюша его взял пока к себе, – объяснила бабушка. – Такой хороший мальчик... Кирилл сегодня вызвался их с женихом возить – нужен был кто-то непьющий, а Василий сказал, что на свадьбе сестры напьется как следует! Права, конечно, бабушка, хороший он, и почему Кристина раньше этого не рассмотрела? Так что уж теперь... Когда Вадим увидел на ней накидку, первым делом принялся требовать: - Сними это немедленно! Ужас, ну я же говорил тебе! Вокруг толпились подруги. Родственники, видеограф и фотограф. И все наблюдали эту неприятную сцену. У Кристины заалели щеки. - Прекрати, – зашептала она. – Это моя свадьба, и я хочу быть в ней. - А я хочу, чтобы моя жена меня слушалась! - Я тебе еще не жена! И его мама, и ее пытались как-то разрядить обстановку, но Кристина вдруг почувствовала, что не хочет за него замуж. Не хочет она слушать его вечные замечания, прогибаться, отодвигать свои желания подальше, только чтобы ему было хорошо... - Я хочу к бабушке. – произнесла она. – Отвезите меня к ней. - Ты с ума сошла, – зашипел Вадим. – Какая бабушка? Кристина попыталась оттолкнуть его и пройти, но Вадим схватил ее за руку, стиснув запястье так, что стало больно. - Не смей ее трогать! – послышался чей-то голос. Кристина обернулась. Это был Кирилл, который смотрел на Вадима бешеными глазами. - Вали отсюда, – огрызнулся Вадим. – Моя жена, сами разберемся! И тут вмешался Вася. Он врезал Вадиму кулаком в нос, взял Кристину за руку и сказал: - Погнали к бабушке? Все кричали, спорили, мама пыталась образумить Кристину, несостоявшаяся свекровь поливала Васю отборными ругательствами. Но Кристине было все равно – она шла за братом и думала о том, что бабушка ее ждет. Она нашла взглядом Кирилла и безмолвно позвала его за собой. И он пошел, догоняя их с Васей на украшенной шарами подъездной лестнице... Автор: Здравствуй, грусть! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Тусклый свет шел из приоткрытой двери коридора. Запах валерианы, хлорки... И тут, сквозь заглушающий металлический звук дождя, Марина услышала подвывание. Она прислушалась – нет, все тихо. А потом – опять. Марина села на кровати, сразу догадалась, что плачет девочка лет шестнадцати у противоположной стены. О ней она уже знала – осложнение после криминального аборта. Спицей сама себе проткнула. Старый способ ... Марина поднялась, села на пустую койку напротив плачущей. Девчонка куталась, только торчали худые острые коленки и волосы раскинулись по подушке. Марина сняла одеяло с пустой кровати, накинула сверху девочки – зябко. Та высунула нос, утерла его рукой совсем по-детски. Ее только сегодня прооперировали. Пять часов резали. Санитарка шепнула – абсцесс, удалили девчонке матку. – Болит? – спросила Марина вслух. Шептать не было необходимости, дождь все равно гремел. Девчонка мотала головой – нет. – Может надо чего. Пить хочешь? – Можно... Марина пошла к своей тумбочке, плеснула теплого сладкого чаю из термоса. – На. Привстань только, – помогла подняться на подушке. – Спасибо, – хлебнула три глотка. – Не плачь, чего уж теперь. Нотации прочесть хотелось. О чём думала, дурочка? Всю жизнь себе испортила! Детей лишилась. Да и самой жизни чуть не лишилась! Но не сейчас же. Марина молчала, и без того девчонке плохо: наркоз, наверное, отошёл, осознала все, что натворила. – Я не нужна никому, – вздохнула девчонка. – Как это? Близким нужна. Матери. Ты чего? – А ему не нужна. Он и не думает сейчас обо мне. – Так ты по нему что ли плачешь? Вот уж нашла печаль. Тебе сейчас о себе надо думать, о здоровье своем, чтоб восстановиться быстрее. – А мне не надо. Я, может, умереть хочу. Я не могу жить без него. Люблюуу, – лицо исказилось, изогнулись посиневшие губы, она съехала по подушке, отвернулась, опять заплакала. Дождь вторил ей, гудел за окном рывками. Марина положила ей руку на плечо, просто положила и молчала. Что сказать несмышленой девчонке? Что сейчас сказать? Что юношеские глупости – такая вот влюбленность? Что если б любил, такого б не случилось? Что трус он и козел, если знает о том, что беременна и не поддержал, допустил такое? Но разве поверит? – Расскажи, – придумала способ успокоить девчонку Марина. И та повернулась, утерла нос и начала говорить, сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое, оправдываясь перед собой и перед всем миром. Они в одну секцию ходили – лёгкая атлетика. Он из другой школы, соседнее село. Красавец, подающий надежды атлет, приезжал на мотоцикле, девчонки от него таяли. Она и мечтать не могла, что выберет он ее. А он выбрал. Этим летом на соревнование поехали вместе, поселили жить их в местной школе. Девочкам кровати поставлены – в одном кабинете, мальчикам – в другом. Она говорила и говорила, перечисляя ненужные подробности. Все случилось в пустом школьном кабинете, все случилось красиво – даже свечу зажгли. Мечта сбылась – он выбрал ее. Как не уступить, ведь он был так настойчив. – Он же сказал, что предохраняется, я помню. А потом он меня ещё