Валерий Коробов

Тайна, тяжёлая и чёрная, как уральская глина, легла на душу Марье камнем. Каждую ночь ей снились обрывки подслушанного разговора: «пять мешков», «полночь», «немецкий пистолет». Она проснулась в холодном поту, понимая, что её молчание куплено мукой, а в тихом селе зреет предательство страшнее, чем на самой дальней линии фронта... Глава 1 Январь 1942 года пришёл с такими морозами, что, казалось, застывал не только воздух, но и время. Ртуть в термометре у сельсовета упала за отметку в сорок пять градусов и, как шутили мужики, «умерла от разрыва сердца». В такую стужу жизнь в селе замирала. Школу закрыли — дети не могли дойти, чернила замерзали в чернильницах. Даже в швейной работы встали: иглы ломались о закоченевшую ткань, пальцы не слушались. Но остановиться совсем было нельзя. Надо было кормить скот, топить печи, носить воду. И ждать вестей. Все ждали вестей. Марья сидела у печки и штопала Петровы валенки — подошва стёрлась почти насквозь. В доме было тихо. Мишка, завёрнутый в старое

Ветер, пришедший с севера, выл в печной трубе, словно предвещая беду. Он скребся обмёрзлыми сучьями по ставням старого сруба, напоминая Марье, что зима 1941-го будет не только самой холодной, но и самой долгой в её жизни. В ту ночь она ещё не знала, что ледяной ужас приходит не только с мороза, но и с маленьким серым конвертом, который изменит всё... Ветер, пришедший с севера, свистел в щелях старого сруба. Он выл в печной трубе, скребся обмёрзлыми сучьями по ставням и казался живым существом — злым, ненасытным. Марья, прижав к груди заснувшего наконец четырёхлетнего Мишку, слушала этот вой и смотрела на лампадку, трепетавшую перед почерневшей от времени иконы. Огонёк был таким маленьким, таким беззащитным, что дух захватывало. Ещё чуть-чуть — и погаснет. — Мам, холодно, — пробормотал во сне Миша, зарываясь носом в её поношенную кофту. Марья притянула его ближе, укутала концом большого платка, что был накинут на плечи. От холода не спасало. Мороз пришёл рано, в начале октября, и стоял

Пустота в разорённой московской комнате пахла чужими людьми, лекарствами и смертью. На единственной кровати лежал мальчик, прозрачный от болезни, а старуха-бабушка смотрела на Марию взглядом, в котором не было ничего — только дно опустевшего колодца. И в этот миг Мария, потерявшая всё, поняла: чтобы не сойти с ума, она должна начать войну за эту чужую, угасающую жизнь. Глава 1 Зима 1942-го вцепилась в Москву ледяными клыками. Холод в комнате, несмотря на охапку дров, выменянных за икону, был не просто физическим явлением — он стал их общим, молчаливым врагом. Мария объявила ему войну. Первым делом она превратила овчину в подобие спального мешка для Юры, тщательно зашив дыры и прокипятив в чанке с золой, чтобы убить запах и, как она надеялась, заразу. Потом, пока Евдокия неотлучно дежурила у внука, Мария совершала ежедневные вылазки на свой «фронт». Её мир сузился до размеров района, но битва шла за каждый грамм, каждую калорию, каждую искру тепла. Она обнаружила, что за хлебозаводом н

Холод октября 1941-го прилип к Москве мокрым саваном. На перроне Казанского вокзала воздух выл от пара, махорки и человеческого страха. Мария, вжав в себя восьмилетнего Петю, не слышала последнего гудка паровоза. Она слышала только одно: стук сердца мужа, который сейчас уедет навстречу войне и больше никогда не обнимет её. Холодное октябрьское утро 1941 года прилипло к Москве мокрым, серым саваном. Воздух на Казанском вокзале был густым от пара локомотивов, запаха махорки и человеческого страха. Мария, плотнее закутавшись в протертый на локтях пиджак мужа, прижимала к себе восьмилетнего Петю, стараясь не слышать разрывающий душу гудок паровоза. Этот звук резал пространство, обозначая границу между «до» и «после». — Держись, Маша, — голос Ивана был хриплым, но твердым. Он поправлял ремень вещмешка на плече, и его большие, привыкшие к слесарным инструментам руки теперь казались неуместными, беспомощными. — Прогоним их быстро. К Новому году, может, уже… Вернетесь. Он говорил это в пятый

Победа пахла пылью дорог и горьким дымом. Орден в коробке отдавал холодом железа, а не теплом славы. Мария стояла у знакомой калитки, но сердце молчало, будто засыпанное той же холодной золой. Она пришла за единственным оставшимся в мире смыслом, а соседка, не глядя в глаза, просто сказала: «Агафьюшки нашей с нами уже нет». И тогда девушка поняла, что война отняла у неё последнее пристанище — надежду. Глава 1 Дорога в Беловодье заняла больше недели. Поезда были переполнены демобилизованными, беженцами, возвращавшимися домой. Вагоны гремели, пели, плакали, и Мария, прижавшись в углу теплушки, смотрела в открытую дверь на мелькающие леса и поля. Они были другие, не похожие на те, что видела она на западе. Здесь не было воронок, сгоревших остовов техники, щебня вместо домов. Здесь была почти нетронутая, глубокая Россия, и эта её целостность казалась невероятной, почти обманчивой. Она сошла на маленькой станции, от которой до Беловодья, как сказал контуженый попутчик-железнодорожник, было

