Надежда Дишли (Левина)

Бабка Нюра, ведьма местная, померла в самые крещенские морозы. Деревня выдохнула с облегчением. Боялись её все: и собаки, которые замолкали, когда она проходила мимо, и мужики, и даже местный участковый. Говорили, глаз у неё черный, а слово — тяжелое, как крышка гроба. Родственники — племянники из города — приехали быстро. На похоронах не плакали, только зябко кутались в дорогие пуховики да поглядывали на часы. Дом заколотили в тот же день: окна крест-накрест горбылем, дверь на огромный амбарный замок. А вот скотину девать было некуда. — Мы, дядь Коль, через неделю приедем с грузовиком, заберем, — сказал мне старший племянник, садясь в прогретый джип. — Ты уж пригляди за козами. Сена мы им кинули с запасом. Воды только плесни раз в день. Денег дадим. И уехали. Остались в ледяном сарае три Нюркины козы. Я человек не злой, скотину жалко. Стал ходить. Утром воды принесу, сена подброшу. Только странность я заметил на второй день. Коза, если её вовремя не подоить, орать начинает дурниной.

Милана сидела у больничной койки, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы. Её взгляд был прикован к лицу мужа. Егор лежал без движения, бледный, с плотно сомкнутыми веками. Она осторожно сжала его ладонь, но та показалась ей совершенно чужой — не той рукой, которую она привыкла держать все эти годы. Егор... — тихо позвала она, отчаянно надеясь, что он сейчас откроет глаза и всё будет как прежде. И он услышал. Его веки дрогнули, зрачки были расширены, а взгляд — пустой, словно он смотрел сквозь неё, не узнавая. Несколько долгих мгновений он просто моргал, пытаясь осознать, где находится и кто перед ним. Наконец, с трудом сглотнув — горло пересохло и не слушалось — он едва слышно произнёс: Я тебя никогда не любил. Голос был хриплым, безжизненным, будто испорченная запись. Милана ощутила, как по спине пробежал ледяной озноб. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось с бешеной скоростью, словно хотело вырваться из груди. Что?.. Я любил Вику, — продолжил он всё так же равнодушно, н