целовал, так хорошо все было. Вы даже не представляете. – Где уж. А потом? – В потом ещё раз он хотел, перед отъездом уже. Но там тренер по коридору пошла, мы под парту спрятались. Смеялись так..., – девчонка улыбнулась, – Так здорово было. Но тогда не было ничего, в общем... – А дальше? – А дальше? Дальше не знаю, что случилось. Он изменился очень. У нас тренировки не совпали, так я специально на его время приехала, а он как будто не видит меня. Руку даже выдернул и посмотрел так ... А уж потом мне девчонки сказали, что с Кристинкой он Михайловой, – по ее серой щеке покатилась слеза. – О беременности знал? Она кивнула. – И чего? – У виска покрутил, и пальцем по лбу мне постучал. Дескать, думай чё говоришь. А я потом опять к нему – прямо домой приехала через пару недель. Уж точно поняла. Вот он тогда испугался, кричать начал. А я люблю его, понимаете? Мне больше никто-никто не нужен! Никтооо! – она закрыла лицо одеялом, острые плечи заходили ходуном, – А спицу я обработала спиртом, я ж не знала, что так будет, – добавила сквозь всхлипы дождя. И от этой детской ее бесхитростности повисла такая тяжесть на душе у Марины. Совсем ещё дитя. Ещё не понимает, чего натворила. Ей бы по себе плакать, а она слезы льет по несостоявшейся любви. Да какой там любви – юношеской влюбленности в холодного обормота. И история ее не нова, банальна. – Тебя звать-то как? – Света. Света Росенкова. – Росенкова? А ты не из Савельевского? Она кивнула. – А папу не Слава зовут? – Да..., – испуганно затрясла головой, – Только... Только они разошлись давно с мамой. Вы ей не говорите, ладно? Она не знает. Она думает, что я в гостях у подружки в Якимихе. Не говорите, пожалуйста! – Не знает? О Господи! Разве можно... Слава Росенков был одноклассником Марины. И жену его она помнила. Анна, маленькая остроносая девушка, училась в их же школе, на год или два младше. – Свет, надо б маме сообщить. Как же... – Нет-нет! Она меня убьет! Она ж меня из дома выгонит. Не говорите! – Не скажу, не бойся. Давай-ка спать уже. Вон какая серая. Тебе выспаться надо. – Ага, только маме не говорите. Света послушно повернулась на бок, положила ладошки под щеку, как дитя, и закрыла глаза. Марина подоткнула одеяло, и легла на свою койку. Соседки навряд ли спали, наверное, слышали их разговор. Конечно, врачи сообщат матери о том, что дочь здесь. Может уже сообщили. Но об этом Марина не стала говорить девочке. А за окном стало чуть светлее. Дождь смывал темноту ночи, уходил вместе с ней. Так жаль... Так жаль утерявшую сегодня главное свое счастье – счастье материнства. А утром – у постели девочки плачущая Анна, мать. Она сидела напротив скрюченной дочери, раскачивалась взад вперед на пружинной койке, горестно согнувшись надвое. – Зачем? Заче-ем? Маленькая ты моя-ааа... Как же та-ааак... Как же я просмотрела-ааа... Марина забралась под одеяло с головой. А дождь ронял с крыш последние капли, как будто сообщал – все главное позади, не вернёшь струны воды, впереди лишь то, что от них осталось.Эту историю Марина долго не могла забыть. Так бывает у женщин – истории из больниц помнятся. Наверное, потому что само пребывание там – стресс человеческий, и все, что связано с ним остаётся в памяти. Но лет пять, она уже совсем забыла эту историю. Работала она учителем начальных классов в городской школе. С мужем жили хорошо, младший сын учился в Волгоградском военном училище, старший – служил в армии после техникума. В родном доме, в Савельевском, бывала она не часто. Там осталась с мамой младшая сестра с семьёй. А по весне прилетела новость – Костя женится, племянник. Марина любила Костика очень. Он был чуть младше ее мальчишек, рос нежным, пытливым и открытым пареньком. В весенние каникулы сели с мужем в машину и поехали погостить в Савельевское. А заодно и узнать о свадьбе: о подарке поговорить, да о невесте разузнать. Как ни велика была радость от встречи с родными, Марина ворчала. Считала – рановато племяннику женится. Костя только в этом году закончит строительное училище, впереди – армия. Уж, не известная ли необходимость ведёт к свадьбе? Поля с озимыми ровные, как стол, высокие стволы просыпающегося от спячки леса и знакомые запахи. Здесь, дома, всегда ей было хорошо, необъяснимое волнение, радостное и печальное, подкатывало к горлу. Приехали уже к вечеру. Вот и дом, явно помолодевший, с новой верандой и каменной пристройкой. Сергей, зять с Костей стараются. Не даром – в строительном племянник учится. Разобнимались с Наташей, сестрой. Мама утерла глаза кончиком платка. Потом глаза ее повеселели, появились морщинки у губ, начала хлопотать. Неизменно сели за стол. Поговорили о том, о сем. Сергея и детей дома не было. – Строят и строят. Низ весь бетоном залили. Ох, машина неделю тут гудела. Под две горницы и террасу. Куда столько-то? – причитала мама, но было заметно, как приятно ей, что дом их с отцом разрастается. – Ох, хорошо тут у вас. Прямо, душой отдыхаю. Значит, Костик точно решил? – Марина