Личная История

- Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий. - Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна. - Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны. - Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится. - Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец. - Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать. Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Наталья же свое материнство несла с гордо поднятой головой. Мальчику дали отчество деда. В графе «отец» свидетельства о рождении – прочерк, словно шрам от ампутации одного из начал человека. Кольке было одиннадцать лет, когда померла его бабушка. Дед не смог пережить такой утраты и ровно через год ушел вслед за супругой. Коля с малолетства был неласковым, немногословным, а теперь и вовсе замкнулся. Мать, глядя, как сын тоскует по любимому деду, готова была всю его боль принять: «Господи, лучше мне испытания пошли, только дитя от страданий освободи», - молилась она. Андрей Иванович Кольке не только отца заменил, но и самым лучшим другом был для него. Мать не находила внешнего сходства мальчика с отрёкшимся от него отцом, только талант его и передался сыну. Соседским девчонкам из старых ящиков домики для кукол мастерил, деду строить помогал и сарай и баню. - Из него первоклассный зодчий выйдет! Дар у него от Бога! – говорил дед, вознося кверху палец. Мать порой чувство вины охватывало, что без отца Колька растёт, думала, поэтому он её и не любит. - Сыночек мой, - пыталась Наталья обнять сына. - Мать, ну ты чего? Ну не надо, – сопротивлялся тот. Учился Колька плохо, еле до троек дотягивал по всем предметам, кроме физкультуры и рисования. - Не знаю, Наталья Андреевна, что с него вырастет, - жаловалась классная руководительница, - совсем учиться не желает. Какой институт его примет с такими-то отметками? Сочинение писали на тему «Моя любимая книга», а он несколько анекдотов написал! Полюбуйтесь! – учительница протянула тетрадку. - В армии отслужит, а там видно будет. В деревне рабочие руки всегда нужны, - защищала мать сына. За провинности Колю никогда не ругала, одно твердила: «Всегда, сынок, человеком оставайся, в любой жизненной ситуации». Любила она его вопреки всему, а не за что-то, да и разве могла она иначе? Когда Николая в армию призвали, провожали всей деревней, два дня гуляли. - Служи, так, чтоб героем вернулся! – орал пьяный дед Прокопий, тряся кулаком перед Колькиным носом. Возле военкомата, перед самой отправкой призывников на службу, мать расплакалась: - Сыночек, родненький, ты прости меня. - Береги себя, мамочка, пиши мне, хоть ерунду всякую: про корову нашу, про сплетни деревенские, только пиши, - и с такой нежностью обнял мать, будто навсегда прощались. Мать исправно высылала письма, чуть ли не каждый день, как сын просил, про корову, про сплетни деревенские, про то, как пусто в доме без него, что скучает она, как обнять его скорей желает. И всё наставляла неизменно: «Сыночек, милый, оставайся человеком в любой жизненной ситуации». Из Колькиных писем мать узнавала про его военную службу, про новых товарищей. Радовалась, что у сына появился замечательный друг Вячеслав: «Мам, он мне как брат!» В одном письме Коля вспоминал, как мать погладила его, пятилетнего, по щеке, а он, сморщившись, фыркнул: «Руки у тебя шершавые!» «Ты прости меня, мать! Я знаю, ты не обиделась тогда, только рассмеялась: «Да с чего, сынок, им шелковистыми-то быть? И огород, и хозяйство, все этими руками делаю.» Мамочка, милая, если бы ты знала, как скучаю по рукам твоим! Добрым, ласковым. Пусть хоть в кровь моё лицо твои ладошки натруженные исцарапают, только прижаться бы к ним щекой. Как хочу обнять тебя, родная. Береги себя». Это письмо было последним. Известие о героической гибели сына чёрной птицей залетело в Натальин дом. «..раненый Николай Андреевич Елков, обвязавшись гранатами, бросился в самую гущу нападавших бандитов и подорвался вместе с ними», - мать прижалась губами к фотографии в черной рамочке, напечатанной в районной газете, - «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)», - так заканчивалось описание подвига ее сына. - Ох, Натальюшка, горе-то какое, - соболезновали жители деревни. А она принимала сострадания, как материнство своё, опозоренное незаконнорожденностью сына, как смерть родителей, как всё в этой жизни, с благодарностью. Никогда ни на что не жаловавшаяся она и сейчас не сетовала. При людях не кричала, не истерила, только слёзы с опухших глаз платком вытирала. Постарела в одночасье. Гроб не открывали. Мать и не видела сына мертвым, не обняла на прощание, поэтому думалось ей иногда, может, ошибка вышла, а вдруг живой. Ведь бывало же, что после похоронок возвращались солдаты домой. Вот и теперь, смотрит она в окно, а её сын во двор заходит. - Коленька, сынок! – вскрикнула Наталья, даже птицы с ветки вспорхнули. - Вы Наталья Андреевна? Вы простите, что так поздно. Я не Коля, я друг его, Вячеслав. Мы служили вместе, он писал Вам про меня, - парень мял в руках кепку. - Это Вы меня извините. Господи, аж сердце зашлось, смотрю, солдатик - ростом как сынок мой, да и темно уже, не разглядишь, - бормотала, оправдываясь, мать, - Ой, да что же я Вас на пороге держу! Проходите, я как раз ужинать собиралась. Наталья засуетилась; «Я гостей-то не ждала. У меня только борщ. Любите борщ?» - Наталья Андреевна, Вы ко мне на «ты», пожалуйста, обращайтесь. Я ведь такой как Ваш сын. Мать несказанно рада была приезду Славы. Проговорили они до утра. И плакали, и смеялись, вспоминая Николая. - Колян придремал однажды, да так сладко, что пес наш Полкан подошел и давай лицо ему облизывать. А Колька заулыбался во сне: «Мама, мамочка, родная», шепчет. Мы чуть со смеху не сдохли! Потом он признался, что по ночам Вы приходили поцеловать его, спящего. Вот и привиделось ему. - Ой, не могу! Он же как ежик был - не то что поцеловать, обнять не позволял! Дождусь, когда уснёт, чтоб не сопротивлялся, и целую, целую ручки, глазки. Я свято верила - спит, пушкой не разбудишь! – хохотала Наталья. - Он гордился Вами и очень сильно Вас любил. Мать раскрыла альбом с детскими фотографиями Коли: - Это первое купание, на паучка похож – ручки-ножки тоненькие! Это первые шаги, - Наталья бережно перелистывает страницы, - С бабушкой на празднике в школе. Ох и баловала она его! Это он с дедом Андреем, дрова пилит. Смотри, как он тут щурится! Смешной такой, - погладила рукой снимок, - теперь вместе они. Он деда любил сильно. Так тосковал, бедненький, после его смерти. Из воспоминаний Вячеслава Наталья убедилась, что сынок ее был смелым, справедливым, честным. - Нас комбат постоянно подбадривал. Выстоим, говорил, подмога скоро будет. Нам бы пару часов продержаться. Но потом, когда почти никого не осталось, мы перестали надеяться. Меня ранило осколком, ногу перебило. Шансов выжить почти не оставалось. Боевики всех добивали. Целились прямо в лицо. Поэтому сложно было потом некоторых ребят опознать. Когда боеприпасы кончались, шли в рукопашный бой и подрывали себя гранатами в толпе боевиков. Как Колька…», - солдат закрыл лицо руками и заплакал, вспоминая тот бой, гибель товарищей. - А он мне писал, что учения у вас, - прошептала мать, - тревожить, значит, не хотел, - закивала понимающе. Несколько дней гостил Колин друг у Натальи. И забор поправил, и крышу починил. Но пришло время расставаться. - Можно Вам писать? - Пиши, сынок, я только рада буду, - улыбнулась мать. Не хотелось ей отпускать парня, но ведь его тоже ждут. - Вы знаете, у меня ведь нет никого. Детдомовский я. Сирота, короче. Ну, стыдно мне было Вам признаться. Про нас как думают, что воры мы ну и всё такое. Вы простите меня, Наталья Андреевна, - голос предательски дрожал. - Вот дурачок! – воскликнула мать, - А ехать-то куда собрался? - Ну, вот что, оставайся у меня. Я одна, как видишь, и ты один. Тебе головы приклонить негде. Захочешь уехать, держать не стану, но запомни: двери моего дома всегда для тебя открыты, душой к тебе прикипела, как к сыну отношусь. И опять сплетницы языки чесали, что недолго Наталья горевала, быстро замену нашла, что проходимца у себя приютила, обманет он ее, как пить дать обманет. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то по-прежнему верил – всё у нее наладится. Работа для Вячеслава в деревне нашлась. Взял его в ученики кузнец, да не прогадал – славный кузнечных дел мастер получился из парня. Вскоре Слава привёл в дом молодую жену, веселую и добродушную. Полюбилась Светлана Наталье, как дочь ей стала. Любила она их как мать, а разве могла иначе? Просила только, если мальчик родится, пусть Николаем назовут. Но через год аист принёс в Натальин дом девочку, а через полтора – вторую. - Счастливая Андреевна ходит. Сын молодец, руки не из бедер растут. И дом новый справили, и машину приобрели. Да и сноха как по заказу! И только Слава слышал, как часто по ночам плачет мать. Прожила Наталья до глубокой старости. Незадолго до кончины слегла. - Не каждая дочь за матерью так ухаживать будет, как Слава со Светланой за бабкой Натальей, - удивлялись в деревне. Названый сын не брезговал, судна из под матери выносил, простыни испачканные стирал. Перед смертью мать подняла ссохшиеся руки, вроде как обнять кого-то хотела: «Коленька», - еле слышно прошептала, и померла. Оплакивали её и внучки и сноха. А у Славы радость на душе, вперемешку с горем. - Ты чего лыбишься-то? Мать померла, а он! Не рехнулся часом? – всерьез обеспокоилась супруга. - Вот она с сыном и встретилась. Больше не будет страдать, теперь вместе они, обнялись наконец-то. Все время лечит, но вот боль утраты дитя своего никакими лекарствами не исцелить, - вздохнул Вячеслав. Любить вопреки всему, до последнего вздоха – на такое способна только мать... Автор: Татьяна Танага ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Они на нем будут читать стихи, а их учительница Татьяна Михайловна раздаст им гостинцы. Деньги за них уже давно собраны… – А блинов-то есть? – вдогонку крикнула бабка. Но Женька был уже на улице. Утро выдалось пасмурным. С полей дул ветер. И там же, далеко в полях, в их мутном сумраке белыми столбами ходили снежные вихри. Они как бы приплясывали, обегая заметённые стога летней соломы, застывшие в холодной задумчивости. И по улице тянула легкая поземка. Их деревня была всего в десять дворов. Она и называлась Малые Выселки. И школа у них была совсем крохотной. Их и было-то здесь шесть учеников: четвероклассник Генка, еще трое из второго класса, и они с Вовкой – первоклашки. Занимались, однако, все вместе. Когда-то в Малых Выселках находилась контора отделения совхоза. Здесь откармливали большое стадо бычков. Но с прошлой осени от стада ничего не осталось, и отделение ликвидировали. Управляющий, специалисты и вообще все местное руководство переехало на центральную усадьбу в Ракитское. В Малых Выселках остались лишь те, кому незачем да и некуда было ехать: бывший вет-фельдшер Анатолий Матвеевич, вышедший на пенсию, да еще его жена Татьяна Михайловна, которая всегда была у них учительницей начальных классов. Прежде в деревне работал телефон. Но с весны и он молчит. Совхоз не уплатил деньги за связь, и телефон обрезали. Зимой обчно всю улицу забивало снегом, и никаких дорог не было. Лишь вдоль дворов натаптывалась узенькая, плотная тропинка. По ней и бежали ребята в школу. Женька едва поспевал за дружками. Ему становилось все труднее дышать, и ноги подламывались в коленях. До школы, однако, он все-таки дотянул. Но здесь силы оставили его. Он упал на ступени крыльца, уперся руками в обледенелые доски и попытался встать. Это ему не удалось. И тогда, не стесняясь ребят, он тихо и сдавленно заплакал. Генка схватил его за руку и, почувствовав, как пылает Женькина ладонь, догадался, что он заболел. Побежал за Татьяной Михайловной. Потом они все вместе и довели Женьку до дома. Перепуганная мать уложила его в постель. Два дня Женька чувствовал себя в относительной крепости, даже ел конфеты из новогоднего пакета. Мать с бабкой поили его чаем с малиновым вареньем, чтобы быстрее выгнать хворь, как говорили они, но их лечение не помогло. На исходе третьего дня Женьку словно бы накрыло горячей волной. Жар застилал глаза, и внутри будто бы горела раскаленная железная печка. Женька стал впадать в беспамятство. Время от времени он поднимал набрякшие веки и ничего не видел перед собой, кроме оранжевых кругов. Они то висели на кончиках его ресниц, то вдруг, словно рой нарядных бабочек, прыскали в разные стороны. А еще его донимали видения: чаще всего мерещились бычьи головы с со-бачьими клыками. Из-под печки же временами выпрыгивал домовой, про которого как-то рассказывала бабушка Анна. Он был похож на их кошку Мурку: с такой же гладкой шерстью, только крупнее и без усов, зато с черной челкой на лбу. Глаза домового были круглые и красные, как пуговки на его праздничном костюмчике. Домовой мягко садился к Женьке на постель, трогал его своей кошачьей лапой и говорил что-то ласковое и приятное. Его голос удивительным образом сливался с голосом матери: – Женя, сынок, открой глаза. Да проснись же!.. Выпей кипяченого молочка. Затем кто-то поднимал его голову, подносил бокал с теплым молоком. Женька делал глоток и опять валился на подушку. Родители метались, не зная, что предпринять. Отец сбегал за ветфельдшером Анатолием Матвеевичем. Тот пришел со своими инструментами и даже с градусником. Он смерил Женьке температуру и сам испугался ее. – Надо немедля в больницу, – сказал родителям Анатолий Матвеевич и сделал Женьке укол. Иголка у него была толстой, ветеринарской, только для скотины, но Женька даже не почувствовал ее. Он лежал, раскинувшись на постели, разомлевший от жара и безвольный, как тряпка. Отец засобирался было в Ракитское, намереваясь пригнать оттуда трактор и на нем отвезти сына в больницу. Но все, кто был в избе, отсоветовали это делать. – Куда в такую непогодь? – наперебой говорили они. – Посмотри, что на улице... И себя угробишь, и сыну не поможешь. Надо переждать. Не век же ей бушевать. Мож, уляжется... Метель поднялась со вчерашнего вечера. Нынче она крутила еще сильнее. И в ночь не улеглась. Наутро совсем стало черно от непогоды. За окнами, словно в котле, все кипело от снега. Бурей где-то повредило электролинию, и теперь деревня сидела без света. На улицу и носа было не высунуть, но Анатолий Матвеевич все равно приходил со своей ветеринарской сумкой. Добирался он с шестом - весь в снегу. Ставил свой шест на крыльце, вместе с морозными клубами вва-ливался в избу, отогревался возле натопленной голландки и только потом под-ступался к больному. Только его лечение, кажется, мало помогало. Отец, видя это, беспрерывно расхаживал по избе, заглядывал в мутные окна и тяжело вздыхал. Мать потихоньку плакала, а бабка Анна молилась. Однажды отец не выдержал и все-таки собрался в Ракитское. – Пропадет, – сказала на это бабка Анна, как только он вышел. – Шуточное ли дело, двадцать верст по голой степи в такую погоду! Помнишь, небось, как Афонька Колмыков сгинул? И ведь рядом был в поле, к тому же на лошади, а пропал!.. А тут с голыми руками через всю степь!.. Смерти захотелось? Придет она, не задержится... Женькина мать, спохватившись, выскочила на улицу в чем была, догнала мужа, повисла на нем и визгливо закричала: – Не пущу! Вы что, одну меня хотите оставить? Никуда не пущу!.. Он, кажется, и сам понял, что далеко ему не уйти, однако выпалил с отчаянной резкостью: – Погибнет же!.. – Тут уж как Бог велит, – обреченно выдохнула мать, повторив слова свекрови. И опять заплакала. Бабка молча встретила их, взяла спички, зажгла лампаду перед божницей, встала на колени и принялась истово молиться. День прошел в тревоге, и незаметно надвинулась ночь. Буря, кажется, еще яростней завыла за стеной. Железная кровля избы сухо грохотала наверху, а из трубы беспрерывно доносились протяжные, завывающие звуки. Словно волчья стая собралась где-то за дворами и горько жалобилась на свою звериную судьбу. Эти звуки и разбудили под утро Женьку. – Мам, я боюсь! – слабо прохрипел он, не открывая глаз и не поднимая головы. Мать, услышав его, обрадовалась и подскочила к постели. – Чего боишься, сынок? – Волки... – Это не волки! Это ветер в трубе!.. Он молча полежал, потихоньку пошевелился, открыл глаза и ничего не уви-дел в колеблющемся, теплом полумраке избы, кроме крохотного золотого огонька где-то в углу. Ему показалось, что это утренняя звезда заглядывает в окно. Только она отчего-то не такая яркая, как прежде, но все равно по-прежнему высокая и радостная. – Мам, звезда, – тихо произнес Женька и улыбнулся сам себе. Она подумала, что он снова начал опять бредить, однако поспешно согласилась: – Да, звезда, звезда, сынок!.. Рождественская звездочка!.. И, наклонившись, прильнула к нему. Женька обнял ее, притих и уснул. Очнулся он, когда в избе было совсем светло и за окнами блестело солнце. В избе отчего-то собралось много народу. Анатолий Матвеевич стоял возле его кровати и щупал пульс. Увидев, что Женька проснулся, он весело подмигнул ему и произнес: – Ну, друг, считай, с того света вернулся! Температуру сбили, сердце, как звоночек... Дело на поправку... И все, кто был в избе, сразу же радостно зашевелились, заулыбались, весело загалдели. А бабка Анна посмотрела на образ, широко перекрестилась и произнесла с истовой силой: – Слава тебе, Господи! Дошла молитва... В углу перед божницей все так же горела лампада. Свет ее не был таким ярким, как это показалось Женьке ночью. Но все равно он был похож на маленькую звездочку и горел золотистым, теплым огнем. И блики от этого таинственного огня падали на лик Спасителя, отражаясь в его открытых глубоких очах небесным, неистребимым светом... Автор: Иван Никульшин ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Бати к тому времени уже не было в живых, а мать, Агриппина Лукьяновна, хоть и была ещё крепкой женщиной, но в сыновней помощи по хозяйству нуждалась. Да и дом, отцом построенный, был добротным, просторным, так что всем и места, и хлопот хватало. Баба Граня по началу встретила сноху настороженно, городская, да с готовым «приплодом», а потом увидала, что сыночку Андрюшеньке та по сердцу, да затолкала свой норов подальше, в закрома, чтобы жизни молодым не портить. Мальчонка ей понравился, приветливый, ладненький, глазастый, нет, ну не так, чтоб сразу «люблю не могу», но и не обижала. Конфетку ему совала когда-никогда, оладьи стряпала, булками сладкими баловала по случаю, штанцы с рубашонками строчила на машинке, ещё от матери ей доставшейся. Ванька платил бабе Гране той же монетой, рядышком хвостиком крутился, всё помочь норовил. Бабка ввечеру вёдра из колодца тянет, огород полить, Ванюшка и свои махонькие ведёрочки подставляет. Помидоры подвязывает, малец тут же с вязочками стоит, подаёт. Малину бабка собирает, он тут как тут, с туесочком, комары его жучат, он только отмахнётся, мордаху серьёзную состроит и помогает. Даже в баню Ванюшка повадился с ней ходить, мать с отцом дюже