Анатолий Селицкий

Каждое утро я находила молоко под дверью. Белый пакет, литровый, жирность 3,2% – всегда один и тот же. Он появлялся между шестью и семью утра, когда подъезд ещё спал. Я слышала шаги – мягкие, осторожные, будто человек боялся разбудить тишину. Потом лёгкий стук пакета о плитку. И шорох удаляющихся подошв. Я не выходила из этой квартиры четыре года. И кто-то об этом знал. Нет, я не была больна. Не была парализована. Не была заперта. Дверь открывалась, замок работал, ключи лежали в ящике комода. Я просто не выходила. Сначала не хотела. Потом не могла. А потом разучилась хотеть. Квартира досталась мне от тёти Зои. Она умерла пять лет назад, оставив мне эту однушку на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Тётя была одинокой – ни мужа, ни детей, только я, племянница, которая навещала её три раза в год и звонила по воскресеньям. Этого хватало. Ей хватало. Мне – нет. Но когда Олег ушёл, когда сказал, что нашёл другую, что я «выгорела», что со мной «невозможно», – мне стало всё равно, чего хватае

Вагон качнуло на повороте, и я машинально поправила шаль на плечах. Серая, шерстяная, с длинными кистями по краю. Бабушкина. Три месяца прошло. Три месяца без её голоса в телефонной трубке, без воскресных пирогов, без этого её «Верочка, ты кушала сегодня?». Восемьдесят лет – хорошая жизнь, говорили на похоронах. Долгая. Полная. А мне всё равно мало. Я плотнее закуталась в шаль. От неё всё ещё пахло бабушкиным домом – чем-то тёплым, чуть пыльным, родным. Так пахнет в старых квартирах, где живут долго и счастливо. Где на подоконниках герань, в шкафах стопки отглаженного белья, а на кухне всегда найдётся банка варенья для гостей. Бабушкиной квартиры больше нет. Продали месяц назад. Мама сказала – незачем держать, только коммуналка капает. Она права, конечно. Но я всё равно плакала, когда выносили последние коробки. Шаль я забрала себе. Единственное, что попросила. Мама удивилась – там же мебель была, посуда, ковры. А я взяла шаль. Пальцы нащупали край, и я привычно провела по нему. Там,

8 февраля 1945 года на секретном немецком полигоне Пенемюнде, что на острове Узедом, царила привычная, размеренная жизнь. Немецкие инженеры, лучшие умы Рейха, колдовали над «Оружием возмездия». Эсэсовцы лениво наблюдали за тем, как полосатые фигуры заключенных утрамбовывают землю. В небе висела низкая облачность Балтики. Война катилась к закату, но здесь, в цитадели технологий, казалось, что Третий Рейх будет стоять вечно. И вдруг эту идиллию разорвал рев моторов. Бомбардировщик «Хейнкель-111», напичканный секретной аппаратурой, виляя хвостом как пьяная утка, пронесся по взлетной полосе, едва не снес диспетчерскую вышку, плюхнулся обратно на бетон, снова взревел и, чудом не свалившись в штопор, ушел в облака. Немцы оцепенели. Это было не по плану. Это было не по уставу. Это было невозможно. За штурвалом сидел человек, который весил меньше 40 килограммов, никогда в жизни не управлял двухмоторным бомбардировщиком и официально числился мертвым. Его звали Михаил Девятаев. Вместе с ним в фю

Восемь лет эта квартира напротив смотрела на меня. Каждый вечер, ровно в семь, в окне на пятом этаже загорался жёлтый прямоугольник. Тёплый, устойчивый, как маяк. И каждый вечер я думала – кто там живёт? Почему никогда не выходит? Соседи говорили разное. Людмила с третьего считала, что там притон. Валентина Ивановна шептала про наркоманов. А дворник Саныч однажды сказал мне, глядя на это окно: «Там платит кто-то, Нина Сергеевна. Регулярно платит. А жить – не живёт». Мне пятьдесят четыре. Вдова. Шесть лет одна в этой однушке на четвёртом – той самой, где мы с Колей прожили двадцать два года, где выросла дочка, где я научилась молчать по вечерам, потому что говорить не с кем. Света уехала в Петербург, замужем, двое детей, звонит раз в неделю. Я привыкла. У меня плечи скруглены вперёд – привычка от швейной машинки, за которой я провела тридцать лет на фабрике «Красная заря». Кончики пальцев плоские и блестящие от ткани, которую гладила тысячи раз. И привычка – чужие дела меня не касаются.