уже наелась, тянулась к прошлогоднему земляничному варенью. Сладкое она любила очень, оттого и вес. – Так уж кафе заказали у Армена. Конечно, точно. Восьмого июля, как раз праздник , говорят. К нам уж из клуба Люся приходила, и в клубе поздравлять их будут. Концерт, праздник там. – Ну, надо же. Как раз Сашка приедет на каникулы. Жаль вот только Гену не отпустят. Не погуляет у брата, – качала головой Марина, – Самое главное! Ох! И не спрошу, – она намазывала густое варенье на кусок хлеба, – Кто невеста -то? Наша или... Я ж так и не спросила по телефону. Чё-то не ожидала от Костика. Вперёд моих-то... Растерялась. – Невеста? Так наша-а. Хорошая девушка, – отвечала мама с мягкой улыбкой, – Правда, родители -то ее развелись давно. Светочка Росенкова. Может помнишь Анну да Славку? – Мам, конечно, помнит. Она ж со Ставкой в одном классе училась. Но он на свадьбе дочери будет. Сказал, будет обязательно, приедет. Солнце пряталось за синюю дымку, голубые задумчивые тени лежали по двору, лаяли, обрадованные вечерней прохладой, собаки. А Марина оцепенела, с куска хлеба на клеёнку потекло варенье. Взгляд ее стал жёстче и углы губ напряглись. – Чего, не помнишь что ли? Ну, небольшого роста такой. Он ещё с Мишкой Киселевым в клубе на гитаре лабал. Не помнишь? Марина кивнула, собрала пальцем варенье, облизала, чтоб прийти в себя хоть чуток. – Помню, помню... Вспоминала вот. Забыла уж всех. – А девочка хорошая, – не заметив замешательства дочери, продолжала мама, – Анна-то, конечно, одна их тянет, богатства, знамо, нет. Но Света умница. Уж и нам помогает. По осени картошку с ними вон копала. Я-то уж – не помощница. И на стройке мужикам помогает. Худенькая, а хваткая такая... Ох! У Марины вспотели ладони. Она взяла второй кусок хлеба, опять лила варенье. Всегда так – волнение вызывает аппетит. Ого-го... Тогда об этой встрече в больнице она рассказала только мужу. Для него это так – очередная женская страсть. Был он не местный, рассказать никому не мог. Послушал, да и забыл. В Савельевском об этом просто не узнали. Документы из школы тогда по осени Анна забрала, и перевела дочь в училище, в районный центр. Обычно такие вести по селу разносятся, как парашютики одуванчика, но не в этом случае. Марина тоже молчала, понимала – позор для девчонки. Жаль ей тогда было сильно и мать, и девчонку, сердце рвалось. Но теперь... Костя! Любимый племянник, хороший мальчишка, благополучная семья сестры! А как мать правнуков ждать будет! Нет! Этого допускать нельзя! – Знаете, что я вам скажу, дорогие мои, – начала Марина со вздохом, взглянула в счастливые заинтересованные глаза Наташки, в глаза разомлевшей от их приезда матери ... и... , – Убей, не знаем, чего дарить. Деньги или ... Вернулся зять, пришла с занятий Лера, четырнадцатилетняя племянница, она занималась в клубе танцами. Все со своими новостями, шумные, разговорчивые. Вечерело, село притихло, все отужинали, мужчины смотрели футбол, на улице исчезали последние человеческие звуки. Марина с Наташей стояли на крыльце. – Ты, наверное, думаешь про беременность? – посмотрела на нее Наташа, – Не-ет, не беременна наша Света. Не угадала. Не потому женим. Просто училище сейчас он закончит, пусть уж вместе, и ее распределят, куда и его. А потом служить же еще. С детьми, сказали, подождут. Хотя ... это дело такое... А я подумала: даже если не состоится в них чего там на стройке -то, так вон – добро пожаловать. Достроим, так места полно будет, и нам, и им...и внукам, – Наталья улыбнулась, – Вот уж не думала я, что бабкой вперёд тебя стану. А ведь может так и будет. Не станешь! Не станешь! Не станешь, Наташенька! – кричать хотелось, просто распирало, как хотелось. Кричать на все село о несправедливости! И плакать хотелось. Марина порывисто обняла сестру и заплакала. – Чего ты, Марин? Чего? Надо же, как расчувствовалась... Погоди, и твои скоро! Она долго не могла заснуть, и всё боролась с собой и со своим желанием немедленно сейчас пойти к Анне и Светлане, постучать в дверь, потребовать, чтоб правду они открыли. И это желание было настолько сильно, что она вскочила, оделась и долго бродила по ночной улице. Даже дошла до дома Росенковых, постояла на улице. Ночь стояла тихая, вся в ярких проколах звёзд. Заснула Марина лишь под утро, совершенно измученная, но всё в том же состоянии ожидания разговора. А проснулась уже часов в 9:00, пошепталась с мужем. Напомнила ему историю. Он хлопал глазами, удивлённо поднимал брови. – Да уж. Поворот. Невестушки пошли... Не умываясь и не завтракая, помчалась Марина к Росенковым. Нет, так нельзя. Родня должна знать правду о невесте! Но сказать эту правду должны они сами – Света и ее мать. В дверь стукнула, послышались приглушённые шаги, зашуршала материя, дверь открыла Анна. Как будто ждала, шагнула назад, приглашая в дом. Марина была выше ее на голову. – Заходите. Здравствуйте, – пригласила хозяйка. – Поговорить бы... – Конечно, знала, что придёте. Одна я. Чаю? – Можно. Не завтракая