людмила галашова(смирнова)

Анне Петровне исполнилось семьдесят восемь. Возраст этот она носила не как тяжелую, непосильную ношу, а скорее как старое, немного великоватое пальто из драпа — в плечах жмет, подол путается в ногах, неудобно, но до боли привычно. Снимать его было страшно — казалось, без него сразу промерзнешь до костей. Ее дача стояла на самом краю старого садового товарищества «Сосновый бор», там, где заканчивались ровные линии заборов и начинался настоящий, густой, пахнущий хвоей, прелой листвой и сыростью лес. Цивилизация здесь словно спотыкалась, уступая место чему-то древнему и величавому. В этом году лето выдалось особенно жарким, сухим и звонким, но Анна Петровна постоянно зябла. Холод жил не снаружи, а где-то внутри, в хрупких костях. Она куталась в выцветшую, пахнущую нафталином и лавандой шерстяную шаль даже в полдень, когда солнце заливало веранду густым янтарным светом, в котором плавали пылинки. Муж, Николай, умер десять лет назад. Его не стало тихо, во сне, словно он просто решил не про

Инна Макарова, сыгравшая роль Нади Ерохиной, на премьеру «Девчат» не пришла. Обиделась. Первый показ фильма состоялся 7 марта 1962 года в Центральном доме кино, накануне международного женского праздника. С тех пор «Девчат» увидели миллионы людей, и интерес к ним с годами не иссякает. Однако историю Нади Ерохиной, которая готовилась строить семейную жизнь с Ксан Ксанычем, раскрыли не полностью. Эпизод, переворачивающий мнение зрителя о тихой и неприметной девушке, был отснят, но вырезан по указке режиссёра. Дескать, не вписывался он в канву лёгкого и весёлого фильма. Так и не узнали зрители, какие страсти бушевали в Надином сердце и на какой неожиданный поступок она решилась в последний момент. Картина «Девчата» снята по сценарию Бориса Бедного, написавшего одноимённую повесть. Недавно я с восторгом её прочитала и открыла знакомых персонажей совсем с другой стороны. Например, Анфиса больше не кажется мне надменной и холодной красавицей: её история вызывает сострадание и жалость. О том

— Маринка — дура дурой, — трещали у колодца, будто воробьи в пустой кормушке. — Кому она там нужна? Четверо… да ещё без бабы в доме. Отработает она себе руки в кровь, да и всё. Я шла мимо с пакетом муки и сахаром на дне, слушала и не слушала. Слова у них всегда одинаковые: сегодня про меня, завтра про другого. Только они не видели того, что я видела ночью. На снегу под моим окном тянулись маленькие следы. Не тропинка — ниточка, как если бы кто-то рисовал пальцем по муке. От соседского крыльца — ко мне. Я ещё тогда не знала, что эти следы не дадут мне больше жить «как раньше». Да и «раньше» у меня толком не было. В городе я прожила двадцать лет. Формально — с мужем. По факту — между его отсидками. Когда мы женились, Игорь был «городской парень», смешливый, ловкий, с голосом, от которого у меня внутри всё подпрыгивало. А потом в нём будто переключатель щёлкнул: то он «свой», ласковый, руки у него тёплые, и даже лысина наметившаяся кажется смешной, домашней… то через неделю у него глаза