Личная История

в крупной IT-компании. Его жизнь состояла из дедлайнов, зум-колов, спринтов и бесконечного потока информации. Его мама, Вера Павловна, жила в маленьком посёлке за триста километров. Она освоила WhatsApp полгода назад, когда Артём подарил ей свой старый смартфон. И с тех пор его жизнь превратилась в ад из гифок. Каждое утро начиналось с "чашечки кофе" в пикселях. Каждый вечер заканчивался "ангелом-хранителем". Артём сначала вежливо отвечал смайликами. Потом стал игнорировать. А сегодня сорвался. Вера Павловна прочитала сообщение сына. «Не писать, если новостей нет». Она посмотрела в окно. За окном шёл серый осенний дождь. Какие у неё новости? Кот Барсик поймал мышь? Соседка тетя Валя снова поругалась с почтальоном? Давление с утра скакнуло до ста восьмидесяти? Разве это новости для сына, который «делает цифровое будущее»? Она тихо вздохнула, вытерла слезу уголком платка и удалила заготовленную на вечер открытку с пожеланием спокойной ночи. «Хорошо, Тёмочка. Не буду», — напечатала она одним пальцем, долго попадая в нужные буквы. И стёрла. Зачем отвлекать? Она просто положила телефон на комод. Артём наслаждался тишиной. Никаких вибраций в кармане. Никаких глупых видео. «Наконец-то поняла», — думал он. Прошла неделя. В пятницу вечером он сидел в баре с друзьями. — А моя мне вчера видео скинула, как огурцы солить, — смеялся коллега. — Говорит, пригодится! Все засмеялись. Артём достал телефон. Открыл чат с мамой. Последнее сообщение от него: «...ИЛИ ВООБЩЕ НЕ ПИСАТЬ». Статус: «Был(а) в сети: 6 дней назад». Артёма кольнуло странное чувство. Мама никогда не выключала интернет. Она говорила: «Вдруг ты позвонишь, а я не увижу». Он набрал её номер. Длинные гудки. Бесконечные, тягучие. «Абонент не отвечает». Он набрал ещё раз. И ещё. Тревога, холодная и липкая, начала подниматься от желудка к горлу. Артём гнал машину по ночной трассе, нарушая все правила. Он звонил соседке, тете Вале. — Валя, где мама?! — Ой, Артёмка... Да я не знаю. Я к ней стучала два дня назад, думала, она в магазин ушла. Свет не горит. Может, к сестре в райцентр поехала? Артём знал: у мамы нет сестры в райцентре. У мамы вообще никого нет, кроме него. Он влетел в посёлок в три часа ночи. Дом стоял тёмный. Калитка была не заперта. Артём рванул дверь. Закрыто изнутри. — Мама! Мама, открой! Он выбил оконное стекло, не чувствуя, как осколки режут руки. Влез внутрь. В доме было тихо. Только тикали старые ходики. Мама лежала на диване в гостиной. В том самом халате. Она спала. Артём подбежал, схватил её за руку. Рука была тёплой. Вера Павловна открыла глаза. Мутные, испуганные. — Тёма? Ты чего? Случилось что? Война? Артём сполз на пол, уткнувшись лбом в её колени. Его трясло. — Мама... Ты почему трубку не брала? Ты почему в сеть не выходила?! — Так ты же сказал... не писать, — растерянно прошептала она, гладя его по голове. — А телефон... он разрядился, наверное. Я его на комод положила и не трогала. Боялась тебе помешать. Я думала, ты работаешь. Артём включил свет. На комоде лежал «мёртвый» смартфон. Рядом лежала тетрадка. Артём открыл её. Это был «дневник сообщений». Мама писала в тетрадь то, что хотела отправить ему, но не отправила. «Вторник. Тёмочка, сегодня солнце вышло. Вспомнила, как мы с тобой в парк ходили, когда ты маленький был. Ты тогда мороженое уронил и плакал. Люблю тебя». «Среда. Давление шалит. Выпила таблетку. Не буду тебе жаловаться, ты занят. Просто знай, я горжусь тобой». «Четверг. Видела во сне отца. Он просил передать, чтобы ты берег себя». Артём читал эти строки, написанные корявым почерком, и чувствовал, как внутри него рушится стена цинизма. Эти «глупые картинки», эти смайлики, эти нелепые открытки — это был её способ сказать: «Я здесь. Я жива. Я думаю о тебе». Это был её цифровой пульс. А он этот пульс остановил. Если бы у неё случился инсульт, он бы даже не узнал. Потому что сам запретил ей подавать сигналы. Финал. Артём остался на выходные. Он починил забор. Настроил телевизор. И купил маме новый телефон, с большим экраном. — Мам, — сказал он перед отъездом. — Присылай. — Что присылать, сынок? — Всё. Котов, открытки, погоду, рецепты пирогов. Каждый день. Слышишь? Каждое утро. Я хочу знать, что у тебя «доброе утро». Для меня это... важно. Это значит, что ты есть. Он ехал обратно в город. Телефон пискнул. WhatsApp. Мама. Картинка: толстый рыжий кот в очках держит букет ромашек. Надпись: «Счастливого пути, сынок!». Артём улыбнулся. Впервые за долгое время искренне. Он нажал на значок микрофона: — Спасибо, мам. Кот классный. Я доеду — позвоню. Мораль: Назойливые сообщения от родителей — это не спам. Это единственная ниточка, которая связывает их с вашим миром, в котором им уже нет места. Не обрывайте её. Однажды наступит день, когда ваш телефон замолчит навсегда, и вы отдали бы всё на свете за одну глупую открытку с надписью «С добрым утром», но получать её будет уже не от кого. Из Сети Чтобы получать новые Истории на свою страничку, присоединяйтесь к моей группе:

Просто шла мимо, увидела следы на снегу — и остановилась. Сфотографировала, сама не зная зачем. А теперь это фото — единственное, что у меня осталось от тех дней... Новый год мы отмечали, как всегда, всей семьёй. Мама с утра тридцать первого уже на ногах была. Я проснулась от запаха жареных котлет и её голоса на кухне: — Доча, вставай! Поможешь мне салаты доделать? А то папа ваш опять все ингредиенты съест, пока мы не видим! Я спустилась, ещё в пижаме, волосы растрёпанные. Она стояла у плиты в своём любимом фартуке с персиками, который я ей подарила, еще учась в школе. Она улыбалась, щёки были красные от духовки. — Мам, ну дай хоть кофе выпить сначала, — заныла я. — Кофе потом! Сначала оливье! — она засмеялась и кинула мне миску с запеченными овощами. — Режь мелко, как я люблю. Не как в прошлый раз — кубиками с кулак. Мы резали, болтали обо всем на свете. Она рассказывала, как в её детстве Новый год встречали — без салатов этих заморских, с одной селёдкой под шубой и мандаринами, которые папа её приносил с работы по блату. Потом пришёл папа с ёлкой. Огромной, чуть ли не до потолка. — Ну что, женщины, принимайте красавицу! — крикнул он с гордостью с порога. — Ой, пап, ты что, лес целый завалил? — я ахнула. Мама вышла, посмотрела и руками развела: — Красивая-то красивая, а куда мы её денем? В прошлый раз хоть поменьше была. Но всё равно помогала наряжать. Мы с сестрёнкой Лерой развешивали гирлянды, а мама достала старые игрушки — те, что ещё с моего детства. Помню, как она взяла стеклянного ангелочка и сказала тихо: — Вот этого я тебе на первый Новый год покупала. Помнишь? — Помню, мам, — соврала я. На самом деле не помнила, но кивнула. Она так светилась, когда я вспомнила того маленького ангелочка... Брат приехал ближе к вечеру. С шумом, как всегда — с пакетами, с подарками, с бутылками. — Мама, я теперь шампанское хорошее взял! Не то, что в прошлом году — кислятину. — Ой, сынок, лишь бы не понапивались все, — мама засмеялась и обняла его. В полночь мы все вышли во двор. Папа с братом запускали фейерверки, Лера визжала от восторга, а мама стояла рядом со мной, крепко обняв за плечи. — Смотри, доча, какая красота, — шептала она. — Жизнь-то какая хорошая у нас… Я обняла её в ответ. — У нас самая лучшая, мам. Мы пили шампанское прямо из бутылки по кругу, смеялись, когда фейерверк улетел в сторону соседского сарая. Мама, немного охмелевшая, танцевала под «В лесу родилась ёлочка» в валенках, и папа подхватил её на руки. Мы все хохотали до слёз. Первого января мы весь день валялись. Мама опять готовила — теперь уже пельмени и холодец. — Мам, ну хватит уже! Мы и так как шарики! — ныла я. — Ничего, доедите. Новый год же неделю празднуют, — отмахивалась она. Второго января она встала рано, как всегда. Я услышала, как дверь хлопнула, выглянула в окно — она во дворе, с лопатой. Расчищает дорожку. В старом пуховике, платок на голове завязан. Делает всё аккуратно: от калитки до самого крыльца — узкую, ровную тропинку. Сгребает снег к стенке дома, как любила. Я крикнула в окно: — Мам, ты чего так рано? Замёрзнешь! Она обернулась, помахала лопатой в знак приветствия: — А то вы, лентяи, по сугробам до весны ходить будете! Иди лучше чайник ставь. Я улыбнулась и пошла