помчалась я. Дело такое, знаете ли..., – Марина грузно приземлилась на табурет. Анна кивнула. Не похожа она сейчас была на мать, радостно выдающую дочь за любимого. Она накрывала чай. Кухня уютная, хоть и обставлена разнокалиберной мебелью. Марина как-то неловко стало от того, что пришла, что лезет, что принесла она в этот мирный ход дела такой вот некрасивый расклад. Но решила не уступать, говорить прямо. – Ань, не буду ходить далеко да около. Костика люблю, как своего. Наташка внуков ждёт, мать – правнуков. А у Светы Вашей удалена матка. Помню я... Анна кивнула, слушала, продолжала разливать чай. – Надо, чтоб знали они все. Знали наперед, понимаете? Хуже, если потом узнается. Столько горя будет. Анна подвинула чашку, зефир и оладьи. – Оладьи только что напекла, горячие. Кушайте. – Спасибо, – Мария взяла оладушек, сунула в рот, потом второй – опять заедала нервы. – Вот и я ей говорю. Надо честным быть перед всеми. А она... – Что она? – Говорит – Костя запретил. – Что? – поперхнулась закашлялась Марина, – Кх, кх... Он, что, знает? – Да, Костя знает. Я ведь и с ним говорила. Ну, по-матерински так. Зачем, говорю, обрекаешь себя на бездетность? А он ... , – она махнула рукой, – Да чего он, чего они, глупые ещё совсем. – Значит, знает, – Марина задумалась, и опять взялась за оладьи. – Знает. Влюбчивые они оба. Вцепились друг в дружку – не разорвать. Светка ж от того и пострадала. Уж как влюбиться... Ох... А Костя ещё и жалеет ее теперь. Я уж и не знаю, что с ней будет, если Костю вы отговорите. Умом понимаю, что надо бы, а сердцем материнским ..., – она закрыла лицо ладонью, полились слезы, – Не уберега я ее! – утиралась линялым передником. – Да, не плачьте. Разве слезами поможешь горю? Только и нас поймите. Не наша это беда. А станет нашей. Так зачем же нам беду эту к себе притягивать? Думаете, мне Вашу Свету не жалко? Жалко. Я тогда в больнице уревелась, и ведь никому ни слова... Но племянника мне жальче! И мать свою, и сестру! В общем, – она поднялась из-за стола, – За завтрак спасибо, но уж не обессудьте, с Костей говорить буду, отговаривать. А Вы, Анна, помогите тоже – дочку настройте. Не отдадим парня! Здоровый, красивый, деловой, каких поискать. Не отдадим! Уж простите..., – развела руками. Шла, нервно сжимая кулаки. А через порог дома переступила, улыбнулась натянуто. Никто и не знает здесь, что она мечтает расстроить запланированную свадьбу. Костя должен был приехать сегодня вместе со Светой из училища. Приехал, посмотрел на тетку с испугом, но, поняв, что в доме ничего не изменилось, смягчился. Он похорошел, ещё больше вытянулся, карие глаза, чуб – парень – девкам загляденье. Оттого ещё больнее. Света тогда в больнице и не поняла – что за односельчанка перед ней. Но Анна тоже видела ее. Поэтому сейчас Костя знал, что тетка его Марина в курсе их тайны, оттого и боялся. Вечером уединились во дворе, сели на скамью. – Тёть Марин, спасибо, что не проболталась матери. – Ты это называешь – проболталась? Костя! Я обязательно проболтаюсь, обязательно! Но сначала хочу поговорить с тобой. Ты думаешь, что делаешь? Ты понимаешь – чего ты себя лишаешь? И не только себя: мать, отца, бабушку, нас, в конце концов! Мать вон уже о внуках говорит. Неужели девчонок хороших, нормальных мало? Костя! – А если я люблю только ее? – Глупости! Глупости это, Костя! Ты пожалеешь потом. Оглядись! Оглядись сколько людей ты сделаешь несчастными. – А ее – счастливой, – он наклонился вперёд, опёрся локтями в колени, смотрел в землю. – Ее... Ну, да-а, конечно. А то, что сама она виновата, что лишила себя материнства, что ее это глупость и вина, не важно? Ее вина, ей и расхлёбывать! Грехи такие, они, знаешь ли, наказания требуют. А ты... Ты ее награждаешь, спасаешь, а мать...мать свою... И себя. Неуж тебе отцом быть не захочется, Кость? Парни начнут детьми обзаводится, мальчиков, девочек, похожих на себя, за руку водить. А у тебя этого не будет ни-ког-да. Никогда, понимаешь? – и Марина заплакала, завела себя эмоционально. Костя обнял ее, положил свою голову ей на плечо. – Тёть Марин, ты только нашим не говори пока, ладно? Я потом сам... – Когда потом-то, Кость? – сквозь слезы сопела Марина. – Потом. Когда поженимся. – Дурачек ты, Костя! Ох, дурачек! Ведь бабка не простит меня: знала и не сказала. – Я в любом случае женюсь, а они только нервничать больше будут. Ты ж этого не хочешь? Марина мотала головой. Она уж и сама не понимала, чего хочет. Осталась последняя надежда – поговорить со Светланой. И на следующее утро разговор этот состоялся. Говорили на заднем крыльце дома Светланы. Она стояла у перил, смотрела куда-то в сад, в одну точку, отвечала односложно, а Марина распылилась: говорила много, уверенно, с доводами и примерами. – За свои грехи уметь отвечать надо, а не сваливать их на другие плечи, Света! Костя – парень жалливый. Он тебя пожалел, а ты ему взамен – жизнь испортишь. – Как же можно жизнь испортить, когда любишь? – Помнится, ты и того