Жуткие истории от Совы.

Даша шла из школы, прижимая к груди тяжёлый дерматиновый портфель. Пыльная дорога, по которой она ходила сотни раз, сегодня казалась бесконечной. Пахло нагретой лебедой, скошенной травой и тем особенным духом советской деревни, где за каждым забором слышался стрёкот кузнечиков и далёкий лай собак. На ней было простое коричневое платье и мятый фартук — школьная форма, которая к концу дня всегда казалась тесной. Сзади послышался нарастающий рокот. Старый трактор «Беларус», обдавая дорогу сизым дымом и запахом солярки, медленно поравнялся с ней. За рулём сидел дядя Коля — мужик справный, в замасленной кепке и выцветшей на солнце рубахе. — Привет, Дашутка! — перекрикивая шум мотора, крикнул он, притормаживая. — Чего пешком пыль глотаешь? Прыгай в кабину, подброшу до дома! Дарья замялась, поправляя выбившуюся из косы прядь. В голове ещё крутились злые слова одноклассников и нелепый план Стёпки. — Да я дойду, дядь Коль, тут немного осталось... — Да брось ты ломаться! — Тракторист широко улыб

Захар загнал машину во двор кордона, когда из-под капота уже валил едкий пар. Радиатор был пробит, а лобовое стекло превратилось в белую крошку, удерживаемую только чудом. Старик буквально вывалился из салона на сырую землю. Нога, замазанная смолой, онемела и стала чужой, как бревно. На крыльцо, потирая заспанные лица, вышли двое. На одном была грязная тельняшка, на другом — форменная куртка егеря, наброшенная на голые плечи. От обоих за версту несло спиртом и куревом. В руках у того, что помоложе, двустволка. — Ты чью тачку пригнал, дед? — егерь сплюнул под ноги, щурясь от света фар. — И чего ты в кровище весь, как мясник? Захар попытался встать, но рухнул на колено, кусая губы. — Внучка... Катя там... Болеет сильно. Помощь нужна, мужики. В лесу зверь... чёрный, с цифрами на боку. Троих задрал. Егеря переглянулись. Тот, что постарше, которого звали Михалычем, коротко хохотнул, обнажив жёлтые зубы. — С цифрами? Ты, старый, видать, грибов, сморчков переел. Или лихорадка в голову ударила

Солнце медленно вязло в пыльной мареве над деревней, заливая сени густым, как липовый мёд, светом. Дарья стояла у притолоки, боясь лишний раз вздохнуть. Сердце её билось тонко и часто, словно пойманная в силки птица. Ей едва исполнилось шестнадцать — время, когда кожа светится изнутри, а в глазах ещё живёт детский испуг пополам с первой несмелой негой. — Сказал: пойдёшь! — Голос отца, хриплый и тяжёлый от хмеля, ударил в спину. Фёдор стоял посреди избы, сжимая в узловатых пальцах ремень. Он не кричал, но от этого спокойствия Дарье становилось по-настоящему жутко. В углу, в самой густой тени, сидел гость. Его звали Клим. Он молча сидел на низком табурете, втиснув широкие плечи в старый пиджак. Из-за высокого горба казалось, что он постоянно прячет голову в плечи, выставив вперёд острый подбородок. Клим не сводил с девушки глаз. В его взгляде не было злобы, лишь странное, пугающее терпение зверя, который знает, что добыча никуда не денется. Он ждал. Дарья закусила губу, чтобы не разрыдат

Через полкилометра лес расступился, обнажив небольшую поляну, и Захар замер. Перед ним лежало то, что ещё утром было человеком. Рядом в траве валялась опрокинутая корзинка, из которой рассыпались первые весенние грибы — сморчки и строчки, похожие на сморщенные коричневые ядра. Старик тяжело опустился на трухлявый пень. Взгляд его невольно скользнул по останкам. Это была женщина. Точнее, то, что от неё оставил зверь. Нижняя часть туловища сохранилась почти нетронутой, но выше... Захар отвёл глаза. Тот медведь, которого он уложил у ручья, был куда меньше. Здесь же работал настоящий хозяин тайги, огромный и беспощадный. Судя по следам, этот зверь был крупнее раза в полтора. — Откуда ж вы тут взялись, горемычные... — прохрипел Захар. В горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Рюкзак остался там, где лежал мёртвый медведь и разбитое ружьё — тащить лишний груз с разорванной ногой было не под силу. Сейчас он отдал бы всё за глоток воды. Жажда жгла сильнее, чем раны под слоем смолы. Гриб

Зима в тот год выдалась лютая, седая. Деревня притаилась под белыми простынями снега, и только тонкие струйки дыма из печных труб указывали на то, что в избах ещё теплится жизнь. Дом Ивана стоял на самом краю, приземистый, срубленный ещё до войны. Стены его потемнели от времени, а брёвна изъели дожди и ветра. Внутри было тесно: низкий потолок, выбеленная печь, занимавшая добрую треть комнаты, да узкие окна, затянутые узорами инея. На столе, покрытом старой клеёнкой, догорала свеча. Иван сидел на лавке, сжимая в мозолистых руках шапку. Его лицо, иссечённое морщинами, казалось треснутым камнем. Он прошёл всю войну, брал города, видел смерть в лицо сотни раз, но сейчас его сердце колотилось так, словно он снова шёл в атаку под шквальным огнём. За дощатой перегородкой слышался надрывный шёпот повитухи и тяжёлые, прерывистые вздохи его Марьи. Она была тихая, светлая, как весенний луч. Поздний плод их любви давался ей слишком дорогой ценой. Вдруг всё смолкло. Тишина вползла в комнату, липкая

