Вениамин Чухланцев

На Светлом ручье стояла маленькая избушка, похожая на времянку. Осенью я остался там до ледостава. Дни были короткими и серыми. Туман с озера висел до полудня, а капля с крыши монотонно стучала, сводя с ума. Однажды я нашел у порога вороненка с подбитым крылом. Взял его, куда деваться. Поселил в сенях, кормил рыбой и салом. Он привык ко мне и ходил за мной, как тень, каркая «крру». С ним одиночество не казалось таким острым. Вечерами я читал при керосиновой лампе, а он сидел на наличнике и смотрел на меня одним глазом. Выжил, окреп, но не спешил улетать. Когда выпал первый снег, он поднялся на крышу, посидел, каркнул на всю тайгу и улетел. В избушке снова стало тихо, но не пусто. Иногда я смотрю на царапину на косяке, где он точил клюв, и думаю: такие мелкие встречи скрашивали мою суровую жизнь. Она была не звериной, а человеческой, со всеми её тихими моментами и ожиданиями. #воспоминания #избушка #одиночество #вороненок #тайга #зима #тишина

— Ну что, Дмитрий Васильевич, опять тучи хмурятся? Не к добру такая чернота, — продавщица сельского магазина, тетя Валя, с сомнением покачала головой, глядя в окно. — Ноябрь, Валентина, — коротко ответил Дмитрий, укладывая в рюкзак буханку хлеба и пачку чая. — Ему положено хмуриться. — Да уж больно люто в этом году, — вздохнула она. — Света вчера в Заречье не было, говорят, провода порвало. Ты бы, инженер, глянул свой трансформатор, а то сидишь там один, как бирюк. Случись что — и не докричишься. — Справлюсь, — буркнул он, закидывая рюкзак на плечо. — Мне не привыкать. — Ох, гордый ты мужик, Васильич. Гордость — она ведь не греет... — Зато не предает, — отрезал Дмитрий и вышел под ледяной дождь. Ноябрь в этих краях всегда был суровым испытанием на прочность, проверкой, которую проходили не все. Но в этот год он казался особенно беспощадным, словно природа решила выместить на земле какую-то свою, древнюю обиду. Небо, затянутое тяжелым, беспросветным свинцом, словно опустилось ниже, це

Есть среди охотников Сибири байка. Сидели трое в избушке на зимовье — мороз под сорок, лес трещит. Ночью поднялся ветер, и кто-то будто ногтем по бревнам сарапал. Один охотник, молодой, решил посмотреть, кто там. Остальные отговаривали — мол, в такую ночь живое зверьё не шастает. Но парень упрямый. Открыл он дверь — а за ней стоит женщина. Вся в белом, волосы как иней, кожа синеватая, губы почти прозрачные. И глаза — голубые, глубокие, как прорубь. — Можно мне к огню? — спрашивает нежно, голос как звон льдинки. Молодой охотник растерялся, но впустил. Женщина села к печке, протянула руки к огню — а руки у нее длинные, пальцы слишком тонкие. Старший охотник посмотрел — и побледнел, шепнул товарищу: — Не наша она. Не человек. В ту же секунду женщина повернула голову — будто услышала мысли, а не слова. Улыбнулась — улыбкой, от которой у всех мороз под кожей. И сказала: — Я только погреться пришла… не бойтесь. Я давно никого не трогаю. Но огонь, который горел ярко, вдруг начал затухать. Д

Как живут охотники в тайге на самом деле, лучше всего понимаешь в тот момент, когда кто-нибудь с серьёзным видом начинает рассказывать, как он «выживал» три дня в лесу с ножом и камерой. В такие моменты охотники обычно молчат, а потом переглядываются и улыбаются. Не зло и не свысока. Просто потому, что говорят с ними о совершенно разных вещах. Для охотника тайга — не экстремальная среда и не место испытаний. Это дом и работа одновременно. Здесь не выживают, здесь живут. Встают утром не потому, что солнце красиво вышло из-за сопки, а потому что надо идти. Проверить, принести, починить, заготовить. День начинается не с подвига, а с рутины, и именно эта рутина держит человека на ногах. Охотник не думает категориями «опасно — не опасно». Он думает категориями «разумно — неразумно». Он не идёт в лес с идеей доказать себе или кому-то, что сможет. Он идёт, потому что это его работа. И если сегодня метёт, завтра морозит, а послезавтра ломается техника, это не повод для рассказа. Это просто п

Сергея Молчанова сослали на самую дальнюю заимку не в наказание, а в последнюю попытку спасти от самого себя. Бывший командир роты спецназа, он вернулся из последней командировки с целым телом, но с выжженной изнутри душой.Городской шум стал для него пыткой, лица людей, набором угроз, а ночи, нескончаемым кинотеатром ужасов из прошлого. Психолог, такой же уставший, как и он, вынес вердикт: «Глубокая ПТСР. Агорафобия. Нужна тишина и максимальная удалённость от триггеров». Начальство лесхоза, где служил его отец, пошло навстречу: «Есть зимовье на Кедровом Урочище. Только туда на лыжах, только по рации раз в неделю отчёт. Камни да тайга. Или вытащит, или добьёт». Путь занял три дня на снегоходе до последней фактории и ещё два — на лыжах по заснеженному руслу замёрзшей реки Каменки. Заимка «Скалистая» предстала перед ним в предзакатном свете: низкая, приземистая избушка из лиственничных плах, вросшая в скальный выступ, будто гриб-трутовик на стволе.вроде бы. Место силы для отшельника