любила, Свет. Уж прости. Так любила, что выла тогда. Однако прошло. И тут пройдет. А Косте мы счастья хотим, семьи нормальной, детей. Я и тебе желаю счастья, но ... Костю оставь в покое, пожалуйста. Если любишь, оставь... Именно, если любишь по-настоящему, должна оставить. – Да, – она обернулась, – Наверное, Вы правы. Гримаса потаённой боли передернула ее лицо. А вообще, она была хороша. Совсем не такая, какой была пять лет назад там, в больничной палате. Волосы темные, прямые, глаза огромные, как блюдца, стройная, высокая. И у Марины защемило сердце – какая б была невеста, если б не одно но... Какая девушка, женщина, мать семейства. Она встала со скамьи, поправила юбку. – Конечно, права. Тут уж... Каждому – свое. Марина попрощалась и ушла. В этот день они с мужем уезжали, сестре и матери она так ничего и не сказала. Костя смотрел на нее глазами, полными надежды. Не сказала... А потом утирала слезы в дороге. Муж ворчал, ругал ее, а она всё никак не могла успокоиться. – Не твое это дело, понимаешь? Зачем суешься? – Как не мое-то, Жень! Они ж не знают... А через неделю в школу позвонила ей сестра: Света в больнице, отравление лекарствами. Вроде как, отравиться хотела. Но самое страшное позади – Костя с ней рядом, "живёт" в больнице. Наташа так толком причину того, отчего будущая сноха отравилась и не поняла. Не то случайно, не то... – Костя ничего не говорит мне. Думаю, поссорились они, вот и ... Господи, что за время, Марин! И опять Марина ничего сестре не сказала. Да и говорила она из учительской – кругом коллеги. Но после работы в больницу, где лежала Светлана, направилась. Зачем – и сама не понимала. Странная она, эта Света. Эмоциональная, проблемная, видимо, девочка. Надо осторожней с ней. И опять лупил дождь. Он стоял стеной, пришлось пережидать на остановке – зонт бы не спас. А в дверях больницы, когда стряхивала зонт, наткнулась на племянника. – О! Ты куда? – спросил напряженно, даже не здороваясь. – Здравствуй, Кость. Да вот... Мама сегодня позвонила, рассказала про Свету, навестить вот иду, – пробормотала Марина. – Не надо! – встал перед ней. – Так ведь я чисто по-родственному. Чего ты? Не собиралась я... – Не надо! Ей сейчас видеть тебя не надо, тёть Марин. – Кость, так она из-за меня это? – А то ты не догадалась? И такое на Марину зло нашло. Усталая после работы ехала она через весь город под дождем, а он встал стеной, да ещё и разговаривает грубо. Она оттолкнула племянника, сделала пару шагов, но он обогнул ее, и опять встал столбом. – Кость, ведь двину! Знаешь же – могу! – замахнулась зонтом. – Давай, – кивнул он, – Все равно не пущу. – Молодой человек, а выйти можно? – сзади него стояли люди, он посторонился, и Марина шагнула в больничный холл. – Ну, тёть Марин, чего ты, как осел! – ухватил он ее за руку. – Господи, Кость! Что ж она у тебя такая странная -то, а? Ты специально что ли такую выискивал? – Марина выкрикнула, вырывая руку, откатываясь от него, получилось громко, на них оглянулись. Костя смотрел на нее и молчал. Она притихла тоже, застегивала и никак не могла застегнуть зонт. Что-то слишком она разбушевалась, на нее не похоже. – Ты зачем пришла-то? – спросил он уже мирно, отобрал у нее зонт, застегнул. – Да и сама не знаю. Наташка как позвонила, ноги сами на остановку повели. – Если опять наезжать на нее не будешь, пошли. Только имей в виду, я рядом буду. И свадьба у нас будет, даже если весь мир перевернется. Ты не можешь ничего изменить. Марина кивнула. Они накинули халаты, прошли по больничному коридору. В палату их не пустили, велели ждать, когда Света выйдет. Она пришла, увидела их обоих, замедлила шаг. Потом села на кушетку, бессильно сложила руки на коленях, опустила голову. Бледная и молчаливая. Костя упал рядом, взял ее за руку. Марина возвышалась над ними. И что тут скажешь, Господи! Прямо Ромео и Джульетта! – Господи, Светка, ну, что ж мы с тобой все в больничных коридорах -то встречаемся? И все время – в дождь. Вон пелена опять. Просто напасть какая-то. Опять вон бледная, как лунь. Не берешь ты себя совсем! – Мы..., – она подняла на нее глаза, – Мы, наверное, не расстанемся. Не вышло у меня ничего. – Да-а, вечно ты... Не умеешь, так и не начинай. – Тёть Марин, – сдвинул брови Костя. – А чего я сказала? Да ничего... , – она подняла брови, развела руки, – Ладно, делайте что хотите. Хотите жениться – женитесь. А матери и бабушке уж сами объявляйте, дело это не мое. Вот, тут фрукты, держи, – она сунула Светлане пакет, развернулась и пошла, сдерживая ком в горле. – Тёть Марин, – крикнул Костя, – Спасибо! Она кивнула и пошла быстрее. Под дождь, под дождь... Там не видны будут слезы. Свадьба была веселой. Но как и положено родне – слезы лили. И обе матери, и бабушки, и тетка. – Эх, какая у меня дочь! Эх! Красавицу вам отдаю! – хвастал отец невесты, одноклассник Слава Росенков. Он ничего не знал о проблемах дочери. А возле клуба праздник – День семьи, любви и верности. Аист на плакате нес в клюве