на кухню. Она вернулась через полчаса, щёки красные, глаза блестят. — Всё, теперь порядок, — сказала и села кофе пить. — Хорошо получилось, правда? — Хорошо, мам. Спасибо. Это был последний раз, когда я слышала её голос таким бодрым. Третьего января утром она проснулась и сказала тихо: — Девочки, что-то у меня в груди колет. Не сильно, но неприятно. Я сразу забеспокоилась: — Мам, давай скорую вызовем? — Да ну что ты, доча. Переутомилась просто. Столько готовила, бегала. Полежу — пройдёт. Она легла на диван, мы с Лерой рядом сидели. Папа уехал в аптеку за таблетками. Она ещё шутила: — Да не смотрите вы на меня так трагично. Я ещё вас всех переживу. А потом вдруг побледнела. Схватилась за грудь. — Ой… плохо мне… Слишком плохо... Мы вызвали скорую. Я держала её за руку, шептала: — Мамочка, держись, сейчас приедут, всё будет хорошо… Она посмотрела на меня и сказала еле слышно: — Доча… я вас всех так люблю… Не хочется прощаться. Врачи приехали быстро, но… уже ничего не могли сделать. Обширный инфаркт. Всё случилось за считанные минуты. Я сидела на полу в коридоре и выла. Не могла поверить. Ещё вчера она танцевала под фейерверками, веселилась, а сегодня… Едва держась на ногах, я вышла во двор. Снег почти не падал. И увидела её следы. Те самые — маленькие, аккуратные, ровные. От калитки до крыльца и обратно. Точно такие, как она всегда оставляла. Я стояла и смотрела на них долго-долго. И спрашивала у Бога: "Как так может быть, что еще вчера человек ходил по земле, оставляя свои следы, а сегодня его уже нет? Следы есть, а человека нет!" Мне казалось или не казалось, будто она второго января вышла в последний раз — чтобы оставить нам чистую дорожку. Чтобы мы могли пройти по ней без неё. Я не стала их заметать. И всех попросила не делать этого. Пусть будут, пока снег сам не заметет их навсегда. Это последнее, что мама для нас сделала. Ее обычная забота о нас виднелась даже тогда, когда ее уже не было в живых. Через неделю выпало очень много снега. Я храню то фото с последними мамиными следами. И каждый год третьего января пересматриваю его, а затем смотрю на пустую дорожку возле дома. И так больно понимать, знать: где-то под этим снегом — она оставила свои последние следы. Те, по которым я всё ещё иду за ней... Автор: Кристина. Душевное повествование Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

*** Супруг, неопрятный и пьяный сидел за столом и, чавкая, ел, а она смотрела на него и горькие мысли лезли в голову: «Ну, зачем я вышла за него? Какой же я глупой была четыре года назад. Боялась, что останусь старой девой, а ведь мне всего было двадцать один год. А Платон таким красавцем казался. Да ещё эта однокомнатная квартира, которую ему родители купили. Мечтала, что сделаем ремонт, рожу ребенка. Будем жить в чистоте и радости. Ни ребёнка, ни ремонта. Сколько не наводи порядок, все равно грязно. Окна старые, деревянные». - Налей ещё! – отвлёк от мыслей грозный окрик. – И мяса побольше. Налила, выловив из кастрюли все мясные кусочки, поставила тарелку перед мужем: - Всё, больше мяса нет, - и тяжело вздохнув, добавила. – И в холодильнике тоже нет. - А как мой день рождения завтра отмечать будем? – удивлённо спросил супруг. - Платон, ну, какой день рождения? Ты в получку всего шесть тысяч принёс и до сих пор суп с мясом требуешь. - По-моему, не только один я должен приносить деньги в дом. Не понятно, куда ты свои деньги тратишь? На тряпки? - О чём ты говоришь? Я уже забыла, когда себе что-то из одежды покупала. Только и хватает за квартиру заплатить. Остальные ты проедаешь и пропиваешь. - Ах, вон как ты заговорила! Забыла, что я тебя деревенщину, беспризорницу к себе взял, - стукнул кулаком по столу. – Чтобы завтра стол был накрыт. Ко мне друзья с работы придут. - Платон, о чём ты говоришь? Какие друзья? Такие же пьяницы как ты. - Ах, вот ты какого мнения обо мне? Ну, я тебя сейчас научу мужа любить. *** Ирина сидела и плакала. Болела щека после разговора с мужем, а супруг спокойно спал, развалившись на кровати. Наплакавшись, постелила себе на диван и постаралась заснуть. Завтрашний день обещал быть особо тяжёлым, суббота и день рождения у мужа: «Где денег взять? Свекровь придёт своего сыночка поздравить. А если ещё и друзья его заявятся? Какой ужас!» Встала, накинула на плечи куртку и вышла на балкон. С тёмного неба хлопьями падал снег. Он словно появлялся неоткуда, плавно пролетел мимо их балкона и, искрясь в свете фонарей исчезал, где-то там внизу. Она смотрела на огромные снежинки, падающие с неба: «Какой прекрасный мир и, почему я всегда была лишней в нём? Отца никогда не было. Мать, там в деревне, только и мечтала, как избавится от меня. Едва я окончила девять классов, она отправила меня в город, учиться. Четыре года училась в колледже на бухгалтера, жила в общежитии. По вечерам мыла полы в офисах, чтобы не умереть с голоду. Окончила колледж стала работать на заводе экономистом. Переехала в заводское общежитие. Ну, почему на моём пути повстречался этот Платон? И что всю жизнь буду его рабой? Может сделать всего шаг. Она посмотрела вниз на фонарные столбы, они казались такими маленькими. «Нет!» Ирина вернулась в комнату. Повесила куртку на спинку стула и легла спать. *** Утром встала пораньше. Начистила картошки. Достала соленой капусты покрошила туда лук, полила подсолнечным маслом. Открыла холодильник, в надежде, что-то там отыскать. Банка рыбных консервов: «Пожарю картошки. Масла немного есть. Сейчас заварю чай, сделаю бутерброды, потом видно будет». На кухне появился муж, сразу бросился к холодильнику, и он словно надеялся найти там что-то необыкновенное. Повернулся к супруге и зло спросил: - Так ты собираешься мой день рождения справлять или нет? - Сам видишь, что в холодильники ничего нет. Вон картошки начистила, капусты приготовила. - Дал бог жёнушку! – процедил он сквозь зубы. Вышел из кухни, вскоре вернулся с телефоном и демонстративно стал звонить: - Мама, - крикнул, как можно громче. - Платоша, сыночек, с днём рождения тебя! - Спасибо! Мама, ты не могла бы приехать, что-нибудь сготовить? - А твоя где? – в голосе свекрови слышалось злорадство. - От неё никакого толка нет. - Я же тебе говорила: не женись на ком попало. Будешь теперь всю жизнь мучиться. - Ну, так что, мама? - Куда деваться? Сейчас приеду. Платон выключил телефон и ухмыльнулся. - Чай пить будешь? – спросила супруга. - Сама пей свой чай! – и вышел из кухни. Слёзы обиды душили Ирины: «Ну, почему он такой? Разве таким должен быть настоящий мужчина?» *** Не прошло и получаса, как Лидия Олеговна с двумя пакетами уже зашла в квартиру сына, видно была готова к такому повороту событий: - Здравствуй, Платоша! – сунула ему пакеты. – Неси на кухню. Сейчас что-нибудь приготовим. Разделась, прошла мимо невестки, игнорируя её присутствие. На кухне сын, радостно улыбаясь, вынимал из пакетов продукты и напитки. Его мамаша по-хозяйски подошла к плите. Зашла на кухню и Ирина: - Здравствуйте, Лидия Олеговна, вам помочь? - Иди! – пренебрежительно махнула рукой свекровь. – От тебя, всё равно, никакого толка нет. - Но это моя кухня…, - попыталась возразить невестка. - Здесь ничего твоего нет. - Всё! Иди! – строго произнёс и муж. Тут раздался звонок домофона, хозяин квартиры бросился в прихожую: - Платон, мы, - раздались весёлые голоса его друзей. - Заходите! Открываю, - нажал на кнопку и крикнул. – Мама, друзья уже пришли. - Ой, ещё ничего не готово, - раздался голос из кухни. Взгляд Платона упал на супругу, и он зло проговорил: - Исчезни куда-нибудь! Не мешайся под ногами! Страх исказил лицо Ирины, слёзы хлынули из глаз. Она бросилась на балкон. Встала на табуретку, затем на перила балкона и сделала шаг… *** Пожилой дворник Михалыч огромной деревянной лопатой откидывал снег от подъезда за оградку. Снега за ночь нападало очень много. Вот и возле очередного подъезда под балконами выросла огромная куча снега, белого и пушистого. И тут перед глазами Михалыч мелькнула летящая женщина и исчезла в этой снежной куче. Он потряс головой, уж не предвиделось ли? Но тут взвизгнули тормоза, из остановившейся машины выскочил мужчина и бросился к этому сугробу. Вытащил оттуда женщину. Она была одета в лёгкий халатик, в глазах застыл ужас. Мужчина взял её на руки и бросился к своему автомобилю, на ходу крикнув дворнику: - Садись в машину! Михалыч кинул лопату и бросился за ними. *** ...