мочалкой дерут, а бабулька ласково так, даже веничком берёзовым пройдётся по спинке, ох как хорошо и совсем не больно. Улыбается, правда, Ванюшке баба Граня редко, ну так жизнь у неё не сахар, тяжёлая, деревенская, ещё с военного детства так повелось. А неделю назад папку Андрея деревом в лесу пришибло, насмерть. Баба Граня так кричала, так выла, что вой тот до сих пор у Ванюшки в ушах стоял. Мамка плакала тихо, когда случилась беда, да на похоронах, а потом ничего, молчком только по дому ходила. А к бабке ни-ни, даже поесть не предложила ни разу. Так Ванюшка сам уже взрослый, что ж он бабушку не покормит что ли?! Только она, окаменела будто, в его сторону и не смотрела. Он её по щеке гладит, или за руку держит, а та, как изваяние, только что тёплая. Очень уж боялся парнишка, что бабушка вслед за папкой помрёт. А потом мамка исчезла. И след простыл. Бабушка в то утро поднялась, наконец, Ванюшка проснулся, а мамки, как не бывало. И вещей её тоже. Бумажка только на столе белела. Баба Граня её как прочитала, так и запричитала. А потом села, да в стену уставилась. Ванюшка опрометью за соседкой ринулся, тётей Лизой. Та прибежала, тормошила бабушку, а записку прочла и расплакалась. Вот тогда мальчонка в первый раз слово «приют» и услыхал. И другие соседи приходили, всё про долю тяжкую говорили, мамку называли плохими словами, тихонько называли, но Ванюшка слышал. А его всё сироткой кликали, жалели, и опять про приют. На папкины девятины, когда народ по поминальной рюмке выпил, да кутьёй закусил, встала баба Граня из-за стола, все аж притихли. Встала и сказала, что вдвоём они теперь с внучком Ванечкой остались, что в казённый дом она его не отдаст, сама на ноги ставить будет, покуда сможет, а добрых людей просит, чтоб помогли ей мальца при ней оставить, бумаги нужные справить. Что такое «казённый дом» Ванюшка не понял. Он понял, что бабушка не отдаст его никаким «приютам». Клубочек ледяной, что у сердечка рос и душу холодил все эти дни страшные, вдруг растаял, а слёзы, что Ванька сдерживал, прорвались на волю. Баба Граня голову его руками обхватила, да к себе прижала, только и сказала, что мужики не плачут. Ходоки, конечно, до бабушки ходили, всё толковали про времена лихие, голодные, 90- е на дворе были, про обузу, что та себе на шею повесила, но баба Граня быстро всех словоохотливых отвадила, так отбрила, что те долго к ней в дом не казали носа. Ишь, нашли обузу! Да её Ванюшка помощник первый! Да кто кому ещё обуза?! А то, что времена лихие…так её саму в войну соседка от голодной смерти спасла, нешто она в мирное то время одного мальчонку не прокормит?! Председатель, дай Бог ему здоровья, помог с бумагами, благо Андрей, в своё время мудро поступил, Ваньку усыновив. А они и не тужили, не голодали, в лохмотьях не ходили. Скотинку держали, огород сажали, всё вместе, как не глянешь, словно иголка с ниткой. Ванюшка и соседям помогать успевал, тот ему копеечку сунет, другой, вот уже, глядишь, и башмаки новые себе справил, и бабушке родной платочек купил, в её любимую ромашку. И в школе поспевал, каждый год Агриппине Лукьяновне грамоты вручали за воспитание внука. Почётные! Баба Граня срок себе отмерила – как Ванюшку в люди выведет, так и помирать можно. В город, к нотариусу съездила, завещание на дом написала. Ваня школу закончил, в институт поступил, ветеринаром стать решил. Рано помирать, подсобить надо чуток внучку. Как выходные – спешит Ваня до бабушки, в деревню, помочь, да приглядеть, чай не молода уже, с подарками едет, подрабатывает, не бедствует, уж «дунькины радости» всегда везёт, уважает их бабушка, с чайком душистым. А тут и срок подоспел, вроде, занемогла баба Граня. Видала она как-то по молодости часы песочные, у фельдшерицы такие были. Вот, как тот песок, и годы её просыпались, пора и честь знать. Помирать то уже не страшно, вывела она Ванюшку в люди, как и обещала сыну покойному на его могиле в те памятные девятины. А внучок, как почуял, в тот же день нагрянул, да не один. Дивчина с ним, Ирочка, молоденькая, шустрая. Детдомовская. Оба по распределению в деревню приехали, она – медсестрой, он – ветеринаром, насовсем, значит. У Ирочки всё в руках спорится, раз – порядок в доме навела, два – обед сварила, три – укольчик бабушке поставила, ожила старушка. Обузой себя назвала, так Ирочка отчитала, но уважительно, сроду у неё бабушек не было, только появилась, да сразу помирать собралась, ну уж нет! Пришлось отложить. Вышла на завалинку, лицо солнышку подставила, слезинку накатившую утёрла. «А чем чёрт не шутит, может и правнуков дождусь, как же они, молодые, без бабушки то?!» Автор: Житие не святых ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Потом пришли морозы, и кот перебрался в подвал, где была оборудована «кочегарка» - стояла железная печь с водяным котлом, который обогревал дом, гоняя по трубам горячую воду. Теперь печь бездействовала, вода из системы отопления слита. Был запас дров, аккуратно сложенный в небольшую поленницу, но топить печь кот не умел. Небольшую отдушину в подвал хозяин не закрыл. Не успел. Через нее кот и пробирался сюда. Здесь было теплей, чем на улице и в доме, не так сильно задувал ветер. До глубокой осени кот кормился мышами, но снежный покров скрыл их места обитания. Редко удавалось выследить и поймать мышь, неразумно пробравшуюся в дом или в подвал. Силы кота убывали с каждым днем, наконец, сегодня он решил оставить бесполезную борьбу за жизнь. Метель не спеша заметала единственный выход из подвала, еще час-другой, и кот будет отрезан от мира навсегда. Но его это не волновало, он уже принял решение. Коту снился сон… Летний теплый вечер. Хозяин сидит на крыльце дома, единственного жилого дома во всей деревне. Кот присел рядом, и оба, щурясь, смотрят на закатное солнышко. Хорошо. Покойно. Они вдвоем и никого им больше не надо… Сон прервал шум двигателя. Кот недовольно поднял голову, прислушался. Так и есть – невдалеке через село проходила дорога, по которой изредка проезжали машины, вот и сейчас запоздалый водитель пытался проскочить через бывшее село, надеясь на авось. Не вышло – машина обиженно взревела, пытаясь вырваться из глубокой, заснеженной колеи, но осознав тщетность своих усилий, успокоилась, заработала тихо, едва слышно. «Застрял, – понял кот. – Надолго. Что бы сделал хозяин в таком случае? Пошел бы к проезжим, предложил помощь. Привел бы незадачливых путешественников в дом, отогрел бы, напоил горячим чаем... Но хозяина больше нет, значит, надо идти мне. Как это некстати…» Он с трудом поднялся, вздрагивая от холода, размял замерзшее тело и полез в отдушину, на улицу, пробивая головой путь сквозь наметенный сугроб. ***** Снежный заряд ударил внезапно. Дворники «Форда» не успевали сметать снег с лобового стекла, видимость – метров десять, не более. А до родного села, где ждут его родители – километров двадцать. Егор съехал на обочину, включил «аварийку» и достал мобильный телефон. Трубку взял отец: - Ты где? – голос спокойный, но Егор знал, что отец волнуется, а уж мать наверняка стоит рядом и прислушивается к каждому слову. - У поворота на Ольховку, батя. Десятка два километров еще по грейдеру, но завьюжило. Думаю, через Ольховку срезать, напрямую. Как думаешь, проскочу? Дорога там еще есть? - Ездят мужики по той дороге, - чувствовалось, что отец сомневается. – Только Ольховка уже нежилая, последнего жителя еще в сентябре похоронили. Смотри сам, если дорога накатана – проскочишь, а нет – то лучше не торопясь, по грейдеру. - Добро, - решил Егор. – Сначала посмотрю. Он выбрался из машины, прошел несколько метров до поворота. Дорога припорошена снегом, но вполне проезжая. До нежилой Ольховки – километров пять, от нее – столько же до родного Зарубино. Приняв решение, он вернулся в машину. На всякий случай еще раз позвонил отцу: - Батя, еду через Ольховку, скоро буду. Ждите. - Не рисковал бы, сынок, – засомневался отец. – Не дай Бог проселок перемело – встанешь. Он встал на окраине Ольховки, встал крепко и надолго. Полуразвалившихся домов бывшего села за стеной снега не было видно. «Форд», прочно сев на брюхо, напрасно вращал колесами - ни вперед, ни назад. Егор обошел машину, убедился в бесполезности попыток сдвинуться с места и чертыхнулся, коря себя за самонадеянность. Теперь – только трактором вытягивать, да где ж его взять? Он принялся, было, названивать отцу, но связи не было – вымершее село находилось в низине, полоски антенны на мобильном не высвечивались. «Дело – дрянь, придется загорать до утра», - понял Егор и вновь полез в машину. Бензина должно хватить часа на три-четыре работы двигателя, а дальше? Он сидел, тупо глядя на заметенное снегом лобовое стекло. Сколько прошло времени – час, два? Закончится бензин – придется жечь костер, благо дерева от разрушенных построек вокруг в достатке. Скоро метель должна закончиться, утром посветлу можно будет пешком дойти до Зарубино, там у бати есть трактор, поможет. Печка в машине работала исправно, снег, что налипал на стекло, Егор время от времени смахивал дворниками. Что-то мелькнуло за лобовым стеклом. Он не поверил своим глазам, когда увидел сидящего на капоте машины кота. Смахнув дворниками снег, пригляделся. Да, это был кот. Серый, худой, изможденный холодом, невзгодами и наверняка много дней голодавший – казалось, что от кота остались лишь кости и сухожилия. Он глядел на Егора и беззвучно открывал рот – мяукал, но за шумом двигателя его не было слышно… ***** Железная печь с аппетитом пожирала дрова, взамен