младенца. Центральными были жених и невеста, а ещё семьи многодетные. И казалось Марине, что Светлана, при каждом упоминании о потомках, втягивает голову в плечи. Она ль должна быть центральной на этом празднике здоровой плодородной семьи? И было Марине по-человечески жаль ее. А через два года случилось так, что назначили ее в комиссию по делам несовершеннолетних. И на выезды они ездили, и в реабилитационном центре местном приходилось бывать. Познакомилась с сотрудниками, подружились даже. Насмотрелись всякого. Черные стены, посуда со слизью, тряпье. Ударял в нос нежилой запах жилья: мертвый, гнилостный, перегарный, тяжелый как копоть, валящий с ног. Из таких мест детей они забирали. Тогда Марина ночами спать не могла. Она со свойственным ей эмоциональным многодушевным страдающим нутром после таких выездов, всё думала и думала о судьбе деток. А весной, в погожий солнечный выходной, поехали они с мужем к Косте со Светой. Жили они тут же, в городе, недалеко, работали на стройке оба. Она с документами какими-то, а Костя уже бригадиром. Он отслужил в армии, а Света доучилась. Ждали они и своего жилья от строительной организации. – Чего мы приехали-то ... Я опять, наверное, не в свое дело суюсь. Ребят, там такая девочка без родителей осталась, хорошая очень ... Светлана и Костя переглянулись и кивнули одновременно. Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

- А с каких пор тебе не нравиться, как я готовлю? – возмущенно поинтересовалась Антонина Сергеевна. - Нравится мне, - скривился Николай Андреевич, - но надоело за сорок лет! Одно и то же! Ты бы хоть книгу какую кулинарную открыла! - Я тебе сейчас так открою, что ты букварю радоваться будешь! А не с того ты нос от моей готовки воротишь, что Галкиной попробовал? - Ну, так, пробу снял! – расплылся в улыбке Николай Андреевич. – Должен же я знать, чем она сына моего с внуками кормит! - Узнал? Понравилось? А мне теперь с невесткой ругаться? – накинулась Антонина Сергеевна на мужа. – Спокойно же жили! Нет, надо было тебе ее кастрюли подчистить! - Я должен был испробовать альтернативную готовку! – ввернул умное слово Николай Андреевич. – А то всю жизнь, только то, что ты готовишь! А вдруг там амброзия с нектаром? - Кто там? – нахмурилась Антонина Сергеевна. - Темнота ты! Ни слов, ни кулинарии не знаешь! Потому, наверное, меня к своим сестрам на праздники не берешь, чтобы я там нормально не подхарчился! И к приятелям не пускаешь, чтобы меня там не прикормили! В столовку я сам не пойду, не враг своему желудку! А невесткина стряпня, считай, законное окно в мир высокой кухни! - Я тебе сейчас такую высокую кухню устрою! Загоню на чердак, да как посажу на хлеб да воду! – пригрозила Антонина Сергеевна. – Ты у меня тогда овсянке на воде без соли и сахара рад будешь! - Чего это ты мне угрожаешь? И кому? Мужу родному! Совесть бы поимела! – обиделся Николай Андреевич. – А я вот как возьму, да как с тобой разведусь! Да как перейду на сторону сына! Будешь знать! А я еще по всей деревне расскажу, что ушел от тебя, что ты меня кормишь плохо! - Ой, уйдет он! – воскликнула Антонина Сергеевна. – Так тебя там и ждут! Особенно Галка тебя ждет, не дождется! Она ж ко мне пришла, чтобы я тебя к ее холодильнику не подпускала! Не те у них доходы, чтобы еще и тебя, прог.ло.та, выкармливать! Так что, сиди и не чирикай! - А вот буду чирикать! – уверенно заявил Николай Андреевич. – Она к тебе пришла, потому что я ей ущерб материальный принес! А если я к сыну перейду, то я Галке буду зарплату отдавать, а не тебе! А уж с моей зарплаты она меня прокормит! Угроза была серьезная, а характер своего мужа Антонина Сергеевна знала хорошо. Если уж разойдется, то сделает, как сказал. Потом, возможно, сожалеть будет, но от своего решения не отступится. И вопрос надо было решать с другого края. - Значит, так! – строго сказала Антонина Сергеевна. – Бери карточку и езжай в город! Купи там ту кулинарную книгу, по которой мне для тебя готовить! Но имей в виду, ты мне помогать будешь! - Вот с этого бы ты и начала! – обрадовался Николай Андреевич. И его сдуло в три минуты. Шутка ли! Карточку дали, в город отправили! Там же можно на вокзале в кафешку зайти на предмет перекуса! - Галка! – крикнула Антонина Сергеевна на сынову половину дома. – Пошли, доругиваться будем, а потом мириться! - А сразу помириться нельзя? – спросила Галя, выйдя на общую кухню. - Закон жанра требует, - развела руками Антонина Сергеевна. - Ну, раз надо, - Галя пожала плечами. – Начинайте! - Что ж ты моего мужика прикармливаешь? Совести у тебя нет! Сначала сыночка любимого и единственного от материнского сердца оторвала, а теперь еще и мужа решила свести! – заголосила Антонина Сергеевна. Она могла позволить себе громкие высказывания, потому что дома никого не было, а законы жанра, как говорилось выше, требовали. Галя включилась, будто заранее готовилась: - Да на кой он мне сдался! Мне бы своего мужа да деток прокормить! А тут явился, гость нежданный, в холодильнике так пошуровал, что потом пришлось в магазин бежать! А деньги-то я не печатаю! Вы бы мужа своего кормили бы лучше, чтобы он нас не объедал! А то ж я как наготовлю, а он, тут как тут! И с ложкой со своей, да с вилкой! И как пробу снимет, что полкастрюли, как корова яз.