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

-Оленька, я готовить не буду, да и убирать тоже. Ты уж как привыкла, так делай. Если что помочь - говори, помогу, если смогу. Достала свои коклюшки и сидит, кружева плетёт. Люська, дочка, к ней сразу прикипела. Хоть и мала совсем - три года, но за бабушкой, как хвостик бегает. Та ее особо не привечает, не сюсюкает. Но то сказку, расскажет, то волосики расчешет. То они вышивать сядут, мастерить что-то. А скоро баба Катя нашла себе подружку в соседнем подъезде - бабу Стешу, а у той внуку Коленьке пять лет было. Так они приловчились гулять вместе ходить. Летом - в лес, на приметную полянку. Под большой елью лежали два бревна - поменьше и побольше. Вот они то, что побольше приспособили под стол, а на том, что поменьше - сидели. Брали с собой покрывало - на нём дети отдыхали. Да ещё нехитрый перекус - хлеб с солью и воду. Люська с Колей строили из веток шалаши, набирали жёлуди, шишки и играли. А бабушки сидели, да неспешно беседовали, да рукодельничали - вязали. Иногда к ним хотели прибиться другие дети, но бабушки строго говорили: - Лес без взрослых детей не любит, погубить может. Бери свою бабушку, да пойдём! Но другим бабушкам было некогда: они убирали, готовили, да стирали, стараясь успеть к приходу молодых с работы. Постепенно Оля успокоилась. Свекровь действительно почти ничего по дому не помогала, однако Люсей занималась по полной программе. Дочка стала спокойной, весёлой. выучила много пословиц и поговорок, стала складно говорить, любила рассказывать. Бабушку просто обожала. Приходила к бабушке в комнату в гости. У той там всегда идеальный порядок: - Вещи, Люсенька, любят жить в чистоте, да чтобы их уважали. Ты же вот какая умница: каждый день платье чистое носишь, волосы заплетаешь. А вот стол стоит. Думаешь, он любит, когда его лысина пылью покрывается? А ящики - его карманы. И в них тоже порядок быть должен. Или пол... Мы же у него на голове живём! Так надо, чтобы ему хорошо от этого было. Ты вон фантик бросила, а у него теперь там голова чешется. Рук-то нет, почесать не может. -Ой, я же не знала! Я бабушка 2 фантика убрала - и тот, и другой, он под диваном был! А диван ему не мешает? А мы? -Нет, Люсенька, диван не мешает и мы тоже. У него же работа такая. У каждого есть своя работа. Мама с папой работают, я всю жизнь работала, ты вырастешь, тоже работать будешь. И у каждой вещи в доме своя работа. А Ольга удивлялась: интересно получается - человек ничего вроде не делает, а дома чистота и порядок поддерживаются, как по волшебству. И ей, Ольге, работы меньше. А ещё она заметила, что к ней, к Ольге, все соседи стали с уважением относиться. Даже на работе начальник премию вдруг выписал. Однажды шла Ольга домой пораньше. На лавочке бабки со всей улицы сидят, невесток своих обсуждают. И услышала краем уха, как кто-то у свекрови спросил: - А твоя-то как? -Моя? Хорошая. Ни разу голос на меня не повысила, по дому всё сама: и готовит, и стирает, и убирает. Ещё же на работу ходит! Повезло моему Андрюшке такую женщину встретить! Ольга аж покраснела. Обычно бабки своих невесток костыляют последними словами... а тут такое. Задумалась Оля: - Странно как получается. До приезда Екатерины Игнатьевны мы с Андрюшкой как кошка с собакой жили. Вроде и любим друг друга, но ругаемся. Когда комнату свекрови готовили, я его чуть живьём не съела. А что же получается? Мы же с той поры не разу и не поругались! Баба Катя за всё меня хвалит: и готовлю вкусно, и убираю быстро и чисто, и за одеждой слежу лучше химчистки. Да и про Андрюшку всегда хорошо: работящий, за всем в доме следит, меня балует. А он и правда стал подарочки таскать. Принесет конфетку Люське, цветочек или платочек матери, а самый большой подарок - мне. Даже как-то неловко. И про Люську всегда говорит, что спокойная, рассудительная. Что отличницей в школе будет. А та старается - уже и читать выучилась, и считать, вышивает неплохо, на коклюшки поглядывает. -У меня лучшая свекровь на свете, - думала Ольга, - да и какая она свекровь, она точно волшебница! Страшно подумать, что бы было, если бы она к нам не приехала. Источник: канал на дзен "Ладно" ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

- Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий. - Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна. - Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны. - Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится. - Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец. - Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать. Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Наталья же свое материнство несла с гордо поднятой головой. Мальчику дали отчество деда. В графе «отец» свидетельства о рождении – прочерк, словно шрам от ампутации одного из начал человека. Кольке было одиннадцать лет, когда померла его бабушка. Дед не смог пережить такой утраты и ровно через год ушел вслед за супругой. Коля с малолетства был неласковым, немногословным, а теперь и вовсе замкнулся. Мать, глядя, как сын тоскует по любимому деду, готова была всю его боль принять: «Господи, лучше мне испытания пошли, только дитя от страданий освободи», - молилась она. Андрей Иванович Кольке не только отца заменил, но и самым лучшим другом был для него. Мать не находила внешнего сходства мальчика с отрёкшимся от него отцом, только талант его и передался сыну. Соседским девчонкам из старых ящиков домики для кукол мастерил, деду строить помогал и сарай и баню. - Из него первоклассный зодчий выйдет! Дар у него от Бога! – говорил дед, вознося кверху палец. Мать порой чувство вины охватывало, что без отца Колька растёт, думала, поэтому он её и не любит. - Сыночек мой, - пыталась Наталья обнять сына. - Мать, ну ты чего? Ну не надо, – сопротивлялся тот. Учился Колька плохо, еле до троек дотягивал по всем предметам, кроме физкультуры и рисования. - Не знаю, Наталья Андреевна, что с него вырастет, - жаловалась классная руководительница, - совсем учиться не желает. Какой институт его примет с такими-то отметками? Сочинение писали на тему «Моя любимая книга», а он несколько анекдотов написал! Полюбуйтесь! – учительница протянула тетрадку. - В армии отслужит, а там видно будет. В деревне рабочие руки всегда нужны, - защищала мать сына. За провинности Колю никогда не ругала, одно твердила: «Всегда, сынок, человеком оставайся, в любой жизненной ситуации». Любила она его вопреки всему, а не за что-то, да и разве могла она иначе? Когда Николая в армию призвали, провожали всей деревней, два дня гуляли. - Служи, так, чтоб героем вернулся! – орал пьяный дед Прокопий, тряся кулаком перед Колькиным носом. Возле военкомата, перед самой отправкой призывников на службу, мать расплакалась: - Сыночек, родненький, ты прости меня. - Береги себя, мамочка, пиши мне, хоть ерунду всякую: про корову нашу, про сплетни деревенские, только пиши, - и с такой нежностью обнял мать, будто навсегда прощались. Мать исправно высылала письма, чуть ли не каждый день, как сын просил, про корову, про сплетни деревенские, про то, как пусто в доме без него, что скучает она, как обнять его скорей желает. И всё наставляла неизменно: «Сыночек, милый, оставайся человеком в любой жизненной ситуации». Из Колькиных писем мать узнавала про его военную службу, про новых товарищей. Радовалась, что у сына появился замечательный друг Вячеслав: «Мам, он мне как брат!» В одном письме Коля вспоминал, как мать погладила его, пятилетнего, по щеке, а он, сморщившись, фыркнул: «Руки у тебя шершавые!» «Ты прости меня, мать! Я знаю, ты не обиделась тогда, только рассмеялась: «Да с чего, сынок, им шелковистыми-то быть? И огород, и хозяйство, все этими руками делаю.» Мамочка, милая, если бы ты знала, как скучаю по рукам твоим! Добрым, ласковым. Пусть хоть в кровь моё лицо твои ладошки натруженные исцарапают, только прижаться бы к ним щекой. Как хочу обнять тебя, родная. Береги себя». Это письмо было последним. Известие о героической гибели сына чёрной птицей залетело в Натальин дом. «..