Снег шёл не пушистый, а колючий, как стеклянная пыль, и каждая снежинка казалась осколком разбитого мира. Мария уже не чувствовала ни ног, ни страха — только ледяную, всепоглощающую пустоту. И когда в кромешной тьме промелькнул огонёк окна, она поняла: это либо спасение, либо конец. Дверь избы скрипнула, и на пороге возникла не старуха, а сама тишина, воплощённая в тёмном платке и пронзительном, всевидящем взгляде. Снег шёл с утра. Не пушистый, декабрьский, а мелкий, колючий, словно стеклянная пыль, гонимая ледяным восточным ветром. Он забивался за воротник, налипал на ресницы, скрипел на зубах. Отряд шёл молча, пригнувшись, устав не от марша, а от этого пронизывающего до костей однообразия — белое небо, белая земля, свист ветра в ушах и ноющая усталость в каждой мышце. Они отступали. Это слово никто не произносил вслух, но оно висело в морозном воздухе, в потухших глазах бойцов, в гулкой тишине между редкими командами. Санитарка Мария, девятнадцатилетняя Маша из подмосковной Балашихи

Дверь в палату открылась без стука. Анна, не ожидая больше ни от судьбы, ни от людей ничего, кроме удара, медленно подняла глаза. На пороге стояла та самая женщина, у которой она украла деньги. Но в руках у неё не было милицейского протокола, а во взгляде — ожидаемой ненависти. «Твоя вина теперь измеряется не рублями, — тихо сказала Клавдия Петровна. — Её можно вернуть только делом. Хочешь искупить?» Глава 1 Подъездная дорога к интернату №2 была длинной, разбитой и тоскливо прямой. Дождь, начавшийся ещё в городе, теперь моросил мелкой, назойливой изморосью, застилая серой пеленой поля и чахлый лесок по обочинам. Грузовик, который прислали из интерната за какими-то грузами и заодно за Анной, подпрыгивал на ухабах, заставляя её вскрикивать от боли при каждом толчке. Правая рука в плотном гипсе и сменной, уже чистой повязкой была прижата к груди. Левая судорожно впивалась в край сиденья. Её выписали условно. Доктор Борисов, прощаясь, сказал сухо: «Дренажи сняли, воспаление побороли. Тепе

Деревня Дубравка в 1954 году не жила — она доживала. Анна знала, что если не уедет этой осенью, то её мечты, как и последние избы, медленно рассыпятся в труху. Она ненавидела это место всей душой, но сегодня, украдкой ощупывая спрятанный в складках юбки билет на поезд, впервые почувствовала не страх, а ледяную решимость. Она ещё не знала, что цена за билет окажется куда выше, чем указано в кассе. Деревня Дубравка в 1954 году напоминала неживое существо, тяжело и шумно дышащее в предрассветном тумане. Не дома стояли, а торчали, как почерневшие, кривые зубы в беззубом рту. Те, что уцелели, стыдливо прятали проваленные крыши под жалкой соломой, а на месте сожжённых сараев и бань зияли пустые глазницы фундаментов, уже успевшие зарасти крапивой и лебедой. Воздух пах не цветущими садами, а сырой землёй, дымом печей-буржуек и вечной, въевшейся в кожу тоской. Война кончилась девять лет назад, но здесь, в этой глухой смоленской глубинке, она будто застряла навсегда, отлипла в глине разбитых до

Она услышала стук его костыля о замёрзшую землю ещё до того, как увидела. Сердце не ёкнуло от радости, не забилось от страха — оно просто тяжело и глухо оборвалось, словно камень, падающий на дно колодца. Обещал, — пронеслось в голове. И теперь этот долг стоял на её пороге, опираясь на палку и глядя на неё глазами, в которых не осталось ничего, кроме той же усталой пустоты, что и в её собственных. Глава 1 Осень 1944 года. Дорога домой. Вагон-теплушка, воняющий махоркой, дезинфекцией и немытым человеческим телом, мерно покачивался на стыках рельсов. Алексей Гордеев сидел у открытой двери, свесив на протез ногу. Настоящая, левая, была ампутирована выше колена под Смоленском в 42-м, после осколочного ранения и начавшейся гангрены. С тех пор деревяшка стала частью его тела — неуклюжей, тяжёлой, вечно натирающей культю. Он смотрел на проплывающие за окном пейзажи. Война откатилась на запад, но её шрамы были повсюду: сожжённые деревни с одиноко торчащими печными трубами, изрытые окопами и в

Последний луч июньского солнца цеплялся за концы её платка, но не мог растопить лёд в груди. Каждый вечер она проделывала этот путь — от колодца до своего крыльца — и каждый вечер её сердце сжималось от одной и той же мысли: он опять прошёл мимо, даже не взглянув. А сегодня она знала — больше так не сможет. Сегодня она решилась на отчаянный шаг, от которого уже не будет пути назад. Последний день весны 1939 года в селе Дубровка выдался томным и душным. Воздух над огородами колыхался маревым зноем, а с реки, несмотря на уже зацветшую воду, тянуло желанной прохладой. Ольга Смирнова, высокая, статная девушка с тяжелой русой косой, цвета спелой пшеницы, шла по пыльной улице, не замечая ни зноя, ни красоты распускающихся у плетней мальв. В ушах у неё стоял один и тот же звук – раскатистый, заразительный смех Алексея Гордеева. Он смеялся сегодня утром на покосе, помогая своей Машке, Марье Игнатьевне, разгружать воз сена. Смеялся, глядя ей в глаза. А Ольга, проходившая мимо с двумя ведрами в