отдавая живительное тепло. Егор даже скинул верхнюю одежду. Время от времени подкидывая колотые чурбаки в топку, он с благодарностью посматривал на кота, который, лежа на полке, немигающими глазами смотрел на огонь. Егор сходил к машине, выбрал из баула с гостинцами рыбные консервы, кружок колбасы, что вез для родителей, и вернулся в подвал. Кот так и лежал на своем месте, глядя на огонь. Понятно было, что «спасательная операция» отняла у кота остатки невеликих сил. - Поешь, земляк, – Егор открыл банку со шпротами и поставил ее рядом с котом. Тот повел носом, но от угощения отказался. - Ты чего это нос воротишь? Я же вижу, что голодный. Ты, часом, не помирать ли собрался? – догадался Егор. – Зачем же ты тогда пошел ко мне, если не за помощью? Или… Это ты меня спасал? Ну ты даешь! – изумился Егор. – Сам погибай, а человека спасай? Нет, браток, так не пойдет, ты уж, пожалуйста, живи. - Не искушай меня, человек, – читалось в глазах кота. – Да, сейчас тепло и есть еда. Но завтра печь остынет, еды не будет и мне вновь придется мучиться, страдая от холода и неудержимых приступов голода... Уже завтра ты уедешь, как уехали те, кто проводил в последний путь моего хозяина, как те, что проезжали по дороге мимо меня. И те, и другие отводили в сторону глаза, стараясь не замечать меня и скорее забыть. И ты забудешь, лишь только уедешь… - Нет, земляк, - будто услышав мысли кота, прошептал Егор. – Неужели ты думаешь, что я тебя оставлю здесь одного, на верную гибель? Это ведь как ребенка бросить. Хорошего же ты обо мне мнения. Иди ко мне, кот! Он взял его на руки, присел с ним у открытой дверцы печи и принялся ему рассказывать о своих родителях, которые ждут его, о своей семье, которая волнуется, не дождавшись звонка. Он гладил кота по костлявому хребту, по головке, почесывал усатые щечки, пока, наконец, не услышал робкое, едва слышное мурчанье. - Веришь мне? – Егор взглянул коту в глаза, тот ответил ему, согласно мигнув. – Тогда покушай, а я подкину дров в печку. Кот, стараясь сдерживать свой аппетит, съел рыбку, небольшой кусочек колбаски и, облегченно вздохнув, вновь улегся на колени Егора. После полуночи они услышали треск двигателя трактора, затем призывный сигнал клаксона. - Батя, – усмехнулся Егор. – Наверняка мать погнала, едва метель улеглась. Побудь немного здесь, я быстро. Егор дошел до застрявшего «Форда», там уже суетился отец, цепляя трос к работающему МТЗ. - Живой? – спросил он, не меняя выражения лица, будто расстались только вчера. – Ну и добре. Садись за баранку, потяну на тросе до места. - Подожди, батя. Я не один, – и, увидев удивленный взгляд отца, добавил: - Меня тут кот приютил. Если б не он, мне б тут кисло пришлось… Едва он вошел в подвал, кот кинулся к нему с радостным мяуканьем. Егор поднял его на руки, засмеялся: - Быстро же ты соскучился. Все, друг, прощайся со своим жилищем, поедем на новое место жительства. Он открыл коту дверь, ведущую в дом, дождался его. Кот вернулся через пару минут, держа в пасти старую рукавицу. - Это - твоего хозяина? – догадался Егор. – Правильно, кот, никогда не забывай тех, кто был добр к тебе, с кем ты был счастлив. Егор поднял его вместе с рукавицей и шагнул в морозную ночь, которая обязательно сменится солнечным утром, а там - не за горами и лето… Автор ТАГИР НУРМУХАМЕТОВ ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Лариса помнила, как покупала её лет семь назад. Мама тогда отнекивалась: «Зачем мне новая, эта ещё хорошая». Но потом носила – каждую зиму. Она прошла в комнату, включила свет. Всё как было: кружевные салфетки на телевизоре, фотографии в рамках на стене, герань на подоконнике – засохшая. Никто не поливал три недели. Лариса набрала воды в стакан, полила цветок, хотя понимала, что поздно. Но рука сама потянулась. Мама так делала – каждое утро. На стене висели фотографии. Лариса в выпускном платье – восемьдесят девятый год, ей семнадцать. Костя в армейской форме. Папа – молодой, с усами, смеётся. Его не стало, когда ей было двадцать три. Мама тогда постарела за один год на десять лет. Но держалась. Всегда держалась. На кухне пахло странно – пустотой. Не корицей, не печёными яблоками, как раньше. Просто пустотой. Лариса поймала себя на том, что принюхивается, ищет тот самый запах – и не находит. Передник висел на крючке у плиты. Хлопковый, выцветший до розового, с крупными вышитыми маками. Мама носила его, даже когда не готовила. Просто надевала – и ходила по дому. «Так уютнее», – говорила она. Лариса отвела взгляд. *** На веранде стояли коробки. Она начала разбирать ещё утром, но быстро сдалась. Слишком много всего. Слишком много маминой жизни. Веранда была холодной – батарея грела слабо, мама всегда жаловалась. Лариса предлагала вызвать мастера, но руки не доходили. «В следующий раз, мам». Следующий раз так и не наступил. Она села на продавленный диван и взяла первую коробку. Фотоальбомы. Она сама в пять лет – с бантами, в белом платье. Мама молодая, красивая, смеётся. Папа ещё живой. Косте лет десять, щербатый, с мячом под мышкой. Она листала и пыталась что-то почувствовать. Но чувств не было. Как будто смотрела чужую жизнь. Вторая коробка – бумаги. Справки, медицинские карточки, квитанции. Мама ничего не выбрасывала. «Вдруг пригодится», – её любимая фраза. Среди бумаг лежала пачка открыток – те, что Лариса отправляла маме. С днём рождения, с Новым годом. Мама хранила все. Даже самые старые, ещё из девяностых. «Мамочка, поздравляю тебя! Желаю здоровья и счастья. Целую, твоя Лара». Почерк детский, неровный. Ей тогда было лет двадцать пять. Лариса отложила открытки. Горло сжалось, но слёз не было. На дне коробки лежала ещё одна пачка – рецепты. Мама всю жизнь их собирала. Вырезала из журналов, переписывала от соседок. Целая стопка карточек из плотной бумаги – жёлтых от времени, с маминым аккуратным почерком. «Шарлотка по-деревенски». «Пирог с капустой и яйцом». «Варенье из крыжовника». Лариса перебирала карточки одну за другой. Некоторые рецепты помнила, другие были незнакомыми. И вдруг – карточка без названия блюда. Только заголовок наверху: «Рецепт счастья». Она усмехнулась. Наверное, какая-то шутка из маминых журналов. Но почерк был маминым – те же округлые буквы, тот же наклон вправо. Лариса начала читать. «Рецепт счастья. 1. Звонить дочери каждый день. 2. Не ложиться спать обиженной. 3. Печь пирог по воскресеньям – даже если никто не придёт. 4. Любить – даже когда больно». Она перечитала ещё раз. И ещё. Это был не рецепт. Это были правила. Мамины правила. Руки похолодели. Лариса положила карточку на колени и уставилась в стену. Звонить дочери каждый день. Мама звонила. Каждый божий день, в шесть вечера. «Ларочка, как дела? Что кушала? Не болеешь?» А она? Сколько раз видела мамин номер на экране и думала: «Потом перезвоню. Сейчас некогда». И не перезванивала. Иногда вспоминала на следующий день – и было неловко звонить с извинениями. Проще написать сообщение: «Мам, всё хорошо, занята». Два слова. Как отчёт. Как отписка. Пять лет назад она получила должность финансового директора. Тогда казалось – это прорыв. Наконец-то. Кабинет с видом на Москву-реку, подчинённые, уважение. Мама радовалась, плакала в трубку: «Ларочка, я так горжусь!» А Лариса стала звонить реже. Работа затягивала, съедала, не отпускала. Выходные превращались в отчёты. Вечера – в звонки партнёрам. Мама всё равно звонила. Каждый день. «Занята? Не буду мешать, доченька. Просто хотела голос услышать». И Лариса слышала в её голосе что-то – какую-то ноту, которую не могла определить. Но не вдумывалась. Некогда было. «Пока, мам. Созвонимся». И клала трубку. *** Печь пирог по воскресеньям – даже если никто не придёт. Тамара Сергеевна рассказала ей об этом на похоронах. Соседка, которая знала маму сорок лет. Невысокая женщина с мелкими шагами и припухшими веками. – Она каждое воскресенье пекла, – сказала Тамара тогда, промокая глаза. – Каждое. Я ей говорю: Зина, ну кому ты печёшь? А она мне: вдруг Ларочка приедет. Лариса тогда кивала и ничего не чувствовала. Сейчас – чувствовала. Мама пекла пирог для неё. Каждую неделю. Пятьдесят два раза в год. Сколько лет? А она приезжала в лучшем случае раз в год. На день рождения мамы или на майские. Ненадолго, на два дня. Привозила продукты, деньги, суетилась: «Мам, я тебе помощницу найму». Мама отнекивалась: «Не надо мне чужих. Ты лучше почаще приезжай». Лариса обещала. И не приезжала. Дорога до Калуги – четыре часа. Не так уж много. В воскресенье выехать с утра, к обеду быть на месте. Посидеть с мамой, поесть её пирогов. Вечером вернуться. Но каждое воскресенье находились дела поважнее. Срочный отчёт. Встреча с партнёрами. Просто усталость. – Она пирог сама ела, – сказала Лариса вслух. – Три дня ела один пирог. Голос прозвучал гулко в пустом доме. *** Продолжение >>Здесь 