ыком слизала! А муж мой любимый с работы придет, чем мне его кормить? Любовью? Так уж накормила! Деток двое! И тоже ж есть хотят, с го.лоду стол грызут, ложками барабанят! Поймала бы за руку этого дегустатора, я б ему ..., чтобы с горшка месяц не слезал. Антонина Сергеевна улыбнулась. Любила она с невесткой поскандалить. Интересно, образно, но без злобы. Прямо, песня на два голоса ко всеобщему удовольствию. - Галочка, - Антонина Сергеевна ласково улыбаясь, похлопала по соседнему стулу, - надо моего деятеля проучить! - Ваш муж, вам и решать, - ответила Галя. – Мне-то он свекор! А если Степа узнает, что его папу обижаю? Мне с какой стороны в доме проблемы? - Ты ж у нас в деревне вся медицина! Знаешь, как с человечком можно обойтись, чтобы он свет белый невзлюбил! А я со своей стороны буду тебе очень благодарна! - Я могу, - кивнула Галя. – Я еще и не такое могу! Но вы ж его отправили за кулинарной книгой! - И что? Буду я еще ему выготавливаться! Но мне надо, чтобы его от твоей готовки отвернуло! Ты ж сама жаловаться пришла! А я, считай, помощь тебе предлагаю: прикрытие для праведной мести! Считай, индульгенцию выписала! Но только учти, сильно мне моего деда не повреди! Он хоть тот еще юморист, а все равно мой! Родной! - Ладно, - согласилась Галя. – Контрразведка работает! Но, когда он, так сказать, недовольным станет, вы ж меня поддержите! - И поддержу, и отблагодарю! – пообещала Антонина Сергеевна. Что такое молодая семья? Это много любви, много нежности и ласки, и очень мало денег! Это в городе, кого молодого не спроси, все сплошь бизнесмены да предприниматели! А Степа с Галей были простыми деревенскими жителями. Он выучился на механика и занимался колхозными тракторами и комбайнами, а Галя заведовала фельдшерским пунктом, хоть и была медсестрой. И, если Степа вернулся в родную деревню, то Галю распределили, куда Макар телят не гонял. Но это и стало их судьбой, потому как на ниве мелкой травмы они и познакомились. А Степа, как увидел Галю в белом халатике, так сразу замуж позвал. - Ходить буду каждый день, пока не согласишься! А если на кого другого посмотришь, так ему уже даже твоя помощь не понадобится! Год он за ней ухаживал, пока Галя не сдалась. Хотя, как сдалась? Влюбилась! Не могла не влюбиться! Хороший был Степа! Добрый, отзывчивый, трудолюбивый, честный! Потому-то денег особых и не имел. Свадьбу сыграли, как полагается, широкую и громкую. Правда, родня Галины четыре дня добиралась. Но, для такого случая можно было и покиснуть в общем вагоне. А жить молодые стали в доме родителей Степы. Но тут сразу встал вопрос: - Как жить будем? – поинтересовалась новоиспеченная свекровь. – Одним хозяйством или каждый сам? - А чего тут думать? – вмешался свекор. – Они молодые, пусть живут отдельно! - И куда нам пойти? – спросил Степа у отца. - Чего ходить? – усмехнулся Николай Андреевич. – Этот дом, когда строился, на две семьи рассчитан был! А когда одна осталась, две перегородки всего и снесли! Так их вернуть – пара пустяков! Кухня общая. А санузел в пристрое дальше! Отлично выйдет, что две семьи! Крыша одна, а все равно каждый сам по себе! Зажили, как решили. Но пришлось, конечно, по горячим следам быт организовывать. Галя до этого в общежитии от колхоза жила, поэтому большого скарба не имела. А свекровь не сильно-то расщедрилась своими богатствами делиться. - Невестка должна с приданым приходить, а не свекровкины сбережения дербанить! Взяли в кредит холодильник, микроволновку, да посуды до кучи. Ну, и потом иногда докупали по необходимости. А вообще, зажили. Без мелких неурядиц и стычек на общей кухне не обходилось. Но, как говориться, иногда спустить парок полезно для тонуса. Так отношения были, когда потеплее, когда попрохладнее, но до большого конфликта ни разу не доходило. Он, конфликт, в смысле, ждал впереди. А подкрался, когда деткам Гали и Степы исполнилось четыре года и девять лет. Приготовила Галя, значит, ужин на семью, а тут срочный вызов в соседнюю деревню. Ну, Галя записку чиркнула, кашу гречневую в одеяло закутала, чтобы Степа горячего поел, да детей накормил, и полетела. А когда вернулась, Степа ее с претензией встретил: - Ты совесть имеешь? Работа работой, а о семье забывать-то нельзя! Я с работы пришел, детей из сада и школы забрал, а нам и поужинать нечем! - Как нечем? – удивилась Галя. – Я ж готовила! - Я не знаю, что ты там готовила, а мы в холодильник полезли, думали бутербродов наделать, а и там шаром покати! Ни колбасы, ни сыра, ни масла! Галя, ты бы хозяйству внимание уделила! А вот это уже было подозрительно! Гале неделю назад зарплату перечислили, так она в райцентр ездила, чтобы холодильник забить. И забила! Дорого