Рима Галлямова(Гиниятуллина)

Миллионер вышел из машины, придерживая дверь для матери. — Осторожнее, мам, здесь скользко, — мягко сказал он, подставляя локоть. Она улыбнулась: — Когда ты успел стать таким взрослым, Серёжа?.. Вчера ещё за руку в садик вёлся. Он усмехнулся. Ему было тридцать восемь. Владел сетью строительных компаний, дорогими костюмами, тремя квартирами и домом за городом. И… абсолютно пустым домом. Слишком тихим. Слишком аккуратным. Без детского смеха. --- Парк пах осенью — влажной листвой, кофе из киоска и чем-то щемяще родным. Они шли медленно. Мама рассказывала про соседку, про давление, про кота. Он слушал вполуха — мысли крутились вокруг очередной сделки. И вдруг… Он замер. Прямо посреди дорожки. — Серёж?.. — мама чуть не врезалась ему в спину. Он не ответил. Смотрел. На старую деревянную скамейку под клёном. Там кто-то лежал, свернувшись клубком. Женщина. Тонкая куртка. Потрёпанная сумка вместо подушки. А рядом… Две переноски. Два крошечных свёртка. Младенцы. ---

Ефимыч не любил, когда его называли отшельником. «Я не отшельник, — ворчал он редким гостям. — Я просто живу. А вы все — приезжаете». Его избушка стояла не на краю деревни, а в самой глубине урочища Черный Бор, куда даже лесная дорога загибалась с неохотой, будто боялась потревожить вековой покой. Сюда, после с..мрти жены и того, как дети разъехались по городам, он и ушёл — не от людей, а к себе. К тишине, которая была не пустой, а наполненной шелестом кедрачей, перекличкой птиц, гулом ветра в вершинах. Он жил тем, что давал лес: грибами, ягодами, редкой дичью, целебными кореньями, которые знал наперечёт. Он был последним, кто помнил настоящие тропы и умел читать лесную книгу без ошибок. И потому именно к нему в тот поздний осенний день прибежал, запыхавшись, молодой егерь Семён. — Ефимыч, беда в пятом квартале! Медведь в капкане! В самолов стальной попал, рвётся, землю перекопал! Надо решать — или добивать, или… — егерь запнулся, зная нрав старика. Ефимыч молча отложил рубанок, кот