Лариса Костецкая

– Опять без девушки остался? – хмыкнул Денис, разглядывая мрачное лицо Яна. Его собственные глаза искрились насмешкой, а на губах играла привычная ироничная улыбка. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с явным любопытством ждал ответа. – Кто на этот раз не прошёл проверку? Пятая за полгода? – Четвёртая, не преувеличивай, – отрезал Ян, нервно постукивая пальцами по столу так, что звук эхом отдавался в тишине кафе. Он даже не поднял глаз на друга, сосредоточенно разглядывая узор на скатерти. – И не проверка, а здравый смысл. Надоели эти охотницы за богатством. – Да ладно тебе, – усмехнулся Денис, подаваясь вперёд. – Может, хоть одна из них была нормальной? Без всех этих “дай‑купи‑покажи”? – Нормальных пока не встречал, – Ян покрутил в руках телефон, затем резко положил его экраном вниз, словно отгородился от всего мира. – Все как одна: рестораны, подарки, брендовые вещи. Будто я не человек, а банкомат с лицом. Ещё и нотации читают, если не выполняю их хотелки вовремя.

Рассказ Меня сплавляли в деревню 31 мая, а забирали в конце августа. И это было лучшее время в моей жизни. Я до сих пор закрываю глаза и чувствую этот запах. Смесь нагретой пыли, парного молока, скошенной травы и дыма из трубы. Запах деревни. Запах бабушкиного дома. Запах свободы. Меня зовут Сережа, и каждое лето с первого по девятый класс я проводил в деревне. Родители работали, загородного лагеря у предприятия где они трудились, не было, да и какой лагерь сравнится с деревней? Тридцать первого мая, сразу после учебного года, меня сажали в междугородний автобус, и через четыре часа я вываливался на остановке на трассе, где меня уже ждала бабушка. Маленькая, сухонькая, в цветастом платке и вечно в переднике, пахнущем дрожжами и еще чем-то неуловимо родным. Она всегда приносила с собой пирожок в газетке — чтобы я не голодный шел. Пирожок был с картошкой или с яйцом и луком, иногда чуть пригоревший снизу, и я доедал его по дороге, слушая, как она причитает: "Ох, исхудал-то как, кормят ва

Юля проснулась утром с непривычной тяжестью в теле и тупой болью внизу живота. Восемь лет мучений – сначала были надежды, планы, мечты о большой семье, потом первые разочарования, бесконечные походы по врачам, две потери, каждая из которых оставляла в душе всё более глубокую рану. И вот – третья беременность, пятый месяц, осторожный оптимизм и робкая вера в то, что на этот раз всё получится. Она осторожно села на кровати, прислушалась к себе. Что‑то было не так. Слабость, головокружение, тянущие ощущения – всё это вызывало серьезные опасения! В груди нарастала тревога, а в голове крутились страшные мысли: “Только бы всё было хорошо. Только бы с малышом ничего не случилось”. Она положила руку на живот, словно пытаясь защитить то маленькое существо внутри, которое пока ещё жило и развивалось. Юля медленно поднялась, надела халат и пошла в ванную. Отражение в зеркале встретило её бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Она умылась холодной водой, пытаясь собраться с силами. Капли сте

Я стояла в дверях палаты и не решалась войти. Плечи сами поднялись к ушам – старая привычка, от которой так и не удалось избавиться за тридцать четыре года. В медкарте значилось: Рощин Аркадий Львович, восемьдесят один год, последствия ишемического инсульта, паралич нижних конечностей. Ещё одна фамилия. Ещё один пациент в инвалидной коляске. Три года я работала в пансионате «Сосновый берег», и каждый понедельник начинался одинаково – новая палата, новая карта, руки в перчатках, голос ровный. Я научилась не привязываться. Первой пациенткой была Валентина Сергеевна, семьдесят два года, перелом шейки бедра. Через три месяца она умерла от пневмонии. Я тогда не спала двое суток. Потом поняла: если каждый раз так – меня не хватит на год. И перестала запоминать лица. Но в этой палате было кое-что непривычное. На стене, прямо напротив кровати, висела фотография в тёмной деревянной рамке. Молодой мужчина в чёрном фраке, рука вытянута вперёд, корпус развёрнут. Рядом – женщина в платье с широкой