забила! Да, за неделю подъели, но уж сухой колбасы, да сыра с маслом, там еще было достаточно! На три дня, так точно! На кого было думать? Посторонние бы так не пришли, чтобы перекусить, пока хозяева в отлучке. Свекровь для себя и мужа сама готовит. А к Галиному холодильнику, да к ее кастрюлькам, вообще не подходит! Даже если на плите сбегает, она ни огонь меньше сделает, ни крышку приоткроет, а кричит на весь дом, что у Гали все убегает! Сам Степа до скандала на ровном месте не стал бы опускаться. В смысле, что сам все оприходовал, а потом претензией душу кривит. И остается один подозреваемый! Свекор! А потому что больше вообще некому! На первый раз Галя смолчала. На второй напряглась, на третий разозлилась. Да не для того она покупает продукты в райцентре, мотаясь туда-сюда, чтобы свекра выкармливать! Да и у плиты стоит, всякое интересное готовя, чтобы мужа и детей побаловать, совсем не для того, что свекор потом вызывал недовольство свекрови, воротя нос от ее обедов и ужинов. На предъявленные обвинения Николай Андреевич отреагировал громогласно, уверяя, что поклеп это и провокация! А он ни сном, ни духом, и вообще, на кой ему это все сдалось! - Где ваши доказательства? – вопрошал он. – А нет у вас доказательств! А если и так, тебе что, жалко, что ли? Не для чужого человека, а для свекра родного! - Так вы бы хоть что-то в тот холодильник положили, чтобы из него так бессовестно таскать! – ответила Галя. - Не пойман, не вор! – ответил Николай Андреевич. – А жадничать – плохо! Гале ничего не оставалось, как пойти к свекрови. - Мы, знаете ли, в деньгах не купаемся! А если я стараюсь покупать для мужа и детей что-то деликатесное, так это я для них покупаю, а не для мужа вашего! Антонина Сергеевна вызверилась на тему, нечего для родственника жалеть! - А если тебе жалко, так ты и скажи! - Да, мне жалко! – честно ответила Галя. – Я работаю, Степа работает! Детей у нас двое! Внуки ваши! А муж ваш, так выходит, объедает их за здорово живешь! И что, это нормально? Разошлись с обидой друг на друга. А потом свекор свекрови претензию предъявил, что готовит она плохо! Вот бы у невестки поучилась, а то есть невозможно! И отважилась Антонина Сергеевна на крайние меры, чтобы мужа приструнить. Но приструнить было мало. Надо было отселять молодых, потому что коз..лик, раз в огород пошел, его уже оттуда не выгнать! А если выгонишь, так он другую тропку протопчет. Но, пока на повестке была месть! *** Если бы Галя не стала медсестрой, ей нужно было идти в военные командиры! В уме и стратегии ей способностей было не занимать. А как медику, могла она сотворить такое, что ни одному организму бы не понравилось. Но не с бухты же барахты устраивать показательную по..рку? Нарисовала она на холодильнике пентаграмму и во всеуслышание объявила: - Налагаю заклятье! Кто из холодильника подкормится без моего на то разрешения, того ждет участь страшная! А дозволяю я только мужу своему и детям родненьким! Пару свечей спалила, потом пучок полыни, а в довершении, для пущего эффекта, пять минут половником в медный таз колотила. Николай Андреевич перекрестился, сплюнул через левое плечо, заколол булавку под майку, а штаны вывернул наизнанку. И вот в таком виде, отведя чужую магию и сглаз, взялся за ручку холодильника невестки и сына. Порубал буженины, закусил помидорками черри, шарик моцареллы в рот вкинул. Зажмурился от удовольствия, что тот кот на солнышке, да и отправился по своим делам. - И ничего со мной не будет! – самодовольно произнес он. - Ага, конечно! – Галя проводила его недобрым взглядом. Она убрала из холодильника «заряженные» продукты и проговорила зло: - Да покарает тебя богиня Фармакология! А свекор вытащил джек-пот! Рвотное, слабительное и еще один препаратик, который вызывает учащенное сердцебиение. Ну и пошла следом, чтобы свекру помочь, если его жизни начнет что-то угрожать. Свекровь вдовой делать не хотелось… Когда Николая Андреевича начало полоскать со всех сторон, он только калитку переступил, чтобы прогуляться перед сном. Это нужно было видеть! Хотя зрелище было еще то! А Галя, когда увидела, что свекру уже, по большому счету, ничего не угрожает, сказала: - Что, душа не принимает завороженных продуктов? А, между прочим, я предупреждала! В бане Николай Андреевич парился один. И вещи свои отстирывал сам. И все время поминал чью-то маму, бабушку и прабабушку. И что невестка у него из того же семени! И не дай Бог… Ну и так далее. Свекровь свое слово сдержала. Неизвестно откуда, но она достала два миллиона и выдала Гале, чтобы они с мужем и детьми могли начать строительство своего дома. - И желательно в другой деревне! – намекнула свекровь. – А денег я еще дам, когда у меня срок по вкладу выйдет! И хорошо, что все хорошо закончилось! Свекровь к семье сына в гости ездила, а свекор зарекся. - Я лучше землю есть буду, чем хоть что-то из ее рук! Ведьма она! Как есть, ведьма! Автор: Захаренко Виталий. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