раненый Николай Андреевич Елков, обвязавшись гранатами, бросился в самую гущу нападавших бандитов и подорвался вместе с ними», - мать прижалась губами к фотографии в черной рамочке, напечатанной в районной газете, - «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)», - так заканчивалось описание подвига ее сына. - Ох, Натальюшка, горе-то какое, - соболезновали жители деревни. А она принимала сострадания, как материнство своё, опозоренное незаконнорожденностью сына, как смерть родителей, как всё в этой жизни, с благодарностью. Никогда ни на что не жаловавшаяся она и сейчас не сетовала. При людях не кричала, не истерила, только слёзы с опухших глаз платком вытирала. Постарела в одночасье. Гроб не открывали. Мать и не видела сына мертвым, не обняла на прощание, поэтому думалось ей иногда, может, ошибка вышла, а вдруг живой. Ведь бывало же, что после похоронок возвращались солдаты домой. Вот и теперь, смотрит она в окно, а её сын во двор заходит. - Коленька, сынок! – вскрикнула Наталья, даже птицы с ветки вспорхнули. - Вы Наталья Андреевна? Вы простите, что так поздно. Я не Коля, я друг его, Вячеслав. Мы служили вместе, он писал Вам про меня, - парень мял в руках кепку. - Это Вы меня извините. Господи, аж сердце зашлось, смотрю, солдатик - ростом как сынок мой, да и темно уже, не разглядишь, - бормотала, оправдываясь, мать, - Ой, да что же я Вас на пороге держу! Проходите, я как раз ужинать собиралась. Наталья засуетилась; «Я гостей-то не ждала. У меня только борщ. Любите борщ?» - Наталья Андреевна, Вы ко мне на «ты», пожалуйста, обращайтесь. Я ведь такой как Ваш сын. Мать несказанно рада была приезду Славы. Проговорили они до утра. И плакали, и смеялись, вспоминая Николая. - Колян придремал однажды, да так сладко, что пес наш Полкан подошел и давай лицо ему облизывать. А Колька заулыбался во сне: «Мама, мамочка, родная», шепчет. Мы чуть со смеху не сдохли! Потом он признался, что по ночам Вы приходили поцеловать его, спящего. Вот и привиделось ему. - Ой, не могу! Он же как ежик был - не то что поцеловать, обнять не позволял! Дождусь, когда уснёт, чтоб не сопротивлялся, и целую, целую ручки, глазки. Я свято верила - спит, пушкой не разбудишь! – хохотала Наталья. - Он гордился Вами и очень сильно Вас любил. Мать раскрыла альбом с детскими фотографиями Коли: - Это первое купание, на паучка похож – ручки-ножки тоненькие! Это первые шаги, - Наталья бережно перелистывает страницы, - С бабушкой на празднике в школе. Ох и баловала она его! Это он с дедом Андреем, дрова пилит. Смотри, как он тут щурится! Смешной такой, - погладила рукой снимок, - теперь вместе они. Он деда любил сильно. Так тосковал, бедненький, после его смерти. Из воспоминаний Вячеслава Наталья убедилась, что сынок ее был смелым, справедливым, честным. - Нас комбат постоянно подбадривал. Выстоим, говорил, подмога скоро будет. Нам бы пару часов продержаться. Но потом, когда почти никого не осталось, мы перестали надеяться. Меня ранило осколком, ногу перебило. Шансов выжить почти не оставалось. Боевики всех добивали. Целились прямо в лицо. Поэтому сложно было потом некоторых ребят опознать. Когда боеприпасы кончались, шли в рукопашный бой и подрывали себя гранатами в толпе боевиков. Как Колька…», - солдат закрыл лицо руками и заплакал, вспоминая тот бой, гибель товарищей. - А он мне писал, что учения у вас, - прошептала мать, - тревожить, значит, не хотел, - закивала понимающе. Несколько дней гостил Колин друг у Натальи. И забор поправил, и крышу починил. Но пришло время расставаться. - Можно Вам писать? - Пиши, сынок, я только рада буду, - улыбнулась мать. Не хотелось ей отпускать парня, но ведь его тоже ждут. - Вы знаете, у меня ведь нет никого. Детдомовский я. Сирота, короче. Ну, стыдно мне было Вам признаться. Про нас как думают, что воры мы ну и всё такое. Вы простите меня, Наталья Андреевна, - голос предательски дрожал. - Вот дурачок! – воскликнула мать, - А ехать-то куда собрался? - Ну, вот что, оставайся у меня. Я одна, как видишь, и ты один. Тебе головы приклонить негде. Захочешь уехать, держать не стану, но запомни: двери моего дома всегда для тебя открыты, душой к тебе прикипела, как к сыну отношусь. И опять сплетницы языки чесали, что недолго Наталья горевала, быстро замену нашла, что проходимца у себя приютила, обманет он ее, как пить дать обманет. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то по-прежнему верил – всё у нее наладится. Работа для Вячеслава в деревне нашлась. Взял его в ученики кузнец, да не прогадал – славный кузнечных дел мастер получился из парня. Вскоре Слава привёл в дом молодую жену, веселую и добродушную. Полюбилась Светлана Наталье, как дочь ей стала. Любила она их как мать, а разве могла иначе? Просила только, если мальчик родится, пусть Николаем назовут. Но через год аист принёс в Натальин дом девочку, а через полтора – вторую. - Счастливая Андреевна ходит. Сын молодец, руки не из бедер растут. И дом новый справили, и машину приобрели. Да и сноха как по заказу! И только Слава слышал, как часто по ночам плачет мать. Прожила Наталья до глубокой старости. Незадолго до кончины слегла. - Не каждая дочь за матерью так ухаживать будет, как Слава со Светланой за бабкой Натальей, - удивлялись в деревне. Названый сын не брезговал, судна из под матери выносил, простыни испачканные стирал. Перед смертью мать подняла ссохшиеся руки, вроде как обнять кого-то хотела: «Коленька», - еле слышно прошептала, и померла. Оплакивали её и внучки и сноха. А у Славы радость на душе, вперемешку с горем. - Ты чего лыбишься-то? Мать померла, а он! Не рехнулся часом? – всерьез обеспокоилась супруга. - Вот она с сыном и встретилась. Больше не будет страдать, теперь вместе они, обнялись наконец-то. Все время лечит, но вот боль утраты дитя своего никакими лекарствами не исцелить, - вздохнул Вячеслав. Любить вопреки всему, до последнего вздоха – на такое способна только мать... Автор: Татьяна Танага ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

А Людочка росла... ох, девка, огонь. Красивая - спасу нет. Глаза синие, как васильки, коса пшеничная, стан тонкий. Но гордая была - страсть. Стыдилась она их бедности. Обидно ей было. Молодость же, ей цвести хочется, на дискотеку бегать, а тут сапоги третий год клееные-переклеенные. И вот пришла та весна. Выпускной класс. Самое время, когда девичьи сердца трепещут, мечты строятся. Зашла как-то Надя ко мне давление померить. Было это в начале мая, черемуха только-только цвет набирала. Сидит на кушетке, худенькая, плечи острые под застиранной кофточкой торчат. - Семеновна, - говорит тихо, а сама пальцы нервно переплетает. - Беда у меня. Людочка на выпускной идти не хочет. Истерики закатывает. - Чего так? - спрашиваю, манжету на ее тонкой руке затягивая. - Говорит, не пойду позориться. У Ленки Зотовой, председательской дочки, платье с города привезли, импортное, пышное. А у меня... - Надя вздохнула так тяжело, что у меня аж сердце защемило. - У меня даже на ситец денег нет, Семеновна. Все запасы за зиму подъели. - И что делать думаешь? - спрашиваю. - Придумала уже, - глаза у Нади вдруг заблестели, ожили. - Помнишь, у матери моей в сундуке шторы лежали? Атлас плотный, хороший. Цвет такой... красивый. Я кружево старое отпорю с воротничка, бисером разошью. Не платье будет - картинка! Я только головой покачала. Знала я характер Людочки. Ей же не картинку надо, ей надо, чтоб «дорого-богато», чтоб этикетка заграничная торчала. Но промолчала. Материнская надежда - она ведь слепая, но святая. Весь май я видела свет в окнах Беловых далеко за полночь. Стучала старая машинка, как пулемет: так-так-так... Надя колдовала. Спала по три часа, глаза красные, руки исколотые, но счастливая ходила. Беда случилась где-то за три недели до праздника. Я к ним заглянула мази для спины занести - Надя жаловалась, что от сидения согнувшись поясница огнем горит. Вхожу в горницу, а там... Батюшки! На столе разложено не платье, а мечта. Ткань струится, переливается матовым блеском, цвет благородный, серо-розовый, как небо на закате перед грозой. И каждый шовчик, каждая бисеринка с такой любовью пришиты, что вещь словно светится изнутри. - Ну как? - спрашивает Надя, и улыбка у нее робкая, детская. Руки дрожат, пальцы все в пластырях. - Царица, - говорю честно. - Надя, у тебя золотые руки. Люда-то видела? - Нет