Елена Звонко (Пархоменко)

Звонок раздался ровно в два — Людмила всегда приезжала минута в минуту, будто на переговоры. Зоя Васильевна отложила очки и книгу, медленно поднялась с кресла. Колени привычно заныли, но она не позволила себе поморщиться — даже наедине. Прошла через коридор, краем глаза отметив пыль на трюмо. Не успела протереть. Теперь дочь обязательно заметит и скажет что-нибудь про «одной тяжело, а мы бы помогли». Щёлкнул замок. — Мамочка! — Людмила впорхнула в прихожую, обдав облаком сладких духов. В руках — фирменный пакет из кондитерской. — Я тебе твой любимый принесла, с вишней! Зоя Васильевна посторонилась, пропуская дочь. Любимый. Вишнёвый пирог она не ела лет пятнадцать — изжога замучила. Людмила упорно продолжала его покупать. — Проходи. Дочь уже цокала каблуками по старому паркету. Заглянула в гостиную, в спальню — будто инспектировала. Зоя Васильевна знала этот взгляд: оценивающий, хозяйский. Так смотрят на товар перед покупкой. — Чайник поставить? — спросила она, хотя ответ знала заранее

Поминки закончились, и в квартире повисла звенящая, оглушающая тишина. Последней ушла соседка, тетя Люба, суетливая женщина с вечно красным лицом, которая, уходя, прихватила со стола пару пирожков «для внука» и сочувственно похлопала Веру по плечу: — Держись, Верочка. Одна ты теперь осталась, сиротинушка. Мать-то какая женщина была! Кремень! Всё для тебя, всё в дом. Святая женщина. Вера закрыла за ней дверь и прислонилась лбом к холодному металлу. «Святая женщина». Эти слова царапнули слух, как гвоздь по стеклу. Вера не чувствовала себя сиротой в том смысле, который вкладывала в это слово соседка. Она чувствовала себя узницей, чей надзиратель внезапно исчез, оставив камеру открытой, но забыв объяснить, как жить на воле. Ей было сорок два года. У неё не было мужа, не было детей, не было даже кота, потому что у Нины Петровны была аллергия на шерсть (или она просто так говорила, чтобы не добавлять лишней грязи). Вся жизнь Веры была подчинена ритму жизни матери: её давлению, её болезням, е