Алексей Бойко

Есть вопросы, которые мгновенно раскалывают людей на враждующие лагеря. Стоит только вслух спросить, сколько язычества в молитве «Отче наш», как одна часть аудитории начинает шипеть, будто сам воздух осквернили, а другая уже готова торжественно объявить, что христианство вообще “всё украло у древних”. И вот здесь обычно начинается не разговор, а базар. Одни орут о святотатстве, другие сыплют громкими теориями, не различая канонический текст, народную практику и поздние наслоения. А правда, как это часто бывает, не такая удобная ни для первых, ни для вторых. Скажу жёстко: в самом тексте молитвы «Отче наш» язычества почти нет. Если говорить честно и без дешёвых сенсаций, это не языческая формула, переодетая в церковные одежды, а центральная христианская молитва, восходящая к евангельской традиции. Она дана в двух версиях Нового Завета — более краткой в Евангелии от Луки и более развёрнутой в Евангелии от Матфея, где входит в Нагорную проповедь. Именно эта молитва считается в христианстве

Помню запах. Не вкус даже — именно запах. Тот густой, тёплый, почти осязаемый аромат борща и котлет, который висел в воздухе любой советской столовой за полкилометра. Он не выветривался. Он был частью архитектуры. За рубль — а чаще за 80–90 копеек — тебе накрывали полный обед. Первое, второе, компот. Хлеб на столе бесплатно. Горчица — тоже. И никто не смотрел на тебя, как на нищего. Сейчас это звучит как сказка. Но это была система. Советское общественное питание — явление, которое не вписывается ни в одну нынешнюю категорию. Это не фастфуд, не ресторан, не столовая в современном понимании. Это был социальный институт, придуманный, чтобы кормить страну. Всю. Одинаково. В 1980-е годы в СССР работало около 350 тысяч предприятий общественного питания. Ежедневно они обслуживали десятки миллионов человек. Обед на заводе, в НИИ, в школе, в больнице — всё это было частью государственной ценовой политики. Государство дотировало еду напрямую, держа цены искусственно низкими. Рубль 1980 года — э

Колонна выстраивалась в шесть утра. Холодно, ноябрь, над площадью висит серое небо. Рядом — коллеги, которых видишь каждый день. Над головой — огромный портрет человека, которого никто не выбирал. И всё это называлось праздником. Но вот что интересно: большинство людей, которые прошли через советские демонстрации, вспоминают их с улыбкой. Не с горечью. Не с осуждением. С теплом. Почему? История советских праздников — это история о том, как государство пыталось управлять радостью. И как радость всё равно находила себе дорогу. Даже сквозь транспаранты. 7 ноября и 1 мая были главными датами советского календаря. Первая — годовщина Октябрьской революции 1917 года. Вторая — День международной солидарности трудящихся, праздник, пришедший из европейского рабочего движения конца XIX века. Оба дня объединяло одно: обязательная демонстрация. Слово «обязательная» здесь — не метафора. На предприятиях вели списки. Отдел кадров знал, кто пришёл в колонну, а кто нет. Не явился — значит, жди разговора

Михаил Леонидович Томилин г.Клин У писателя Сергея Тимофеевича Алексеева в книге «Сорок уроков русского» о проявлении духа написано: «Прилив одухотворения хорошо знаком воинам, как опытным и битым, так и молодым, необстрелянным. … Первые двадцать минут боя откровенно страшно, в солнечном сплетении непроизвольно возникает давящий ком, ослабляющий тело, что называется, поджилки трясутся. Но, что происходит потом, в первый миг кажется невероятным! Опять же будто ветер снисходит, причем откуда-то сверху, и опахивает сначала голову, а потом и все существо, напрочь выметая страх. Ощутимо раздувается грудная клетка, мышцы наливаются безудержной силой, мысль становится твердой и пронзительной, решения принимаются мгновенно, движения непроизвольно точные, видеть начинаешь даже затылком. И это еще не состояние ража — скорее куража, и удивительно, нет страха смерти, который еще мгновения назад давил хуже изжоги. Напротив, будто огненный сполох, возникает абсолютная уверенность, что ты не умрешь!

Он написал «Войну и мир» и «Анну Каренину». Весь мир называл его гением. Православная церковь называла его Иудой. Это не метафора. Именно так — Иудой — величайшего русского писателя назвал протоиерей Иоанн Кронштадтский. Публично. Громко. Без извинений. За что? За то, что Лев Николаевич Толстой посмел сказать вслух то, о чём многие думали шёпотом: церковь и Христос — это не одно и то же. Эта история о том, что бывает, когда человек с мировым именем решает идти против самого мощного института своей эпохи. И о том, почему решение Синода, принятое в 1901 году, не пересмотрено до сих пор. Молодой граф — и уже еретик. Толстому было двадцать семь лет, когда он впервые записал в дневнике мысль, которая потом стоила ему церковного погребения. Он хотел создать новую религию — очищенную, практическую, без мистики и посредников. Это был 1855 год. Россия только что потерпела поражение в Крымской войне. Интеллигенция бурлила. Вопросы о справедливости, вере, смысле власти звучали на каждом светском