Анатолий Селицкий

Вагон качнуло на повороте, и я машинально поправила шаль на плечах. Серая, шерстяная, с длинными кистями по краю. Бабушкина. Три месяца прошло. Три месяца без её голоса в телефонной трубке, без воскресных пирогов, без этого её «Верочка, ты кушала сегодня?». Восемьдесят лет – хорошая жизнь, говорили на похоронах. Долгая. Полная. А мне всё равно мало. Я плотнее закуталась в шаль. От неё всё ещё пахло бабушкиным домом – чем-то тёплым, чуть пыльным, родным. Так пахнет в старых квартирах, где живут долго и счастливо. Где на подоконниках герань, в шкафах стопки отглаженного белья, а на кухне всегда найдётся банка варенья для гостей. Бабушкиной квартиры больше нет. Продали месяц назад. Мама сказала – незачем держать, только коммуналка капает. Она права, конечно. Но я всё равно плакала, когда выносили последние коробки. Шаль я забрала себе. Единственное, что попросила. Мама удивилась – там же мебель была, посуда, ковры. А я взяла шаль. Пальцы нащупали край, и я привычно провела по нему. Там,

8 февраля 1945 года на секретном немецком полигоне Пенемюнде, что на острове Узедом, царила привычная, размеренная жизнь. Немецкие инженеры, лучшие умы Рейха, колдовали над «Оружием возмездия». Эсэсовцы лениво наблюдали за тем, как полосатые фигуры заключенных утрамбовывают землю. В небе висела низкая облачность Балтики. Война катилась к закату, но здесь, в цитадели технологий, казалось, что Третий Рейх будет стоять вечно. И вдруг эту идиллию разорвал рев моторов. Бомбардировщик «Хейнкель-111», напичканный секретной аппаратурой, виляя хвостом как пьяная утка, пронесся по взлетной полосе, едва не снес диспетчерскую вышку, плюхнулся обратно на бетон, снова взревел и, чудом не свалившись в штопор, ушел в облака. Немцы оцепенели. Это было не по плану. Это было не по уставу. Это было невозможно. За штурвалом сидел человек, который весил меньше 40 килограммов, никогда в жизни не управлял двухмоторным бомбардировщиком и официально числился мертвым. Его звали Михаил Девятаев. Вместе с ним в фю