зинаида бочкина

– Ноги замёрзли? – Немного ... Ксюха так и не надела зимние сапоги, как она ее ни уговаривала. Ехала в кроссовках. Теплых, но все равно – кроссовках. – Они уродские! Кринж, – сказала о новых, выбранных ею же самой сапогах. А теперь поджимала ноги под сиденье, и нос ее сделался синим. Понятно, что замёрзла – в этом старом трясущемся автобусе дуло из всех щелей, а уж по полу тянуло невероятно. Наталья вздохнула, пожалела, что не настояла, чтоб Ксюха переобулась, а ещё о том, что не разрешила той остаться дома.  Ох уж эти подростки! В последнее время за дочь она стала переживать сильно. Компании, интересы и радости дочки ей были не по душе. Одни проколотые в десять дырок уши чего стоят. И сейчас варианта было два: уступить, и тогда Ксюха поедет с ней, или настаивать на теплой обуви, и тогда есть риск, что хлопнет она дверью и вообще уйдет из дома. Наталья уступила. С автовокзала в поселок к Натальиной бабушке ходил только вот этот рейсовый автобус. Мама очень просила навестить бабушку пе

Житейские истории Осиротел Ванюша, когда не было ему и трех. Старших братьев забрали в детдом, а его — пожалел дед, сухой и седой. «Мал еще. Пропадет». Так и пошли по жизни — старик да мальчишка. В церковь вместе, на службы. Ваня, добрый и послушный стал прислуживать в церкви. Мечтал стать священником. А после службы — играл с «поповичами», сыновьями батюшки, заглядывая в их устроенный мир. И был один из дней Страстной седмицы, время глубокого покаяния и молитвенного сосредоточения. «Поповичи» вышли за калитку, жуя что-то с таинственным и довольным видом. — Пирожки, — поделились они. — С яйцом. Ваня замер. Мир его, выстроенный на простоте «можно» и «нельзя», дрогнул и съежился. — Так… пост же… — выдавил он в недоумении. Старший мальчик снисходительно махнул рукой: — Нам мама сказала: есть можно. Только не на виду, не показывая никому... Слова были просты. Но для Вани мир рухнул, слова разломали скрижали. Вера — не твердыня, а ветхая завеса, за которой взрослые договариваются о чём-то

Костя брёл по заснеженной вечерней улице с работы домой, хотя ноги домой не шли. Его не радовали праздничные огни и фейерверки салюта, у него дома беда, сынок заболел. Ещё совсем недавно всё было замечательно. Костя с женой Лилей и их двойняшки Ромка и Максим ходили на горку на снегокатах кататься. И их мальчишки веселились, и были просто неугомонные, просили, - Папа, давай ещё кататься, ещё! А потом Ромка приболел, сначала решили, что он простыл, сынок был вялый и поднялась температура. Время шло, но лечение не помогало, и теперь стало ясно почему. Сказали, что у их сына Романа редкая неизлечимая болезнь, и врачи не знают, как ему помочь. Лилия старается не унывать, хватается за каждую соломинку, но везде пока отказ. Да и Костя держится, и перед Лилей и сыновьями не показывает, как он переживает. Но сейчас он просто брёл по заснеженной дороге, и дал волю своему бессилию, почти выл от того, что он не может ничем помочь их маленькому сыну. Душа его кричала и рыдала - ну почему это

- Мам, ты что, в 82 года замуж собралась?! Она не собиралась замуж. Она просто хотела, чтобы рядом был кто-то живой. Чтобы было кому вызвать скорую, если упадёт. Кому сказать «доброе утро». Но дочь почуяла неладное: мамин дом уплывает из рук. Вере Степановне восемьдесят два. Муж умер давно. Деревня пустеет, а дети звонят раз в месяц, говорят «некогда» и вешают трубку. Но однажды случается то, после чего молчать уже невозможно. И тогда она решается открыть шкатулку. Вот только готовы ли дети прочитать то, что там внутри? И успеют ли? *** Вера Степановна проснулась от тишины. Тишка, старый пес, не скулил у двери, как обычно. Лежал у печки, дышал тяжело. - Что, старик? - Вера опустилась на колени рядом. - Тоже ноги не держат? Тишке было четырнадцать. По собачьим меркам он был глубоким стариком. Вере Степановне исполнилось восемьдесят два, и они встретили вместе немало рассветов. Она выглянула в окно. За стеклом висело серое небо, голые березы, соседский дом с заколоченными окнами. Еще т

Деревенская свадьба во всю гудела, Захар с женой выдавали старшую дочь замуж. Все веселились, только в углу сидела грустная младшая дочка Анюта. Захар хмельной подошел к ней и подхватив, поднял, покружил вокруг себя. - Не грусти Анютка, и тебя выдадим замуж. Вы у нас красивые девчонки. И для тебя жених найдется, будешь счастливая. Анюте двенадцать лет, ее с детства называют «хромоножкой». Когда была совсем маленькой, уронила на ножку тяжелый утюг, местный фельдшер лечил кое-как и ножка срослась неправильно, криво. В деревне на это особо никто и не обращал внимания. Кроме Анюты у родителей еще две старшие сестры. Ее самую младшую жалели, тем более она осталась хромой, пальцы скрючены, стопа немного подвернута. Летом она ходила по двору босиком, а в обуви было намного хуже, особенно зимой. Подрастая, Анюта стеснялась своей хромоты, но что делать, если так распорядилась судьба. Ее физический изъян компенсировался красивым личиком и чудесным голосом, который всем нравился в деревне. Хоть

— Забирай вещи и уходи. Максим стоял в дверях однушки, держа сумку Веры из роддома. За его спиной, на диване, сидела женщина. Ухоженная, в дорогом пальто, с маникюром. — Это Инна, — сказал Максим. — Теперь я с ней. Вера прижимала к себе двухнедельную Дашу. Ребёнок сопел, крошечный, ещё пахнущий роддомом. — Я вкладывался в ремонт этой квартиры, — продолжал он, не глядя в глаза. — Имею право на жильё. Так что освобождай. Инна зевнула, глядя в телефон. Вера развернулась и вышла. В подъезде остановилась, прислонилась к стене. Даша захныкала. Вера качнула её, беззвучно шепча: «Тише, солнышко, тише». Коммуналка на окраине. Вера когда-то сдавала эту комнату инженеру Виктору. Молчаливому мужчине лет сорока. Она позвонила ему: — Виктор, я... можно мне пожить у вас? Пару недель. Он приехал через час. Забрал её с вещами. Привёз в комнату, поставил раскладушку у окна, сам натянул ширму. — Живи, — сказал коротко. — Сколько надо. Аренду не плати. — Я не могу так... — Можешь, — перебил он. — Это тво