Карлыгаш Жакенова (Кулькаева)

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели сарая, танцевали золотыми зайчиками на их сплетённых телах. Воздух был густым от запаха сена, пыли и страсти. Митька тяжело дыша, прижимал Глашу к себе так, будто хотел вобрать её в себя, растворить в своей крови и костях. «Глашка, я так люблю тебя, — шептал он, не в силах оторвать губ от её влажной кожи, наслаждаясь каждым изгибом её тела, каждым вздохом, каждым содроганием, которые он вызывал в ней. — Ты моя. Ты только моя». Его слова были горячими, как угли, падающими на её шею и плечи. Руки его, сильные и натруженные,впивались в её бёдра, оставляя на нежной коже красноватые следы, которые потом будут жалить, напоминая о преступной неге. Глаша лишь звонко смеялась, и смех её был как колокольчик, брошенный в эту душную, сенную чащу. Её пальцы запутались в его непослушных темных волосах, влажных от пота, гладила, успокаивала, будто дикого зверя. — Я тебя украду, — твердил он, целуя её веки, щёки, уголки губ, где всё ещё играла улыбка. —

Октябрь 1944-го пришел в село Пригорное неспешной, сырой печалью. Анна Федотовна стояла у мутного окна своей покривившейся пятистенки и смотрела на размытую дождем улицу, казалось, сама осень поселилась у нее в груди — холодная, бесконечно усталая и безнадежная. Она уже привыкла, что война стала фоном жизни, но не привыкла к главному — что ее младшего, Мишеньку, больше нет. И она не знала, что стук в дверь этой осенней ночью навсегда разделит ее жизнь на «до» и «после». Октябрь 1944 года пришел в село Пригорное неспешной, сырой печалью. Дождь, то мелкий и назойливый, как сиротские слезы, то ливневый и яростный, будто хлеставший с небес за все грехи мира, уже третью неделю размывал единственную улицу в липкую, черную грязь. Она засасывала сапоги по щиколотку, с глухим чмоканьем отпуская их, точно нехотя расставаясь с путниками. Анна Федотовна, стоя у мутного окна своей покривившейся пятистенки, смотрела на эту грязь, на оголенные, мокрые ветви яблонь в саду, на серое, низкое небо, и каз