- Мам, ну куда?! - голос у Лены звонкий, резкий, как стекло бьется. - Я же просила! У меня прошлые стоят, плесенью покрылись! Я не ем это! Не ем! Нина замерла с банкой помидоров в руках. Стоит, прижала её к груди, как ребенка малого. Глаза растерянные, виноватые. - Леночка, доча, так ведь свои же, домашние... С чесночком, как ты любишь... - Мама! - Лена аж ногой топнула, и сапог её дорогой в грязи нашей зареченской увяз. - Мне некогда с банками возиться! Мне в спортзал надо, у меня диета, а ты всё со своим салом да соленьями! Забери! Выхватила она у матери эту банку, да так резко, что рассол внутри вспенился, и сунула ей обратно в руки. Потом села в машину, дверью хлопнула - будто выстрелила. И уехала, только брызги полетели. А Нина Петровна так и осталась стоять у калитки. Плечи опустились, платок сбился. Смотрит вслед машине, а в глазах - такая тоска немая, что у меня аж сердце защемило. Подошла я к ней, говорю: - Ниночка, пойдем в дом, холодно же. А она на меня посмотрела, улыбнулась жалко так, одними губами: - Ничего, Семёновна. Это она просто устала. Работа у неё важная. А помидоры... помидоры я в погреб спущу. Пригодятся еще. Ох, милые мои, если бы мы знали, сколько времени нам отмерено, разве ж мы бы так жили? После того отъезда Лены Нина Петровна совсем сдала. Я к ней часто заглядывала. Вижу - бледная ходит, за сердце держится, одышка мучает. Говорю ей: - Нина, собирайся, в районную больницу повезу. Нельзя шутить со здоровьем. А она только отмахивается: - Некогда мне, Семёновна. Огурцы пошли, потом лечо крутить надо, потом грибы пойдут. Не могу я лежать. - Да для кого ты крутишь-то? - не выдержала я однажды. - Лена твоя носа не кажет, банки не берет! Себя пожалей! Нина посмотрела на меня строго, вытерла руки о передник и говорит тихо, но твердо: - Мать, Семёновна, на то и мать, чтобы ждать и готовить. Авось, придет время - распробует. И ведь как заведенная работала. Ночами свет на кухне горел. Идешь мимо - а там пар валит, крышки звенят, запах маринада на всю улицу. Она как будто торопилась куда-то. Как будто боялась не успеть. Зайдешь к ней - а она над банками колдует. И не просто закатывает, а что-то пишет на бумажках, клеит. Я спрашиваю: - Сорта, что ли, подписываешь? - Сорта, Семёновна, сорта... - отвечает, а сама прячет глаза. Ох, бабья доля... Чуяло её сердце, видимо. Не зря говорят, что перед уходом человек старается все дела земные завершить. Случилось это в начале декабря. Тихо было в селе, только дым из труб столбами стоял. Позвонила мне соседка, баба Шура, кричит в трубку: - Семёновна, беги! Нина упала, не встает! Я накинула тулуп, схватила чемоданчик - и бегом, насколько ноги мои старые позволяют. Прибежала, а там… Лежит Нина Петровна на кухне, прямо у плиты. В духовке пирог догорает, гарью пахнет. А она уже всё... Ушла. Лицо спокойное, светлое, будто прилегла отдохнуть после смены тяжелой. Инсульт обширный. Мгновенно всё случилось. Пришлось мне Лене звонить. Руки трясутся, номер набираю, а в горле ком стоит. - Алло? - голос недовольный, деловой. - Лена... - говорю. - Нет больше мамы. Тишина в трубке повисла. Страшная тишина, ватная. Только слышно, как у неё там, в городе, кто-то смеется на фоне, музыка играет. А потом - короткие гудки. Приехала она быстро. Сама черная вся, лица нет, губы в нитку сжаты. Не плакала. Всё распоряжалась: гроб заказать, поминки организовать, машину на кладбище. Чётко, сухо, как на совещании своем. Люди шептались: «Ишь, каменная какая, слезинки не проронила». А я видела - её трясет изнутри, как струну натянутую. Того и гляди - лопнет. Похоронили Нину Петровну достойно. Снег падал хлопьями, мягкий такой, пушистый. Укрыл холмик, будто одеялом. Лена стояла у могилы, смотрела в яму и всё теребила перчатку кожаную, пока та по шву не лопнула. После поминок дом опустел. Гости разошлись, соседки посуду помыли и тоже по домам разбрелись. Осталась Лена одна в пустой избе. Я зашла к ней вечером, проведать. Дверь не заперта. В доме холодно - печку-то никто не топил с утра. Запах ладана, воска и сырости. Нежилой дух, тяжелый. Лена сидела за кухонным столом, в шубе своей, не раздеваясь. Перед ней - пустая тарелка. - Семёновна, - говорит, и голос глухой, как из подпола. - А поесть что-нибудь есть? Я с утра маковой росинки во рту не держала. На поминках кусок в горло не лез, а сейчас... так есть хочется, аж желудок сводит. Стыдно-то как... Мама умерла, а я есть хочу. - Чего ж стыдного, милая, - вздохнула я. - Жизнь - она свое берет. Живым - живое. Посмотри в холодильнике. - Пусто там, - махнула она рукой. - Соседки всё раздали, чтоб не испортилось. Думали, я сразу уеду. Она встала, прошлась по кухне. Открыла один шкафчик - пустые крупы. Открыла другой - только соль да спички. И тут взгляд её упал на люк в полу. Тяжелый такой, с кольцом кованым. Погреб. - Там должно быть, - сказала она тихо. - Мама же... она же всегда туда всё носила. Потянула она кольцо. Скрипнули петли ржавые, пахнуло оттуда холодом, землей и... чем-то родным, пряным. Укропом, смородиновым листом, летом ушедшим. - Я спущусь, - сказала Лена. - Ты посиди, Семёновна, я сейчас. Я осталась наверху, слышала только, как скрипят ступеньки под её ногами. Потом щелкнул выключатель, зажегся свет внизу. Тишина стояла минуту, может, две. А потом я услышала звук... Странный такой. Будто зверь заскулил. Или ребенок заплакал, который потерялся. - Мама... Мамочка... - донеслось из подпола. Я, забыв про больные колени, кинулась к люку, спустилась вниз. Батюшки мои… Стоит Лена посреди погреба. А вокруг - стеллажи. От пола до потолка. И на них - банки, банки, банки. Сотни банок! Огурцы, помидоры, компоты, варенья, салаты. Словно сокровищница Али-Бабы, только вместо золота - мамин труд. Но не это Лену подкосило. Она стояла у дальней полки, держала в руках баночку с малиновым вареньем и рыдала в голос, размазывая тушь по лицу. Я подошла ближе, пригляделась. На банке был наклеен кусочек белого лейкопластыря. А на нем маминым почерком, корявым, дрожащим, выведено: «Леночке, когда простудится. С чаем пить обязательно!» Я глянула на другие банки. У меня аж очки запотели. На банке с хрустящими огурчиками: «На юбилей, 35 лет. Закуска мировая!». На трехлитровой банке с компотом из вишни: «Внукам моим (когда будут). Без косточек, я проверяла». На салате из перца: «Зятю, чтоб любил крепче». А на той самой банке с помидорами, которую Лена тогда отвергла, надпись свежая, совсем недавняя: «Когда будет грустно и одиноко. Мама рядом». Лена читала эти надписи, переходила от полки к полке, гладила холодное стекло. - Она знала, Семёновна... - шептала Лена, захлебываясь слезами. - Она знала, что уйдет. Она мне на пять лет вперед еды наготовила. Я орала на неё, банки швыряла, а она ночами стояла, ноги больные топтала, подписывала... Чтобы я поела. Чтобы я, дура городская, поела нормальной еды... В углу, на старой этажерке, лежала тетрадка в клеточку. Лена открыла её. Там - рецепты и даты. И последняя запись: «Сердце совсем жмет. Боюсь не успеть грибочки доделать. Леночка их страсть как любит со сметаной. Господи, дай мне сил еще на недельку, а там и помирать можно». Лена осела на земляной пол, прижала к себе банку с помидорами, уткнулась в неё лицом и завыла как маленькая девочка, у которой отобрали самое дорогое. Долго мы там сидели. Я не лезла, давала ей выплакаться. Горе - оно ведь как гной, должно выйти, иначе отравит. Потом Лена затихла. Вытерла лицо рукавом шубы. Посмотрела на банку в своих руках. - Открыть надо, - сказала хрипло. - Мама велела, когда грустно. Мы поднялись на кухню. Лена, не снимая шубы, нашла открывашку. Руки у неё дрожали, но она справилась. Щелкнула крышка, и по кухне поплыл запах - чеснок, укроп, листья хрена. Запах детства, запах дома, запах маминой любви. Тот самый, который ни с чем не спутаешь... Лена взяла вилку, достала помидор - красный, тугой, кожица аж лопнула. Положила в рот. Зажмурилась. И по подбородку её потек розовый сок, капая прямо на дорогую норковую шубу. А она даже не заметила. Она ела жадно, торопливо, словно голодала неделю. Хватала помидоры один за другим, заедала их черным хлебом, который я нашла. Хрустела чесноком, вылавливала укропные зонтики. - Вкусно, Семёновна... - шептала она с набитым ртом, и слезы снова катились, смешиваясь с рассолом на губах. - Господи, как же вкусно. Я же забыла совсем... Она подняла банку и, запрокинув голову, выпила рассол через край. До последней капли. Взгляд у неё прояснился. Щеки порозовели - то ли от еды, то ли от тепла, что разлилось внутри. Та «начальница» исчезла. Передо мной сидела просто дочь. Уставшая, осиротевшая, но... живая. И сытая. Лена подняла глаза к потолку, туда, где темнели старые иконы в красном углу, и сказала тихо, но так, что, казалось, весь дом услышал: - Мам, спасибо. Я поела. И знаете, мои дорогие... В этот момент половица в сенях скрипнула. Тихонько так, ласково. Будто кто-то невидимый вздохнул с облегчением и пошел спать, убедившись, что дитя накормлено и больше не плачет. ….. Весна в том году выдалась ранняя, бурная. Снег сошел, ручьи зазвенели, скворцы прилетели - шум, гам, жизнь кипит! Иду я как-то мимо дома Нины Петровны. Думаю: надо бы проверить, не протекла ли крыша, Лена ключи мне оставила на всякий случай. Гляжу - а ворота открыты. И машина стоит знакомая. Захожу во двор - батюшки! Лена! В старой маминой куртке, в резиновых галошах, стоит посреди огорода. Волосы в хвост собраны, лицо без косметики, живое такое, веснушчатое. А в руках - лопата. Увидела меня, расплылась в улыбке: - Ой, Семёновна! Заходи! А я тут это... грядку под зелень копаю. - Ты?! - я аж руками всплеснула. - Сама? - Сама, - смеется. - Тяжело, оказывается, с непривычки. Звонила тете Гале, спрашивала, когда редиску сажать. Говорит - пора. Она воткнула лопату в землю, вытерла пот со лба. - Не смогла я, Семёновна, дом продать. Риелтор приезжал, начал носом крутить: тут подкрасить, там забор покосился... А мне вдруг так обидно стало. Думаю: тут мама каждый гвоздик знала, тут мои помидоры в подвале живут... Как я это чужим людям отдам? Они же не поймут. Они же просто выкинут, а это... это лекарство. Она теперь каждые выходные приезжает. Дом ожил. Занавески постирала, крыльцо поправила. Грядки, конечно, у неё пока кривые выходят, но старается девка. Соседи помогают - кто советом, кто рассадой. А в погреб она спускается как в храм. Берет одну баночку и везет с собой в город или тут ест. Говорит: «У меня сегодня день сложный был, открою мамин салат "для бодрости"». Бережет она их. Растягивает. Там ведь запасов на пять лет, а любви в них вложено - на целую вечность. Недавно иду вечером, смотрю - свет у нее в окнах горит теплый, желтый. Дым из трубы идет ровненько. И так на душе спокойно стало, так хорошо. Лена теперь тоже учится соленья крутить, по маминым рецептам из тетрадки в клеточку . Говорит: «Хочу научиться. Чтоб, когда у меня дети будут, они тоже знали, какова на вкус мамина любовь. А то магазинные - они ведь пустые, без души». Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, комментарий и подписку. Автор: Валентина Семёновна блог «Записки сельского фельдшера»