еще, в школе она. Сюрприз готовлю. И тут хлопает входная дверь. Влетает Люда. Раскрасневшаяся, злая, портфель в угол швырнула. - Опять Ленка хвасталась! - с порога кричит. - Туфли ей лаковые купили, лодочки! А я в чем пойду? В дырявых кедах?! Надя к ней шагнула, берет со стола платье, поднимает бережно: - Доченька, смотри... Готово. Люда замерла. Глаза округлились, пробежались по платью. Я уж думала, обрадуется. А она вдруг как вспыхнет. - Это что? - голос ледяной стал. - Это... это же шторы бабушкины! Я узнала! Они в сундуке воняли нафталином сто лет! Ты что, издеваешься?! - Люда, это атлас настоящий, посмотри, как сидит... - Надя голос потеряла, лепечет что-то, шаг к дочери делает. - Шторы! - завизжала Люда так, что в окнах стекла задребезжали. - Ты хочешь, чтобы я на сцену в занавеске вышла? Чтобы вся школа пальцами тыкала?! «Нищебродка Белова в штору замоталась!» Не надену! Никогда! Лучше голой пойду, лучше утоплюсь, чем в этом убожестве! Она подскочила, вырвала платье из рук матери, швырнула его на пол и ногой топнула. Прямо по бисеру, по труду материнскому. - Ненавижу! Ненавижу эту нищету! Ненавижу тебя! У всех матери как матери, достают, крутятся, а ты... Тряпка ты, а не мать! В комнате повисла тишина. Такая густая, страшная тишина... Надя побледнела так, что стала одного цвета с побелкой на печи. Она не закричала, не заплакала. Она просто медленно, как-то по-старушечьи, наклонилась, подняла платье с пола, отряхнула несуществующую пылинку и прижала к груди. - Семеновна, - сказала она мне шепотом, не глядя на дочь. - Иди, пожалуйста. Нам поговорить надо. Я ушла. Сердце было не на месте, хотелось взять ремень да выпороть эту глупую девчонку.... А утром Надя исчезла. Люда прибежала ко мне в медпункт в обед следующего дня. Лица на ней не было. Спесь вся слетела, остался только животный страх в глазах. - Тетя Валя... Семеновна... Мамы нет. - Как нет? На работе может? - Нет в библиотеке, закрыто там. И дома не ночевала. И... - Люда запнулась, губы задрожали, подбородок запрыгал. - И иконы нет. - Какой иконы? - я аж присела, выронив ручку. - Николая Чудотворца. Той, что в красном углу стояла. Старинная, в серебряном окладе. Бабушка говорила, она нас от войны сберегла. Мама всегда говорила: «Это наш последний хлеб, Люда. На самый черный день». У меня внутри все похолодело. Поняла я, что Надя задумала. В те годы за старинные иконы перекупщики большие деньги давали, но и убить могли за них, и обмануть, и в лесу прикопать. А Надя - она же как ребенок доверчивая. Поехала в город, видать, продавать, чтоб капризной дочери на «модное» платье добыть. - Ищи ветра в поле, - прошептала я. - Ох, Люда, что ж ты наделала... Три дня мы жили как в аду. Люда перебралась ко мне - боялась в пустом доме ночевать. Она не ела почти, только воду пила. Сидит на крылечке, смотрит на дорогу, ждет. Каждый звук мотора - она вздрагивает, бежит к калитке. А там чужие люди. - Это я виновата, - твердила она ночью, свернувшись калачиком. - Я ее убила словом своим. Валентина Семеновна, если она вернется, я... я в ногах у нее валяться буду. Только бы вернулась. На четвертый день, ближе к вечеру, зазвонил телефон в медпункте. Резко так, требовательно. Я трубку схватила: - Алло! Фельдшерский пункт! - Валентина Семеновна? - голос мужской, усталый, казенный. - Из районной больницы беспокоят. Реанимация. Ноги у меня подкосились, я на стул плюхнулась. - Что? - Поступила к нам женщина трое суток назад. Без документов. На вокзале нашли, с сердцем плохо стало. Инфаркт. В себя пришла ненадолго, назвала ваше село и имя ваше. Белова Надежда. Есть такая? - Жива?! - кричу. - Пока жива. Но состояние критическое. Приезжайте срочно. Как мы ехали в райцентр - это отдельная песня. Автобус уже ушел. Я побежала к председателю, в ноги кланяться, чтоб машину дал. Дали старый «УАЗик» с водителем Петькой. Люда всю дорогу молчала. Сидела, вцепившись в ручку двери так, что костяшки побелели, и смотрела вперед немигающим взглядом. А губы шевелились - молилась, наверное. Впервые в жизни молилась по-настоящему. В больнице пахло бедой. Хлоркой, лекарствами и той особенной тишиной, которая бывает только там, где жизнь со смертью борется. Врач вышел к нам, молодой, глаза красные от недосыпа. - К Беловой? Пущу только на минуту. И без слез мне там! Ей волноваться нельзя. Зашли мы в палату. А там аппараты пищат, трубки прозрачные змеятся. И лежит наша Надя... Боже мой, краше в гроб кладут. Лицо серое, как пепел, тени под глазами черные, а сама маленькая-маленькая под казенным одеялом, словно девочка. Люда как увидела ее - дыхание перехватило. Она на колени упала прямо у кровати, лицом в простыню уткнулась, плечи трясутся, а звука нет. Боится зарыдать, как врач велел. Надя веки приоткрыла. Взгляд мутный, плывет. Не сразу узнала. А потом рука ее, вся в синяках от уколов, чуть шевельнулась и легла на Людину голову. - Людочка... - шелестит, едва слышно, как сухая листва. - Нашлась… - Мамочка, - давится слезами Люда, целует эту руку холодную. - Мамочка, прости… - Деньги... - Надя пальцем по одеялу водит. - Я продала, доча... Там, в сумке... Забери. Купи платье... С люрексом... Как ты хотела... Люда голову подняла, смотрит на мать, а по щекам слезы ручьями. - Не надо мне платья, мама! Слышишь? Не надо! Мне ничего не надо! Зачем ты, мама?! Зачем?! - Чтобы ты красивая была... - Надя улыбнулась слабо-слабо. - Чтоб не хуже людей... Я стою у двери, горло перехватило, дышать не могу. Смотрю на них и думаю: вот она, любовь материнская. Она ведь не рассуждает, не взвешивает. Она просто отдает всё, до последней капли крови, до последнего удара сердца. Даже если дитя неразумное, даже если обидело. Врач нас выгнал через пять минут. - Все, - говорит, - у нее сил нет. Кризис миновал, но сердце очень слабое. Лежать ей долго придется. И начались долгие дни ожидания. Почти месяц Надя в больнице провела. Люда каждый день к ней ездила. Утром в школу, экзамены сдавать, а после обеда - на попутках в райцентр. Возила бульоны, которые сама варила, яблоки терла. Изменилась девка - не узнать. Куда вся спесь делась? Дома убрано, огород прополот. Придет ко мне вечером отчитаться, как мама, а глаза взрослые-взрослые. - Знаете, Валентина Семеновна, - сказала она как-то. - Я ведь тогда, когда накричала... Я ведь платье то мерила потом. Тайком. Оно... оно такое нежное. Оно мамиными руками пахнет. Я просто дура была. Мне казалось, если платье богатое, то и меня уважать будут. А теперь я понимаю: если мамы не станет, мне ни одно платье мира не нужно. Надя пошла на поправку. Медленно, тяжело, но выкарабкалась. Врачи говорили - чудо. А я думаю, ее Людина любовь с того света вытащила. Выписали ее аккурат накануне выпускного. Слабая была, ходить толком не могла, но домой просилась страшно. Настал вечер выпускного. Вся деревня собралась у школы. Музыка играет, «Ласковый май» гремит из колонок. Девчонки стоят - кто в чем. Ленка Зотова в своем кринолине пышном, как торт свадебный, стоит, важная, носом крутит, кавалеров отшивает. И тут толпа расступилась. Тишина повисла. Идет Люда. А под руку ведет Надю. Надя бледная, ногу тянет, опирается на дочь тяжело, но улыбается. А Люда... Дорогие мои, я такой красоты отродясь не видела. На ней было то самое платье. Из штор. В лучах заходящего солнца этот цвет «пепел розы» горел каким-то неземным светом. Ткань атласная по фигурке точеной струится, скрывая все, что надо, и подчеркивая, что следует. А на плечах - кружево бисерное мерцает. Но главное - не платье было. Главное - как Люда шла. Она шла как королева. Голову высоко держит, но в глазах нет прежней заносчивости. В них - спокойная, глубокая сила. Она мать вела так бережно, словно хрустальную вазу несла. Словно говорила всем: «Смотрите, это моя мама. И я ею горжусь». Кто-то из парней, местный шутник Колька, хотел было съязвить: - О, гляньте, занавеска пошла! Люда остановилась. Повернулась к нему медленно. Посмотрела ему прямо в глаза - спокойно так, твердо, без злобы даже, а с жалостью какой-то. - Да, - сказала громко, чтобы все слышали. - Это мамины руки сшили. И для меня это платье дороже любого золота. А ты, Колька, дурак, раз красоты не видишь. Парень аж покраснел и замолчал. А Ленка Зотова в своем пышном покупном