Смерть дышала Захару прямо в лицо, и пахла она старой шерстью медведя. В паре шагов, уткнувшись носом в мох, затих чёрный ком. Это был крупный зверь, который только что напал на него. Захар замер, боясь шевельнуться. Вокруг стояла такая звенящая тишина, какая бывает в тайге только перед большой бедой. Старик медленно перевёл взгляд на своё ружьё. Дерево приклада лопнуло, ствол смотрел в сторону, бесполезный кусок металла... Захар сглотнул. Мысль в голове билась одна: «Далёко же ты зашёл, старый дурень». До ближайшей избы — два дня ходу, если идти быстро и на своих двоих. Но идти быстро не выйдет... Он попытался пошевелить правой ногой, и мир на миг поплыл перед глазами. Боль была острой, как удар топора. Захар стиснул зубы так, что хрустнуло. Надо было видеть, что там под штаниной, но страх сковывал руки. Кое-как он дотянулся до крепкой сухой ветки, лежавшей рядом, и опёрся на неё, чтобы приподняться. Нога была залита кровью. Раны от когтей выглядели скверно — рваные, глубокие полосы р

Леночка сидела на узкой кушетке, баюкая раненый палец. Боль в руке утихла, сменившись нудным дёрганьем, но смотреть на тёмный ноготь было страшно. Седая, пришедшая в себя, сидела рядом, бледная и осунувшаяся. Вокруг сгрудились ещё трое девок из четвёртого барака — те, кто не побоялся прийти в медпункт. — Слышь, Ленка, — тихо спросила одна из них, косясь на закрытую дверь. — Чего Эльвира в тебя так вцепилась? Что ты в лесу-то видела, когда в сторожке была? Ведьма просто так иголки в ногти совать не станет. Леночка подняла голову. В её глазах, обычно ясных и пустых, вдруг промелькнула странная, глубокая тень. Она посмотрела на свои колени и заговорила медленно, растягивая слова: — Виде-ла... Дедуш-ка там... Пень жи-вой. Ле-ший он. Со мной го-во-рил... Сказ-ал, в оби-ду не даст. Он злых дя-дей... ку-шать дал. Волкам... Бабы переглянулись. В медпункте повисла тишина, которую прервал чей-то горький смешок. — Ну вот, приехали, — махнула рукой швейница в засаленной робе. — А мы-то губы раскат

Вернувшийся из Москвы подполковник Кузин выглядел хмурым. В его кабинете Скворцов стоял у стола, вытянувшись во фрунт, но в его глазах всё ещё плясали тени пережитого в лесу ужаса. — Докладывай, Михаил Сергеевич, — Кузин бросил фуражку на стол и тяжело опустился в кресло. — Что за шум в четвёртом бараке? Мне ещё в управлении шепнули, что у тебя тут бабы на швейке бунтовали. Скворцов откашлялся, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Так точно, товарищ подполковник. Было небольшое недоразумение. Поселенки из-за графика работ расшумелись. Но я меры принял, зачинщицу Степанову в изолятор на сутки закрыл, всё утихло. Сейчас работают по плану. Кузин прищурился, барабаня пальцами по папке с личными делами. — Про Степанову — это ладно. А почему в моё отсутствие тут говорят проблемы были с волками? Слух по району пошёл, будто каких-то туристов у нашего лагеря рядом пожрали. Машину брошенную нашли, кровищи море, а тел нет. Скворцов сглотнул, чувствуя, как воротничок кителя вдруг стал невыносимо те

К воротам колонии-поселения подкатил старый «Патриот», густо залепленный грязью таёжной дороги. Из машины вылезли двое. Один — длинный, сутулый, в дорогой кожаной куртке, неподходящей для лесоповала. Второй — коренастый, с бычьей шеей и бесцветными глазами, в которых застыла скука профессионального палача. Скворцов уже ждал их на крыльце, потирая руки. Поляну накрыли в малом зале столовой, подальше от общего зала, где пахло кислой капустой. Здесь на столе красовалась запотевшая бутылка водки, нарезанная тонкими ломтиками буженина и солёные грибы, которые баба Нюра собирала ещё в сентябре. — Проходите, гости дорогие, — Скворцов осклабился, усаживая блатноватых чухарей за стол. — Давно не виделись. Как дорога? Тот, что в коже, его звали Артур, поморщился и опрокинул стопку, даже не закусив. — Дорога — дрянь, Михалыч. Тайга твоя как чёрная дыра, солярку жрёт и время. Ты нам зубы не заговаривай. Мы слышали, у тебя тут фейерверк был? Дровяник полыхнул? — Мелочи это, Артур, — Скворцов махнул

Утро выдалось серым и колючим. Над тайгой завис липкий туман, который прятал верхушки сосен. Леночку вывели из изолятора ещё до рассвета. Подполковник Кузин, узнав про ночные забавы Скворцова с ледяной водой, пришёл в ярость. Он не был добрым человеком, но лишний шум и трупы в его хозяйстве были не нужны. Разговор в кабинете шёл на повышенных тонах. Кузин стучал кулаком по столу так, что подпрыгивал графин с водой, и обещал стереть майора в порошок, если тот ещё раз устроит самодеятельность. Скворцов вышел от начальника с красным лицом. Его скулы ходили ходуном. Теперь он ненавидел этот барак и особенно эту «солнечную» девчонку ещё сильнее. Он не кричал, не махал руками, но его взгляд стал совсем жутким. Женщины в отряде сразу это почуяли. Между собой его и раньше не жаловали, но теперь кличка Гестапо окончательно прилипла к нему. Он и вправду напоминал надзирателя из старых фильмов про войну: та же ледяная вежливость, те же сальные намёки и готовность ударить в любой момент. Леночка ш