Сначала после длительной болезни ушла из жизни первая жена Любочка, потом не стало Верочки. Тоже болезнь её свалила с ног. После этого Семен дал себе обещание, что… …больше никогда не женится. Устал он уже хоронить своих жен. Так и спиться недолго. — Буду жить один, раз уж судьба у меня такая, — смирялся Семен. Тяжело ему было, но смирялся. Люди за его спиной говорили, что кто-то порчу на него навел. Может, даже Светка... Все знали, что она его очень любила, а он не ответил ей взаимностью. — Сам виноват! — говорили местные. — Светка ведь красивая баба, а он нос воротит. Потом Светка уехала в город в поисках лучшей жизни, и эта история со временем стала забываться. Однако сам Семен на своей личной жизни поставил крест. Хватит с него. Даже с односельчанами почти не общался. На людях появлялся только когда в магазин ходил. Ну и на кладбище периодически захаживал. Поплачет, выговорится и на душе легче становится. И вот однажды он увидел на кладбище совсем уже немолодую собаку, которая близко к нему хоть и не подходила, но по глазам было видно: хочется ей подойти. — Ну что смотришь? — усмехнулся Семен, делая шаг навстречу. — Будешь и дальше хвост поджимать или подойдешь всё-таки? Я как бы не серый волк, не кусаюсь. Собаку эту раньше он тут не видел. Вероятно, из соседней деревни сюда прибежала. А если прибежала, то точно не от хорошей жизни. Или хозяева выгнали «за выслугу лет», или самих хозяев уже нет. Оно ведь по-всякому в жизни бывает. — Пойдем со мной, — Семен сделал несколько шагов и позвал собаку. — Всяко лучше будет, чем тут сидеть. Королевских блюд не обещаю, но кормить буду исправно. Собака будто поняла его слова, а может, почувствовала, что ничего плохого ей этот человек не сделает, и пошла следом, выдерживая дистанцию. До самого дома шла. Только перед самой калиткой остановилась, думая о чем-то своем. — Последний шаг, он самый трудный, — усмехнулся Семен и открыл калитку пошире. Так и стал жить Семен вместе с Альмой. Хорошая оказалась собака: добрая и умная. А через некоторое время по тому, как округлился по бокам живот у Альмы, Семен понял, что она беременна. «Эх, угораздило же тебя, старушка». Он хоть и не был доктором Айболитом, но в соседней деревне жил знакомый ветеринар, и от него он не раз слышал, что поздняя беременность для собак обычно ничем хорошим не заканчивается. Он очень нервничал. Места себе не находил и как мог подбадривал собаку. Когда настал «тот самый день», Семен понял, что что-то не так, и сразу позвонил знакомому ветеринару. Тот приехал так быстро, как только смог, благо своя машина была, посмотрел на Альму, которая лежала на полу с грустным глазами, будто понимая, что ситуация тяжелая, и недовольно покачал головой. — Что, всё так плохо? — спросил Семен. — Ну хорошего мало. Не может она сама родить. И ждать больше нельзя. — Поможешь? — Помогу, конечно. Но ничего не обещаю. Ветеринар забрал собаку с собой, а Семен ходил по участку и места себе не находил. Думал: звонить или не звонить. Решил, что не стоит отвлекать врача, и терпеливо ждал. А вечером напротив калитки остановилась машина. Семен выскочил на улицу и по лицу врача понял, что… — Сема, я сделал всё, что мог. — Да как же так? — Ты пойми, возраст всё-таки. Но есть и хорошая новость: один щенок в живых остался. Но выживет ли, не знаю… Но цеплялся за жизнь всеми четырьмя лапами. Потому, наверное, и повезло ему больше, чем другим. Правда, за ним уход нужен. Семен посмотрел в коробку, которая стояла на заднем сиденьем и увидел в ней крохотный комочек. А из глаз вдруг хлынули слезы. Он даже не понял, почему: то ли потому что Альмы больше нет (Семен привязался к ней всей душой), то ли потому что щенок этот выжил. Смахнув слезы, Семен посмотрел на ветеринара и уверенно сказал: — Я буду за ним ухаживать. Объясни только мне, как и что надо делать. ***** Через три месяца во дворе вовсю носился маленький сын Альмы — Голиаф. Семен непросто так назвал щенка Голиафом: он хоть и маленький еще, но здоровый. «Вот вырастешь — размером с теленочка станешь!» — шутил Семен, играя во дворе со своим другом. Устав терять родных людей и животных, Семен пообещал себе, что с Голиафом точно ничего не случится. Опекал он его рьяно и почти никогда не оставлял одного. А в тот злополучный день почему-то взял и оставил. Не по своей воле, конечно — обстоятельства так сложились. Хозяйка местного магазина обратилась к Семену с просьбой крышу подлатать, пообещав, что в долгу не останется. А он с радостью согласился, потому что денег много не бывает. Особенно теперь, когда надо кормить подрастающего «теленочка». Но при этом Семен понимал, что Голиаф будет только отвлекать его от работы, поэтому и решил оставить его во дворе. Надел ошейник, привязал веревку к будке и ушел. — Я скоро вернусь, Голиаф. А ты, пожалуйста, сиди тихо и жди меня верно. Не скучай! Кто же мог знать, что так всё получится… ***** В общем, в тот злополучный день случилось сразу два события. Причем оба были из ряда вон. Когда Семен пришел в магазин, то стал свидетелем ссоры местного алкоголика Кольки, который по совместительству был его соседом по улице, и хозяйки продуктового магазина. — Николай, я же тебе сказала, что в долг больше не дам! Ты уже два месяца никак не можешь рассчитаться со мной. А сумма уже приличная накопилась. Раньше хоть мать платила, а теперь... — Ну тёть Маша! Ну очень надо. Маму помянуть опять же. А в конце месяца всё отдам. Зуб даю! — Да на кой мне твой зуб нужен? Ладно бы если золотой был, его хоть потом продать можно было бы, а за твои гнилые зубы денег мне никто не даст. — Ну тёть Маша, это я образно. У меня халтура намечается и я всё отдам. Честное слово! Потеряв всякую надежду договориться с хозяйкой магазина, Колька заметил Семена, обрадовался и бросился к нему с просьбой дать денег. Семен лишь усмехнулся. Денег у него с собой не было, а даже если бы и были, то не дал бы. Не в его правилах было спаивать молодежь. Разозлился тогда Колька. Так разозлился, что решил пойти ва-банк и попытался перебраться через прилавок, чтобы взять бутылку водки, которую никто ему не давал. Хозяйка магазина закричала, бабушки, которые за хлебом пришли, сразу стали громко охать и ахать, ну а Семен... Семен сделал то, что и должен был сделать (на его месте так поступил бы любой нормальный мужчина) — схватил Кольку за шиворот и вышвырнул из магазина на улицу. Причем в прямом смысле вышвырнул: сосед сначала катился по ступеням, потом упал на дорогу, а мимо проходящие люди показывали на него пальцем и смеялись. — Смотрите, Кольке по шее надавали! — Ты еще пожалеешь, понял? — кричал Колька Семену, когда встал на ноги. — Иди давай, пока еще идти можешь, — улыбался Семен. — А протрезвеешь, придешь потом и прощения попросишь у Марии Павловны. А не придешь, так сам тебя приведу. Колька опустил голову, что-то прошептал угрожающе, после чего пошел в сторону дома. Семен не стал терять время зря: выслушав слова благодарности от хозяйки, он забрался на крышу и принялся за работу, чтобы поскорее вернуться домой. Всё-таки болела душа за Голиафа: хоть бы он не учудил там чего, пока он тут на крыше магазина сидит… А Голиаф именно этим и занимался: чудил. Хозяина долго не было и ему стало не столько одиноко, сколько скучно. Ему хотелось побегать сейчас по участку, подбежать к калитке, посмотреть одним глазком, не идет ли хозяин домой, поэтому он не сидел сложа лапы, а старательно грыз веревку. Веревка хоть и не была тонкой, но потихоньку сдавалась. Он чувствовал это и знал, что победа не за горами. В конце концов, щенок успешно справился с поставленной задачей и, радуясь тому, что у него всё получилось, стал бегать по участку, оглашая окрестности своим звонким лаем. А потом он заметил в заборе дырку и выбежал на улицу. Думал ли он о том, что это может плохо для него закончиться? Наверное, нет. Ребенок ведь совсем. В таком возрасте животные уверены, что все люди хорошие. Так сложились звезды, что в этот самый момент мимо проходил Колька. Он остановился, присмотрелся к щенку, глаза его заблестели и решение пришло само собой. Колька достал из пакета копченые сосиски, которые носил с собой в надежде на то, что ему всё-таки удастся с кем-нибудь сообразить на троих, протянул руку и… ...щенок не смог устоять. Хороший человек хочет поделиться с ним вкусной сосиской. Что в этом плохого? Радостно виляя хвостом, он подошел к соседу, которого уже видел несколько раз, поэтому не боялся, и только когда оказался в руках парня, понял, что его обманули. ***** ...Открыть Полностью 