платье вдруг как-то сразу поблекла, сдулась. Потому что не тряпки красят человека, ох, не тряпки. Танцевала Люда в тот вечер мало. Все больше с мамой сидела на лавочке. Шалью ее укрывала, воды приносила, за руку держала. И столько тепла было в этом касании, столько нежности, что у меня слезы наворачивались. Надя смотрела на дочь, и лицо у нее светилось. Она знала, что не зря всё было. Что икона та, чудотворная, она свое дело сделала - не деньгами помогла, а душу спасла. С тех пор много лет утекло. Люда в город уехала, выучилась на врача-кардиолога. Стала хорошим специалистом в области, людей с того света вытаскивает. Надю к себе забрала, бережет ее как зеницу ока. Живут душа в душу. А икону ту, говорят, Люда нашла потом. Много лет искала по антикварам, большие деньги заплатила, но выкупила. Висит она теперь у них в квартире, на самом почетном месте, и лампадка перед ней всегда горит... Смотрю я бывает на нынешнюю молодежь и думаю: сколько же мы обижаем самых близких ради чужого мнения, требуем, топаем ногами. А ведь жизнь - она короткая, как летняя ночь. И мама у нас одна. Пока она жива - мы дети, и есть стена, которая закрывает нас от ледяных ветров вечности. А уйдет она - и всё, мы на семи ветрах. Берегите своих матерей. Прямо сейчас позвоните, если живы они. А если нет - просто вспомните добрым словом. Они там, на небесах, обязательно услышат... Автор: «Записки сельского фельдшера» ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

С большим интересом и удовольствием, Арсений, прочла вашу романтическую переписку с моей дочуркой. Несколько раз всплакнула, несколько раз засмеялась, а уж выматерилась — бессчётно. Ваше знакомство с Алиской я одобряю, вы кажетесь мне надёжным мужчиной. Я даже придумала, как буду вас звать, Арсений. Вы будете птенчик-Арсенчик. Вам нравится? Однако хотелось бы прояснить некоторые моменты. Тут Алиска в чате заливает вам, будто её мама, то есть я, работает в инвестиционной металлургической компании типа «Норникель». Это не совсем так. Я держу на рынке палатку с эмаль-посудой и бабы зовут моё предприятие «Таз-никель». Так что, Арсений, когда вам понадобятся таз или кастрюля – прямым ходом ко мне! Оформлю в лучшем виде и даже скидку дам. Алиска пишет вам, будто работает в сфере туризма. Это чистая правда, Арсений. Сначала я тоже посадила свою дурочку на тазики, но она оказалась полной бездарью. Видимо, гены подкачали. За неделю Алиска продала всего пять штук, это же курам на смех! Нет, батенька, тут особый талант нужен, тазик надо чувствовать и любить. Эмаль-посуда – она ведь как песня... Короче, Алиска облажалась в семейном бизнесе и покатилась по наклонной – в эту самую сферу туризма. Ага, она солнцезащитные очки туристам у шашлычной толкает, отстой и позорище. Когда мы встречаемся на рынке, притворяюсь, что впервые её вижу. Вижу, Арсений, вы балуете мою малютку комплиментами. Пишете ей, что она «клёвая». А как не то, мамина дочь всё-таки! Вы ещё меня не видели. Алиска – лишь бледное моё подобие. Я не очень доверяю мужским комплиментам, милый Арсений. Давеча во вторник сижу на рынке, тазики торгую, никого не трогаю. Подкатил тоже один такой бэтмен на шарнирах. Давай зачёсывать, типа я крутышка, секси и мечта его жизни, ля-ля три рубля… а потом я хватилась – он мне за набор кастрюль полтинник недоплатил. И что? Догнала этого бэтмена, отхлестала по морде тазиком — и вся тебе любовь. На одной из фотографий, Арсений, вы стоите возле «Гелендвагена». Надеюсь, он действительно ваш, а не у друга на пять минут одолжили? «Гелик» — очень славная тачка, вместительная. Мне как раз надо партию товара забрать, а водитель Сеня в запой ушёл. Сможет ли ваш «гелик» принять на борт шестьдесят тазов и пятнадцать эмалированных бачков из Сыктывкара? Вы бы меня очень выручили, Арсений. Вы пишете, что глаза моей Алисы напоминают сапфиры, а зубки – жемчуг. Очень поэтичное сравнение, обычно все на её задницу смотрят. Однако хочется конкретики. Нет ли у вас ненужного жемчуга и сапфиров? Вышлите немножко, чтобы я сама сравнила их с глазами дочурки? Буду очень признательна и по возможности верну… но охотно приму в дар. Запасливой хозяйке лишние сапфиры не помеха. Читаю вашу переписку дальше. По ходу пьесы вы становитесь всё смелее, Арсений. Позавчера ночью, вижу, вы строчили моей Алиске, якобы в постели она «не уснёт, пока вы будете рядом». Ох, не говорите «гоп», Арсений, пока к дерматологу не сходили. Плохо вы знаете мою девочку. Попробуйте отобрать у моей Алиски смартфон – она тут же вырубится как полено, хоть целым взводом на ней езди. Алиска пишет вам, будто мой муж, а её папа Коля живёт где-то за границей. Интересные подробности, почему я узнаю об этом последняя? По-моему, если мой бывший придурок и живёт за границей, то только за границей здравого смысла. Я сама-то Кольку почти не помню, а дочь своего папашу вообще в глаза не видела. С Колькой мы познакомились в баре на вокзале и прожили с ним долгих и счастливых три часа, пока не протрезвели. В этот яркий период у нас и получилась моя дочь. Спустя три часа наш союз с Колькой распался – бурно и навсегда, с битьём бутылок и швырянием тазиков. Когда он от меня уходил, у него было целых два фингала, зато ни одного зуба. Три дня назад, Арсений, вы в нежном письме намекали Алисе на романтическое свидание. Арсений, я – за! Уточните место, куда нам с дочерью прийти? Буду радая, если пригласите нас с Алиской в ресторан. У меня без дела пылятся зелёное платье и красные колготки, которые ну совершенно некуда надеть, а тут такая удача! Все говорят, что зелёное платье и красные колготки очень идут к моему моральному облику. Не волнуйтесь, Арсений, в ресторане я вас не объем. Я слежу за фигурой и тщательно считаю калории по собственной системе: один пельмень – одна калория. Возьмёте мне порцию на двести калорий и литр виски, больше мне ничего не надо. Посидим от души! Заодно поставим эксперимент — выдержу я литр виски или крышу сорвёт? Вот ещё, Арсений! Я прочитала ваше сообщение Алисе, где вы прямо пишете: «я готов отдать за ночь с тобой всё на свете!» Похвально, птенчик-Арсенчик! Люблю настоящий деловой разговор. Вопрос насчёт ночи с моей дочерью вполне решаемый, но учтите: моя Алиска тоже не в помойке найденная. Что вы подразумеваете под «отдам всё на свете?» Сколько это будет в тазиках? Можете ли вы скинуть мне полный список этого «всего на свете», желательно с указанием оценочной стоимости и кадастровых номеров? Объекты недвижимости приветствуются, желательно без залогов и обременений. Но если, Арсений, вы намерены обидеть и обмануть мою Алисочку – берегитесь! Помните, что тазики летают быстро, а Раиса Степановна разит врага без промаха! Остаюсь искренне ваша, жду встречи. Убегаю, а то Алиска уже идёт…» *** — Что делаешь, Алиска? Опять «письма от мамы Раисы Степановны» своим парням рассылаешь? — Ага. Арсению сейчас отправила. Знаешь, по-моему, Арсюша тоже скис как и предыдущие парни, и раздумал встречаться со мной в реале. — Хватит мужиков пугать, Алиска! Так и останешься незамужней, со своими шуточками. — Лучше жить старой девой, чем с мужиком без юмора. Ладно, поехали, а то на лондонский самолёт опоздаем... Автор: Дмитрий Спиридонов ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Не могла здесь находиться. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. А теперь вернулась, чтобы продать дом. Неделя, максимум две. Собрать вещи, подписать бумаги, уехать навсегда. Я открыла калитку. Петли скрипнули так же, как семь лет назад. Дом встретил меня тишиной и запахом пыли. На комоде в спальне стояла фотография. Я в свадебном платье, примерка за день до свадьбы. Улыбаюсь. Счастливая. Ещё не знаю, что случится утром. Я взяла фото в руки. Посмотрела на своё лицо. Двадцать пять лет. Целая жизнь впереди. И один разговор с матерью, который всё разрушил. На мизинце левой руки по-прежнему было тонкое серебряное колечко. Его подарок на помолвку. Я так и не сняла его за все эти годы. Не смогла. — Прости меня, Андрей, — прошептала я, глядя на фото. — Если бы ты знал, почему я ушла. Но он не знал. И я не могла ему рассказать. Тогда не могла. Я поставила фото на место и вышла во двор. Мне нужно было осмотреть участок, прикинуть, сколько работы предстоит. И тут я замерла. Соседний дом, который семь лет назад стоял заброшенным, теперь выглядел совсем иначе. Новый забор. Ухоженный сад. Дым из трубы. Во дворе мужчина пилил доски. Спиной ко мне. Широкие плечи, тёмные волосы. Он обернулся. Моё сердце остановилось. Андрей. Мы смотрели друг на друга через забор. Несколько секунд, которые тянулись вечность. Я не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд. Он изменился. Возмужал. Лицо стало жёстче, в глазах появилось что-то новое. Раньше они были тёплыми, сейчас — как лёд. — Здравствуй, Лена, — сказал он ровным голосом. — Слышал, ты приехала. Надолго? Я с трудом выдавила из себя слова: — Продать дом. Неделю, может две. — Понятно. Он отвернулся и продолжил пилить. Будто меня не существовало. Будто я была пустым местом. Я стояла как вкопанная. Смотрела на его спину, на руки, которые когда-то меня обнимали. На правой руке был шрам. Длинный, белый. Раньше его не было. Откуда шрам? Что случилось? Я хотела спросить, но не посмела. Развернулась и ушла в дом. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. В глазах стояли слёзы. Он здесь. Рядом. Через забор. И он меня ненавидит. Неделя. Всего неделя рядом с человеком, которого я предала. Человеком, который имеет полное право меня презирать. Я должна была это выдержать. У меня не было выбора. На следующий день я обнаружила проблему. Колодец. Он был на границе участков, и чтобы набрать воды, нужно было пройти мимо его двора. В деревне это обычное дело, соседи всегда делили воду. Но сейчас каждый поход к колодцу превращался в пытку. Я взяла ведро и пошла. Он был во дворе, что-то строгал рубанком. Поднял голову, посмотрел на меня. — Можно воды набрать? — спросила я. — Колодец общий. Твоё право. Я подошла к срубу, опустила ведро. Чувствовала его взгляд спиной. Тяжёлый, давящий. — Зачем вернулась, Лена? Я не обернулась. — Я же сказала. Продать дом. — Семь лет не приезжала. Даже на похороны моего отца не пришла. Я вздрогнула. Да, я знала, что его отец умер пять лет назад. Мама написала. Я не приехала. Не смогла. Боялась увидеть Андрея. — Я не думала, что ты здесь, — сказала я тихо. — А теперь что? Думала, я уехал? — Я не знала. Правда не знала. Он встал, подошёл ближе. Я наконец повернулась. Увидела его лицо вблизи. Усталое, ожесточённое. Морщины у глаз, которых раньше не было. — Семь лет, Лена. Ты исчезла без объяснений. Я год тебя искал. Звонил, писал. Ты заблокировала меня везде. — Я знаю. Прости. — «Прости»? — он усмехнулся. — Это всё, что ты можешь сказать? Я молчала. Что я могла ответить? Правду? Я не была готова. Не сейчас. — Ты даже не оставила номер, — продолжил он. — Просто записка: «Не могу. Не ищи». И всё. Как будто ничего между нами не было. Как будто три года вместе — это пустое место. У меня защипало в глазах. Он был прав. Я поступила ужасно. Но тогда мне казалось, что другого выхода нет. — Андрей, я не могу это объяснить. Пока не могу. — Тогда не объясняй. Он развернулся и ушёл в дом. Дверь хлопнула за ним. Я стояла у колодца с ведром в руках и плакала. Тихо, беззвучно. Так, чтобы он не услышал. Следующие дни превратились в ад. Мы постоянно сталкивались — у колодца, у забора, на дороге. Он здоровался коротким кивком и отворачивался. Не разговаривал, не смотрел в глаза. И это было хуже, чем если бы он кричал. Хуже, чем если бы ругался. Это равнодушие убивало меня медленно, день за днём. На третий день я услышала крик. Женский голос, с соседнего участка. Я бросилась туда, не думая. На крыльце лежала пожилая женщина. Нина Васильевна, мать Андрея. Я узнала её сразу, хотя она сильно постарела. Она пыталась встать, но не могла. — Нина Васильевна! Что случилось? — Леночка? — она посмотрела на меня удивлённо. — Голова закружилась. Упала. Я помогла ей подняться. Отвела в дом, усадила на диван. Принесла воды. — Где Андрей? — Уехал на заказ. В райцентр. Вернётся вечером. — Вам врача вызвать? — Не надо, дочка. Это после инсульта так бывает. Полежу, пройдёт. Я осмотрелась. Дом был чистым, но простым. Старая мебель, вязаные салфетки на столе. На стене фотографии в рамках. И среди них — моя. Школьная фотография, я на ней ещё с косичками. — Удивляешься? — Нина Васильевна перехватила мой взгляд. — Андрюша не знает, что я сохранила. Убрал бы давно. А я не могу. Ты ведь мне как дочь была, Леночка. У меня перехватило горло. Я села рядом с ней, взяла за руку. — Нина Васильевна, я так виновата перед вами. Перед ним. Я не должна была так уходить. Она погладила меня по голове. Как в детстве, когда я прибегала к ним после ссоры с мамой. — Я старая, много вижу. Ты не просто так сбежала тогда. Было что-то. Что-то, о чём ты молчишь. Я не могла ответить. Слёзы потекли сами. — Не надо сейчас, — сказала она мягко. — Когда будешь готова, расскажешь. А пока посиди со мной. Чаю выпьем. Мы пили чай и разговаривали. Она рассказывала, как Андрей вернулся пять лет назад, когда умер отец. Как начал делать мебель на заказ, открыл мастерскую в старом сарае. Как женщины пытались к нему подступиться, а он всех отшивал. — До сих пор один, — вздохнула Нина Васильевна. — Тебя ждёт. Сам не признается, но я-то вижу. Ночами в мастерской сидит. Знаешь, что он там хранит? — Что? — Платье твоё свадебное. Я сохранила тогда, думала, может, пригодится. А он забрал. Говорил, сожгу и забуду. Но не сжёг. Семь лет там висит, под плёнкой. Я закрыла лицо руками. Не могла это слышать. Он хранил моё платье. Семь лет. Тот самый человек, которого я бросила без объяснений. Вечером вернулся Андрей. Увидел меня во дворе, нахмурился. — Что ты тут делаешь? — Твоя мама упала. Я помогла. Он тут же бросился в дом. Я слышала, как он разговаривает с ней, как она успокаивает его. «Всё хорошо, сынок. Леночка помогла». Он вышел через несколько минут. Посмотрел на меня иначе. Не так холодно. — Спасибо, — сказал коротко. — Не за что. Пауза. Он смотрел на меня, я на него. Впервые за эти дни между нами не было стены. — Я ненавижу тебя, Лена, — сказал он тихо. — Но всё-таки спасибо. ...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

и только через два года она смогла возвратиться в родное село. Село, где не осталось никого из ее близких. Мама с папой отдали свои жизни на ее глазах, и она не знала, что с ее младшим братом, жив ли он? В ее доме никто не жил, но на удивление он сохранился в целости. Оглядевшись, она увидела, что бревна от сырости не пошли плесенью. И даже паутины на углах не видно было. Интересно, кому она обязана этим? Ответ на свой вопрос она узнала уже через несколько минут. Шаркая ногами, едва передвигаясь, зашел Егорыч, старый сосед, который вдовствовал уже 10 лет. -Лидка.. Ты? Али мои старческие глаза обманываются? - Я, Егорыч, я.. - Лидия бросилась к нему и обняла. - Лидка, слышь, это как же? Тебя уже в покойницу давно записали, а ты глядь, вернулась. -Я все тебе расскажу, но позднее. Скажи, Егорыч, за домом ты присматривал? -Не совсем я. Братишка твой, Павлик, каждый день бегает сюда, зимой печь топил, летом паутину с углов убирает. Ждет тебя, один он не верил, что тебя уж нет в живых. - Он жив? - Сердце Лидии затрепетало. - Где он, Егорыч, где? -На рыбалке, пошел рыбу удить, хочет ухи на ужин. - Ты говоришь, он бегает сюда.. А где он живет? -У меня. Нам вдвоем не так печально, не так грустно вечера проводить. Вот так и живем уже 5 лет - я, он, да Шурик мой. -Жив твой пес? -А чегой-то ему сделается? Чай не старый еще, 8 годков. Ладно, хватит лясы точить, пошли ко мне, напою чаем, да накормлю, худющая какая, жуть. Заодно и расскажешь о своем бытье за эти годы. Да и Пашка уж скоро возвратится. Лидия с радостью пошла в дом Егорыча. Держа в руках металлическую кружку, она с наслаждением вдыхала ароматный чай , заваренный из сухих трав. Травником дед был отменным, знал толк в растениях и знал, как правильно заготавливать сборы. Он пододвинул к ней тарелку с серой массой. - Не обессудь, чем богаты. Хлеба нет, муку только через три денька привезут с мельницы. -Да я же не баловная, мне и это за счастье, - с набитым ртом заверила его Лидия. Только сейчас она поняла, как сильно проголодалась. Наевшись, она потянулась за второй кружкой чая, как вдруг услышала во дворе какую-то возню. -Фу, Шурик, фу. Да что же ты за псина такая, ты же не кот, чтобы рыбу есть! Отстань!