Надежда Бобурова

В Нижегородской области под слоем обычной лесной почвы полторы тысячи лет прятался целый некрополь. Ни холмиков, ни камней, ни единого намёка на поверхности. Пока в 2025 году над этим местом не пролетел дрон с лазером на борту. Так начался один из самых громких археологических сезонов в современной России — и заодно вернулся из небытия целый народ, который когда-то торговал со Скандинавией и Багдадом. Народ мурома хоронил своих мертвецов в грунтовых могилах — без курганов, без насыпей, без каких-либо наземных отметок. За тысячу лет пахари перепахали землю, дожди размыли, а лес поглотил всё, что могло выдать местоположение захоронений. Классическая аэрофотосъёмка тут бессильна: густой подлесок на высоких речных террасах Оки скрывает любые складки рельефа. Искать муромские могильники старыми методами — примерно как разглядывать монету на дне мутного пруда. Специалисты Института археологии РАН решили поэкспериментировать с новыми технологиями. Над лесами Вачского района Нижегородской

В русской избе не было ни стирального порошка, ни удобных губок для посуды. Всё, что нужно для чистоты, росло в поле, лежало на берегу реки, оставалось в печи после топки. И этого хватало. Деревянные полы скребли, посуду отмывали до скрипа, одежду и ткани стирали до белизны такими средствами, за которые не нужно было платить ни копейки. Главное моющее средство русской избы. Печную золу, лучше берёзовую, засыпали в кадку и заливали крутым кипятком. К утру сверху стояла мутноватая, скользкая на ощупь жидкость. Это щёлок — раствор поташа, калиевой щёлочи, которая растворяет жир. Щёлоком мыли всё. Замачивали рубахи и портки в корыте. Плескали на пол, тёрли голиком (березовым веником без листьев) и смывали чистой водой. Горшки после жирной каши заливали горячим щёлоком, и жир отходил сам, без скобления. Руки после такой работы наверняка были красные и сухие, но в избе стоял особый запах чистоты — тёплый, зольный, с лёгким дымком. Песок набирали на реке — крупный, зернистый, без глины. Это

Традиционное заблуждение в тему: Спрашивают как-то современного школьника: — Что ели русские богатыри, чтобы быть такими сильными? — Ну, картошку с мясом, наверное! Пюрешку с котлеткой. — А если подумать? Картошку-то Петр I завёз, и то не сразу. — Да ладно?! А что ж они тогда ели? Чипсы из подорожника? — Садись, два! Русский человек и картошка связаны намертво. Это как Илья Муромец и печь, как медведь и балалайка, как студент и «Доширак». Кажется, что этот крахмалистый клубень был с нами всегда. Мы сажаем его в мае, копаем в сентябре, жарим, парим и считаем исконно своим, родным, скрепным. Короче, картофель в жизни россиянина — всё! Даже когда в холодильнике шаром покати, у большинства на балконе или в тёмном углу под мойкой лежит заветный мешок. Есть картошка — значит, живем. Но вот в чём парадокс: массовой едой картофель стал лишь в XIX веке! То есть тысячу лет до этого Русь как-то жила, строила города, махала мечами, пахала землю и рожала детей без единой картофелины в рационе. И

Есть истории, которые кажутся фольклором. Детской страшилкой. Сказкой, придуманной, чтобы пугать детей по вечерам. А есть вещи хуже. Потому что иногда сказка оказывается не выдумкой, а слабым, искажённым отголоском чего-то настоящего. То, о чём пойдёт речь, официально никогда не существовало. Ни в архивах. Ни в отчётах. Ни в истории страны. Но если верить этой записи, в августе 1947 года в Васюганских болотах советская экспедиция нашла нечто, что легло в основу самых древних и страшных русских сказок. И если это правда, то Баба Яга была не образом из народных сказаний. Она была реальной. Запись, которую не должны были услышать Меня зовут Сергей Михайлович Ракитин. Мне восемьдесят девять лет. Подполковник государственной безопасности в отставке. Куратор проекта «Изба» с 1952 по 1978 год. Я записываю это на магнитофон в своей квартире на Большой Полянке, в Москве. Сегодня 14 ноября. За окном темно. Я знаю, что времени осталось мало. Не потому, что я стар. Стар я уже двадцать лет. А п