— Ну я же не виновата, что пробки! Начинайте без меня, я подъеду. Галина положила трубку и пошла переставлять салат, который уже подтёк. Жанна приехала в половине второго. В чёрном платье, которое ей очень шло, — Галина такие видела в витрине торгового центра, когда ходила за продуктами. Стоило оно, наверное, как её зарплата за месяц. Или за два. — Ой, как я устала, — Жанна села за стол, обмахиваясь рукой, — Четыре часа в дороге! Это же ненормально, Галь, честное слово. Москва встала просто. Соседки закивали сочувственно. Бедная Жанночка, из самой Москвы приехала, такая даль. — Мамочка наша, — Жанна взяла рюмку с водкой, накрытую куском чёрного хлеба, — Как же так… Я даже не успела толком попрощаться. Всё работа, работа, Артём со своими проблемами… А теперь вот… Она прижала салфетку к глазам. Тушь, впрочем, не потекла — водостойкая, видимо. Галина молча подлила соседке чай. После поминок Жанна попросила вызвать ей такси. — Галь, ты тут пока приберись, ладно? Я в гостиницу, голова раскалывается. Давление, наверное, скачет, я же на таблетках теперь. — А посуда? — Ну Галь, ну какая посуда, я еле на ногах стою! Завтра к нотариусу вместе сходим, в десять, не забудь. Да, и надо ещё мамины вещи разобрать, там же столько всего… Ну ладно, это потом. Пока! Дверь хлопнула. Галина посмотрела на стол: грязные тарелки, стаканы с присохшими остатками киселя, мятые салфетки. На всё про всё ушло часа три. Пока перемыла, пока полы протёрла, пока мусор вынесла — уже стемнело. Она села на кухне и закурила. Бросила пять лет назад, но сейчас почему-то захотелось. Пачку нашла в кармане маминого халата, когда вещи собирала. За окном горел фонарь, тот самый, который мать просила починить ещё прошлым летом, но ЖЭК всё тянул. Галина тогда сама нашла электрика, сама заплатила. Как и за ремонт, и за технику, и за всё остальное. К нотариусу Жанна опоздала на двадцать минут. — Пробки, — сказала она, падая на стул рядом с Галиной, — Это какой-то ад, честное слово. Нотариус, сухая женщина лет шестидесяти, посмотрела на неё поверх очков и открыла папку. — Зачитываю последнюю волю Зои Васильевны… Квартира — Жанне. Галина слушала и не слышала. Слова доходили как сквозь вату: «младшей дочери», «так как у неё сын», «жизнь не сложилась». — Старшей дочери Галине завещаю памятные вещи: шкатулку с украшениями, семейный фотоальбом и шаль. У неё всё есть, она сильная и сама справится. Жанна взяла Галину за руку. Ладонь у неё была мягкая, ухоженная, пахла каким-то дорогим кремом. — Галь, ну ты же понимаешь… У меня Артём, а у тебя… Мама хотела как лучше. Ты же не обижаешься? Галина посмотрела на сестру. На маникюр — ровные бежевые ногти с каким-то узором. Сумка небрежно висела на спинке стула, кожаная, с золотой застёжкой. Серёжки — не бижутерия, точно. «У неё всё есть». Ремонт в этой квартире Галина делала два года. Откладывала с каждой зарплаты, экономила на всём. Трубы поменяла, окна пластиковые поставила, полы перестелила. Четыреста тысяч с лишним. Холодильник купила, когда старый сломался. Стиральную машину. Телевизор, потому что мать жаловалась — старый плохо показывает. Коммуналку платила пятнадцать лет. «Пенсия маленькая, Галочка, ты же понимаешь». — Нет, — сказала Галина. — Не обижаюсь. Встала и вышла. На улице было холодно, ноябрь уже вовсю хозяйничал. Галина застегнула куртку — старую, ещё позапрошлогоднюю, всё руки не доходили новую купить — и пошла к остановке. Позвонила Жанна, когда она уже села в маршрутку. — Галь, ты куда пропала? Я тебя жду, нам же ещё документы обсудить надо! — Какие документы? — Ну, по квартире. Мне в Москву завтра, а тут переоформлять всё надо, бегать по инстанциям. Ты же на месте, тебе проще. Я тебе доверенность оставлю, ладно? Маршрутка тряхнула на повороте. За окном мелькнул серый двор с голыми тополями. — Галь? Ты слышишь? Алло? — Слышу. — Ну так что, сделаешь? Я тебе потом компенсирую как-нибудь, ну там… ну не знаю, привезу чего-нибудь из Москвы. — Нет. — Что — нет? — Не буду. Справляйся сама. Ты теперь собственница. Галина нажала отбой и выключила телефон. Дома она достала из шкафа бутылку вина — стояла с прошлого Нового года, так и не открыли — налила себе полный стакан и села за кухонный стол. Обои в углу отклеивались. Она заметила это ещё летом, хотела подклеить, да всё некогда было. То к матери съездить, то продукты отвезти, то в собес её сопроводить. Батарея еле грела. Хозяин квартиры обещал разобраться, но это он обещал ещё в сентябре. Съёмная однушка на окраине, с видом на промзону. Сорок семь лет. Ни квартиры, ни семьи, ни накоплений. «Ты сильная, ты справишься». Галина вспомнила, как двенадцать лет назад привела домой Володю. Познакомились на работе, он был из другого отдела. Два месяца встречались, она уже думала — ну вот, наконец. Тридцать пять ей тогда было. Не девочка уже, но и не поздно ещё. Мать посмотрела на него и сказала потом, когда он ушёл: — Ты что, серьёзно? Этот? Он же альфонс, за версту видно. На квартиру твою нацелился. — У меня нет квартиры, мам. — На мою тогда! Женится, тебя заберёт, а я тут одна подыхать буду? Ты обо мне подумала вообще? Галина тогда не нашла что ответить. Володя позвонил через неделю, она не взяла трубку. Через месяц перестал звонить. А она так и не поняла, был он альфонсом или нет. Теперь уже и не узнает. Телефон зажужжал — Жанна. Галина смотрела на экран, пока не погас. Потом достала сим-карту и сломала её пополам. На следующий день купила новую. Номер дала только Тамаре и на работу. — Правильно сделала, — сказала Тамара, когда Галина рассказала ей всё через неделю. Они сидели у Тамары на кухне, пили чай с вареньем. — Давно пора было. Я тебе сколько лет говорила — хватит быть для всех удобной. — Я не думала, что мать так… — А я думала. Прости, Галь, но думала. Жанка всегда любимая была. Приедет раз в год, конфет привезёт, пошушукается — и мать счастлива. А ты каждые выходные, как на работу… Она это за должное принимала. Галина молчала. Чай остывал. — И что теперь? — спросила Тамара. — Не знаю. Жить, наверное. — Вот и живи. Для себя, наконец-то. Для себя. Галина попробовала это слово на вкус. Странное какое-то. Непривычное. Три года спустя... >>ОТКРЫТЬ 

Да и характер у Зинаиды был такой, что особо про неё и не посудачишь. Как выйдет во двор, подбоченясь, как гаркнет зычным голосом — так сразу у всех пропадало желание вступать с ней в какие бы то ни было разговоры и пересуды. А уж если Зинка за дрын схватится — всё, пиши пропало. Разбегались не только бабы, но и мужики. Дочка её, Ниночка, вопреки матери, имела нрав кроткий и тихий. Иной раз и не слышно было, что девчушка говорит — приходилось переспрашивать. Очень Зинку это сердило, и она всегда ругалась на дочку. Ниночка вышла замуж за городского и уехала. Мать на неё обиделась и полгода не разговаривала и писем не писала, пока Ниночка не прислала телеграмму: Зинаида скоро станет бабушкой. Насколько Зинаида была вспыльчива, настолько же быстро и отходчива. Тут же после телеграммы она похватала котомки, погрузила соленья, варенья, сало, банку молока, две банки мёда — и поехала в город. Долго гостить не стала: переночевала — и с утра сразу обратно, в деревню. Не могла Зинка без деревни, или, точнее, деревня не могла без Зинки. А потом к Зинаиде пришла любовь. Откуда ни возьмись появился в деревне мужичок неопределённого возраста, странного вида. Маленький, коренастый, волосы до плеч — седые, борода седая, белая, да окладистая. Появился он с заплечным мешком, картуз набок, глаза добрые, с прищуром. В один дом постучался, в другой…Кто-то посоветовал зайти к Зинке. Постучался дед Матвей к Зинаиде, попросился на ночлег — да так и остался. Зинка в нём души не чаяла. Сидит Матвей за столом, из самовара кипяточку в блюдечко подливает — любил чай пить из блюдечка, с баранками. А Зинаида сидит напротив и глаз от мужичка отвести не может. Если кто спрашивал: — Зин, а Зин, ты что нашла-то в старике своём? — А чё надо — то и нашла, вам не ведомо! — отвечала Зинка и расплывалась в довольной улыбке. Так и жили они душа в душу. Матвей помогал ей во всём — и дома, и на работе. С тех самых пор, как он тут появился, никто их по отдельности и не видел. Так парочкой и ходили. Через год расписались. Пошли потихоньку в сельсовет, никого не звали, никому не сообщали, подали заявление — да через месяц и поставили свои подписи в свидетельстве. Ниночке Зинка выслала телеграмму — два слова: «Вышла замуж». Дочка спорить не стала — она никогда с матерью не спорила и сейчас начинать не собиралась. Да и некогда было: второго ребёночка ожидала. Здоровье у Ниночки оказалось слабенькое, как и голосок. Второй ребёнок дался ей особенно тяжело — чуть совсем не слегла. Родился второй мальчик. Только малыш начал ножками сам ходить — приехала Зинаида и забрала обоих к себе, в деревню. Ниночка всё по больницам лежала, да по санаториям ездила — слабенькая была совсем. Если бы не мать, пропала бы с двумя пацанами. Школа в деревне была большая, хорошая. Зинаида сказала дочери, чтобы и не думала забирать старшенького в город, пока в начальной школе: будет учиться в деревне. Дочка снова спорить не стала.