Виктор Беляев

Минус тридцать девять. Тайга в восьмидесяти километрах от последнего жилья. Егерь возвращался с обхода, когда услышал плач ребенка. В тайге, где только волки и вороны, где ближайшая деревня в двух днях пути, где радио не ловит и дороги нет, плакал младенец. Он остановился. Прислушался. Плач шел со стороны старого зимовья, которое заброшено лет двадцать. Никто туда не ходит. Нет смысла. Избушка полуразваленная. Крыша протекает. Печь разбита. Но плач был оттуда. Тонкий, надрывный, отчаянный. Егерь подошел к зимовью. Дверь была прикрыта еловыми ветками. Внутри пахло дымом и молоком. В углу, завернутая в телогрейку, сидела женщина. Лет двадцати пяти. Не больше. Лицо обветренное, губы потрескались от холода. На руках младенец в тряпье. Плакал не переставая. Она посмотрела на егеря. Глаза пустые. Как у тех, кто уже не надеется. Не попросила о помощи. Не заговорила. Просто смотрела. И в этом взгляде было все. Страх. Отчаяние. Немой вопрос. Убьешь или пощадишь. Егерь молча снял рюкзак. Достал

Меня зовут Да́нил. Мне сорок лет. Я живу в посёлке «Эко-До́лье». Это новый район. Рядом стояло старое село́. Там была бо́йня. Раньше отходы везли́ в лесную глушь, и зверь был сыт. Но бо́йню закрыли. Денег нет. Людей нет. Старое село́ пустует. А в нашем «До́лье» строят коттеджи. Мы не знали, что лес уже пришёл за нами. Был жаркий полдень. Солнце жгло кожу. Я стоял у окна и пил чёрный кофе. Вдруг на улице стало тихо. Птицы смолкли. Псы забились в конуры́. По ровной серой дороге шёл он. Громадный бурый медведь. Шерсть грязная, висит кло́чьями. Он не бежал. Он шёл в развалку. Его лапы тяжко шлёпали по асфальту. У дома соседа гуляла дочка. Маленькая Вера. Ей всего пять лет. Мать ушла в дом. Вера увидела зверя. В её руках был белый батон. Она не знала страха. Девочка сделала шаг вперёд. — Мишка! — звонко крикнула она. Моё сердце сжалось. Я выронил кружку. Горький кофе залил пол. Я хотел крикнуть, но горло словно забило комом. Вера протянула кусок хлеба. Медведь замер. Его чёрный нос дёрнулся

Служба в армии подходила у Егора к концу, он уже предвкушал свой дембель, как вдруг попал на больничную койку, сразу провели операцию по удалению аппендицита. - Это ж надо мне загреметь сюда перед самым дембелем, - сокрушался Егор. - Наоборот, это даже к лучшему, - говорил ему сосед по палате, - а представляешь, где-нибудь по дороге, в поезде, например, прихватило бы, так что все к лучшему. Тебя долго здесь не продержат. Сразу же после операции открыв глаза, Егор увидел в палате молоденькую медсестру, красивую девушку невысокого роста с голубыми глазами, радостно смотревшими на этот мир. Подойдя к нему, спросила: - Ну как вы? Сейчас укол сделаем и вот таблетки… - Отлично, - пытался не показать вида, что его что-то беспокоит, - а как ваше имя, я же должен как-то обращаться к вам. - Дина, - ответила медсестра, сделал укол и улыбнувшись, вышла. - Словно солнышко к нам в палату вошло, - проговорил сосед Егора, - медсестричка наша очень добрая. Егор влюбился с первого взгляда, и пока проход

1943 год. Иван очнулся хмурым днём. Днем, наполненным сквозняками, лихорадочными вздохами со всех сторон. Его тело было чужое, непослушное, будто не его вовсе. Руки и ноги шевелились с трудом. Малейшее движение вызывало волну боли. Он видел полутёмный потолок, тени на побелке и много кроватей с ранеными. Он попробовал что-то сказать, но вырвался только стон. – Кажется, Иван пришел в себя, - крикнул кто-то. Явился худой врач с уставшим лицом и женщина в белом халате. — Ожил, товарищ солдат? — спросил доктор, - сейчас мы тебя осмотрим. Как зовут? Как себя чувствуешь? Иван долго подбирал слова — язык казался чужим. — Где я…? — Тихо, не спеши, — сказал врач. — Ты в госпитале. Три дня назад привезли тебя солдатики. Имя они сказали: Иван. Больше ничего. Документов никаких. Ну лежи. Может, ещё вспомнишь. Главное — живой. И это чудо. С такой кровопотерей выжить не каждому удается. Повезло, -доктор провел осмотр. Встал. Женщина принесла кружку с теплым чаем. — Попей. Мария я. Санитарка

Александр Комаровский на фото полк во время обстрела В сарае пахло прелью. На утрамбованной сырой земле лежал человек в военной форме западного образца без знаков различия. Руки узника, связаны за спиной.     Этого человека звали Карим. Ему было двадцать три года от роду и когда-то он был сержантом Советской Армии и звали его тогда Фёдор Евсеев.     В сознании узника не укладывалось, как, а главное за что, он попал в немилость к Сармату, командиру отряда Моджахедов, которому преданно, как собака служил уже довольно продолжительное время, выполняя любой приказ хозяина и не забывая при этом получать из его рук щедрое вознаграждение.     Что же заставило Сармата так резко изменить отношение к нему? Каковы его дальнейшие планы в отношении пленника? Ответа на эти вопросы пока не было. Люди из его диверсионной группы, ещё вчера ловившие как говориться «на лету» каждое его слово, сегодня охраняли сарай , в котором томился их бывший начальник и не вступали с ним ни в какие разговоры. Попытка п

Зверь умирал. Он чувствовал такой близкий запах смерти. Он знал его очень хорошо, ведь сам он не раз приносил смерть другим. А теперь она шла за ним, неслышно шагая по опавшей осенней листве и сухим сосновым шишкам. Волк тяжело вздохнул. Он больше не мог, не хотел биться со смертью. Страшная схватка с невидимым врагом истощила его силы, а сухая, даже жаркая не по-осеннему погода лишила его самого главного — воды. Зверь умирал от жажды, находясь в нескольких метрах от ручья, к которому он и направлялся, когда враг схватил его за горло. Волк лежал, закрыв глаза, и ждал, когда смерть заберёт его последний вздох. Вот он, запах смерти, совсем рядом. И с ним — другой, совсем живой и смутно знакомый. Волк шевельнул ноздрями. Он вспомнил этот запах. Так пахнет собака — тоже враг, но живой, из плоти и крови, которому можно дать честный отпор. Но дать отпор он не мог. Волк не мог даже открыть глаза и закрыть пасть — язык давно выпал и почти засох.  Сквозь меркнущее сознание до волка дошло пони