Мальчишки полюбили деда Матвея как родного. С коленок не слазили: всё вместе делали — в лес по грибы, на речку рыбу ловить. Дед тоже мальчишек обожал, «воробышки мои» называл. Зинка смотрела, как они вечерком сидят на крылечке, строгают что-то, мастерят, — и душа у неё и разворачивалась, и сворачивалась. Ну что ещё для счастья человеку надо? Беда пришла, когда не ждали. Ниночка заболела и совсем слегла. Зинка собиралась навестить дочку, да куда пацанят денешь — одному семь с половиной, другому четыре. Дед Матвей всё посылал её в город, к дочке съездить. Зинаида тянула-тянула — да и дотянула. К весне Ниночки не стало. Мальчиков решено было на похороны не возить — Зинаида сама так решила. Вернулась из города, обняла мальчиков и, как дед Матвей, только прошептала: «Воробышки вы мои», — и разрыдалась.Наутро Зинаида проснулась совсем седая, как дед Матвей. Теперь они стали похожи друг на друга. Вот уж и младшенькому пора в школу собираться. Отец навещал мальчишек всё реже, а скоро и вовсе перестал приезжать — то одна у него пассия, то другая. После Ниночки словно с цепи сорвался. А тут ещё пришла весть из города: жениться надумал во второй раз. Зинаида перекрестилась, убрала дочкину свадебную фотографию со стены в комод — и как-то сразу сильно постарела. Ушла Зинаида быстро, не мучилась — одним днём. Подоила корову, да так, к стеночке привалившись, и отошла. Врачи сказали — сердце.Дед Матвей плакал как ребёнок, никак успокоиться не мог. Но потом жизнь вошла в своё русло. Ребятишки в школу ходили, он — по хозяйству, да за мальцами присматривал не хуже бабушки. Никто и предположить не мог, что чужой по сути дед будет и еду готовить, и стирать. Так бы и жили они, да языки у людей длинные. Дошла весть о кончине Зинаиды до отца пацанов. Приехал он с новой женой, Ларисой — краля та ещё, всё платочком нос зажимала. В дом даже заходить не стала. Забрал отец мальцов в город. Тосковал Матвей — всё из рук валилось. Ничего не мог с собой поделать. Раз приехал в город к пацанам, а мачеха его и на порог не пустила: «Вы, — говорит, — дедушка им никто, и нечего тут нервную систему детскую бередить». Через месяц мальчишки сбежали из города — в деревню, к дедушке. Отец приехал с милицией, устроил разбирательство, протокол составили. Забрал мальчишек, хоть они и ревели, и упирались, а деда Матвея из дома выгнал — тряс какими-то бумажками, завещаниями. Дед не стал спорить. Собрал котомку, с которой когда-то пришёл, надел картуз, поклонился дому, что-то прошептал — и ушёл. Опустел добротный дом Зинаиды, без хозяина быстро стал в негодность приходить. Люди, проходя мимо, то свечку в окне горящую видели, то звуки какие-то слышали. Поговаривали — будто стонет кто-то или плачет. Старики сказывали: это домовой без хозяина стонет. Без дела он не может, а один с хозяйством не справляется — вот и горюет по ночам. Вскоре наведался бывший зять Зинаиды — без мальчиков, с другой, уже третьей женой. Стали они в доме свои порядки наводить. Люди судачили: с тех пор как Матвея выгнали, всё у зятя пошло наперекосяк. С работы выгнали, фифа та ушла от него. Женился он в третий раз, и эта дама пристрастила его к горькой. Мальчиков отправили в интернат, а сами приехали в деревню — Зинкино добро разбирать, антиквариат выискивать.Рассказывали и про Матвея: не делся он никуда, поставил в лесу земляночку. А как мальчиков в интернат отправили — стал он к ним каждые выходные с гостинцами наведываться. В первую ночь зять с новой женой гуляли до рассвета. Наутро было им худо — спали до обеда. Потом принялись сундуки разбирать. И тут-то началось: дом словно ходуном заходил. Двери хлопали, ставни сами открывались и закрывались, из трубы дым валил, хоть печь никто и не топил. Только выскочат незваные гости — всё стихает. Зайдут снова — и опять то же самое. Свет мигает, будто кто-то ухает и стонет из подвала. Только выйдут — снова тишина. Деревенские толпой собирались, диво это посмотреть. Так и не смогли гости ни вынести, ни взять ничего. Сказывали — домовой отваживает. Плюнул бывший зять, махнул рукой, кинул председателю ключи: — Пусть живёт кто хочет в этом чёртовом гнезде, — и уехал. Говорят, совсем спился потом с очередной кралей. А в тот дом вскоре дед Матвей вернулся. Забрал мальчиков из интерната — и стали они жить-поживать, как раньше. Кто-то верил, что это домовой бушевал, а кто-то считал: не обошлось без хитроумных механизмов деда Матвея — больно уж рукастый он был да на выдумку хитёр. Мальчишки оба в него пошли — рукодельными умельцами выросли, хоть и не родные по крови. Родные, не родные — ещё бабка надвое сказала. Ходили слухи, что Матвей-то и был тем самым никому неизвестным отцом Ниночки. То ли в разведке служил, то ли в какой секретной службе — вот и не мог сразу на Зинке жениться. А как смог — так и разыскал свою любовь. А другие сказывали, что Матвей сам и был тем домовым. Хотите — верьте, хотите — нет. Автор: Дым Коромыслом ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

С соседкой мы познакомились на лестничной площадке, она возвращалась со своими детьми домой. К слову о детках – на тот момент у нее было 2 сына и дочка, и она была беременна четвертым. Выглядела Лера не очень опрятно, как и ее дети. То ли она просто была вымотана, то ли злоупотребляла. - О, здрасьте! Значит соседи мы с вами, приятно познакомиться, так сказать,- поприветствовала Лера нас с мужем. - Здравствуйте, приятно познакомиться, - я была несколько удивлена, пока разглядывала как все ее дети отрядом заходят в дом. Все бы ни чего, соседка да соседка. Как то я собрала маленькие вещи Артема, хотела отдать их нуждающимся. - Спроси соседку, может она возьмет,- посоветовал муж. - А ведь верно, у нее же сыновья! Как я сразу не додумалась,- согласилась я и решила сразу пойти отнести вещи. Когда я позвонила в дверь, Лера открыла мне в слегка растрепанном виде и с небольшим перегаром. Мало ли , подумала я, может, отмечают что. - Лер, я тут Артемкины вещи перебирала, ему малы некоторые. Может ты своим мальчишкам возьмешь? - я протянула пакет соседке. - А чего не взять! Конечно, возьму, - соседка буквально вырвала пакет из моих рук,- на детей сама знаешь сколько надо! А у меня вон четвертый на подходе. - Носите на здоровье,- ответила я и вернулась домой. После я видела, как ее мальчишки носили одежду, что отдали, и даже гордилась собой, что помогла тем, кто нуждается. Как то мы с сыном решили перебрать игрушки, которых у него скопилось целая коробка. Были и совсем для маленьких – кубики, пирамидки, машинки. - Артем, может, отдадим соседским мальчикам те, с которыми ты уже не играешь?- предложила я. - Давай отдадим мам, если им они понравятся. Вот эти и эти мне уже не нужны, - Артем откладывал игрушки, с которыми уже не хотел играть. Так мы собрали приличный пакет с игрушками и гордые отправились к соседям – сын хотел сам подарить, ну а я только рада таким его порывам. - Лера, мы снова к вам – тут игрушки Артема, он их уже перерос, но они в хорошем состоянии, - я снова протягивала пакет соседке. Лера заглянула в пакет, убедившись, что там действительно хорошие игрушки и только потом с улыбкой ответила: - Конечно, возьмем. Ребятне все новое за радость, а покупать сейчас дорого. Мы с сыном довольные вернулись домой. Артем учился добрым поступкам, и я гордилась сыном. После Лера стала все чаще и чаще забегать к нам. Ни то чтобы мы стали подругами, заходила она не дальше прихожей и всегда с просьбами. То муки попросит, то хлеба. С тем, что у нее закончилось, а идти в магазин не охота. Ни то что бы меня напрягали такие просьбы, но я чувствовала какое - то неудобство, но отказать не могла. Как то вечером Лера снова позвонила нам в дверь. Теперь ей понадобилось… мясо. Да! Так и сказала: - Случайно не будет у вас несколько кусков мяса, я суп собралась варить, а мясного ни чего нет. Я, честно говоря, немного опешила от такого заявления: - Мяса нет, есть не много колбасы,- пролепетала я неуверенно. - Колбаса тоже сойдет, неси, - захохотала соседка, заглядывая вглубь квартиры. Сама не понимаю почему, но вынесла ей кусок докторской колбасы, оставив мужа без завтрака. После этого случая я чувствовала себя не очень комфортно. Как будто меня в моем же доме обвели вокруг пальца. На следующий день я все рассказала мужу, на что он посмеялся и посоветовал не быть такой мягкосердечной. Потому как у любой доброты должны быть границы, особенно когда у наглости ее нет. Теперь я сама столкнулась с ситуацией, когда люди, которым ты помог однажды, уже не стесняются и требуют как само собой разумеющееся. Апогеем этой ситуации оказалось следующее: мы гуляли с сыном во дворе, когда соседка возвращалась откуда - то со своими детьми. Увидев нас, она поспешила к нам со словами: - Ой как хорошо что вы тут, я как раз хотела у тебя кое что спросить! Я уже напряглась, не зная чего ожидать в этот раз. Потому как печального опыта достаточно. - Ты же видишь, соседка, что я в положении сейчас. Сама знаешь, как с детьми - какие это расходы. Ты не могла бы нам отдать свою коляску. Сыну своему же вы покупали наверняка. А мы очень нуждаемся сейчас. Возьмем любую – выбирать уже не приходится,- жалобно вещала Лера, поглядывая на меня. - А ты знаешь Лера, коляски у нас нет! Мы ее продали сразу, как Артемка подрос,- с улыбкой ответила я. - Хмм, ясно! Жалко значит, стало,- воскликнула Лера и быстро зашагала в другую сторону. А мне почему то стало смешно. Коляску мы действительно продали. Но больше конечно удивляет, как люди порой твердо убеждены, что все вокруг им должны. Я понимаю, что с детьми много расходов. Но ведь если ты принимаешь решение родить много детей, то нужно осознавать, что ты сам несешь ответственность за такие решения. А не обижаться на всех вокруг за то, что не обеспечили тебя и детей всем необходимым. Автор: София Михайлова ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