- белобрысый парнишка, лет 15 от роду, отгонял пса, который норовился сунуть свой нос в ведро. -А вот и Пашка явился!- дед встал и, постучав в окно, махнул рукой, приглашая паренька быстрее зайти в дом. - Дед, я рыбы наловил! Вот сегодня клёв был так клёв.. - с порога начал он, но тут же замолк, глядя на гостью. Егорыч аккуратно забрал у него ведро из рук и удочку. Павлик протер глаза и ущипнул себя за руку. Потом неспешными шагами, потихоньку, подошел к Лидии и дотронулся до нее. Погладив ее волосы, он провел руками по ее лицу и вдруг резко, прильнув к ней, зарыдал. - Я знал, я знал, что ты вернешься...- сквозь всхлипы были слышны его слова. Лида и сама расплакалась. Она ведь уже давно в душе простилась с братом, а тут такой подарок судьбы. Какой же он стал взрослый, возмужал, и все больше стал похожим на их отца. - Милый мой, как же ты спасся тогда? - Я же во дворе был, видел как тебя и родителей уводили, но тут заскулил Шурик и потянул меня в лес. Мы задами да огородами ушли. Так мы с ним и бежали меж деревьев. Заночевали в лесу, потом плутали. Через два дня, когда вышли к селу, увидели, что все стихло, что все ушли из села. Половина жителей осталась - старики, да дети совсем малые, да те, кого больными считали, то есть слабые. После войны несколько человек вернулись, а солдаты, что домой пришли с фронта, не все нашли свои семьи. Не все.. - Ребятки мои, сопли -слезы вытирайте и давайте думать, как дальше жить. - подал голос дед. Весь вечер они совещались, а наутро Лидия пошла в сельсовет. Ее восстановили в прежней должности - она до войны была ветеринаром. -У нас беда со специалистами, один на весь район, так что ты на ферме будешь как нельзя кстати. -Михаил Ильич.. Что с моим мужем? - обратилась она к главе сельского совета. -Не знаю.. Ступай, завтра на работу выходишь. Лидия пришла домой и, взяв в руки фотографию мужа, молча на нее смотрела. Вошедший Пашка забрал снимок из рук и постарался ее отвлечь. -Паша, я тебя вчера про Василия спрашивала, ты сказал, что ничего не знаешь. Но я понимаю, что врешь. Скажи правду - он не вернулся с войны, ведь так? Иначе ты был бы с ним в этом доме. Где похоронка? - А ее нет. -Значит, он жив и скоро вернется. -Не вернется, Лида. У него уже другая семья и мы ему не нужны. - Ее как будто оглушили - как же так? Пашка продолжил, он рассказал, как два года назад Василий вернулся с войны героем, как ему оставшиеся в живых односельчане рассказали про то, что тебя угнали в плен. Он год жил с Пашкой, а потом встретил девушку, она из соседнего села. Три месяца они любовь крутили, а после он на ней женился, так как считал, что тебя уже нет в живых. -Где он сейчас? -В Алексеевке. Недавно приезжал со своей женой, она ребенка ждет. Так что предатель твой Васька, не стал тебя ждать! -Паша, он не предатель. Он обычный мужчина, который хотел семью и детей. Ну не век же ему ждать меня в неизвестности! А почему ты с ним не поехал? -Потому что не верил, что тебя больше нет. Я с Егорычем остался, я с ним с 1942 года жил, мы уже привыкли друг к другу. И как видишь, не зря остался. - он приобнял ее так сильно, будто боялся, что она опять куда-то исчезнет. Когда Лида легла в кровать, она долго не могла уснуть. Как теперь быть? Ее муж жив, она его законная жена, можно было хоть сейчас ехать в деревню и требовать его вернуться домой. Да вот только.. Кому это надо? У него есть жена, вроде как тоже законная, и ребеночек у них будет, он то в чем виноват? И девушку жалко, это же позор. Пусть все останется так, как есть.... Пусть он и дальше считает, ч то ее нет в живых. Вряд ли он когда-нибудь сюда вернется. Лидия работала ветеринаром, ее брат Пашка учился, дед Егорыч был им вроде родного дедушки, которого у них никогда и не было, по крайней мере в живых они его не застали. Год пролетел незаметно, Лида стала постепенно забывать о прошлых годах, лишь иногда просыпалась по ночам от кошмаров... В такие моменты брат тоже просыпался и гладил ее по голове, ждал, пока она уснет. Дед готовил разные успокаивающие травы и все качал головой: -Замуж бы тебе, девка. -Да я вроде бы как замужем. - отмахивалась от него Лида, горестно вздыхая. - Вот именно, вроде бы.. Ты знаешь, надо все равно решить, не дело это, что твой муж имеет две законные жены. Надо вам все же встретиться и все обговорить. Может, вернешь Ваську-то? Считай, ты первая за него замуж вышла, а их брак спорный. - Нет, дед. Их брак не спорный, у них уже ребенок . По крайней мере должен быть... А вот у нас-то как раз и нет детей, так что еще непонятно, чей брак спорный больше. А встретиться надо, хотя бы для того, чтобы поехать в город и все уладить. Но боязно мне, пугаюсь я нашей встречи. А вдруг не смогу Василия оставить ей? Но встреча случилась неожиданно, и принесла она только слезы и муки страданий. Однажды вечером она услышала как отворяются ворота и заходит лошадь с груженной повозкой. Недоумевая, Лидия выскочила на крыльцо и увидела на повозке.. Василия! Позади него сидела красивая белокурая девушка, с маленьким ребенком на руках. Соскочив с повозки, Василий встал как вкопанный. Он что угодно ожидал - что дом заняли чужие люди, что он разваливается весь и тут нужно много работы, но только не то, что он увидел. На крыльце стояла его жена, та, которую он уже и не чаял видеть в живых. Она тоже оторопела. Стоя друг напротив друга, Лидия сделала шаг вперед и все вокруг ей показалось неважным - не важно было, что за ними наблюдает с повозки его жена с ребенком, не важно, что на улице собрались люди поглазеть на то, как пройдет встреча. Она прижалась к мужу и слезы потекли по ее щекам. Он обнял ее и гладил по голове и только пронзительный плач малыша вернул их в действительность. Помогая своей жене слезть с повозки, Василий взял ребенка на руки и виновато посмотрел на Лиду. -Я.. Я думал, что тебя больше нет, а жить дальше надо.. - как-то нелепо прозвучали эти слова. -Вася.. Я не виню тебя. Меня не было пять лет, война закончилась, а я не вернулась, конечно, ты имел право так считать. И я тебя не осуждаю. Пройдемте в дом, не нужно людям зрелище устраивать.- Она сделала жест рукой, приглашая их войти. Когда Василий занес вещи в дом, Лида усадила нежданных гостей за стол и вытащила из печи недавно приготовленные щи. У нее сердце кровоточило от ревности, ей хотелось плакать и кричать, но она держала себя в руках, она видела, что Нине, новой жене Василия, еще хуже - она как воробушек вся сжалась и сидела в углу, прижимая к себе ребенка, со страхом смотря на хозяйку дома. - Лида.. Нам некуда больше идти. Наш дом погорел и, пока новый отстроят, мы хотели пожить здесь. Я заявление написал, чтобы меня и Нину сюда на работу перевели. Это ведь и мой дом тоже. -Я помню, Вася, что родители нам сообща к свадьбе его строили. Да вот только...Как мы жить-то вместе будем? Родительские-то избы уже отдали для вновь прибывших в село. Как видишь, людей больше стало чем два года назад.. -Я не знаю, Лида, не знаю. - Вася обхватил голову руками и задумался. -Говоришь, новый дом вам построят? Хорошо.. Тогда я поживу пока у Егорыча. Пашка, косясь на Василия, собирал вещи. -Лида, почему мы должны отсюда уходить? Пусть они к Егорычу идут! Это наш дом! - яростно шептал ей брат. -Павлик, это и его дом тоже! И в конце концов, это же не навсегда, они уедут как только дом достроится. Лида с братом устроились у деда, но душа ее теперь была не на месте. Он совсем рядом, родной, но чужой муж... Вечером в окне она услышала легкий стук. Открыв створку, Лида выглянула - опершись о ствол дерева, переминаясь с ноги на ногу стоял Василий. - Зачем пришел? -Лида, мы ведь так и не поговорили. Выйди, давай прогуляемся. - Обожди, сейчас.- закрыв окно, Лида, тихонько на цыпочках, чтобы не разбудить деда и Пашку, выскользнула в сени, едва прикрыв за собой дверь. Обувшись в галоши, она накинула шаль и спустилась с крыльца, упав тут же в объятия Василия. -Что ты делаешь? Ты прогуляться хотел, вот и пошли. Они шли неспеша по темной улице, было плохо видно, лишь свет луны, выглядывавший из-за туч освещал им дорогу. Василий спрашивал ее обо всем, она же в свою очередь рассказала, как провела два года - три в плену, два года по допросам уже в Союзе. Он же в свою очередь рассказал ей о том, как воевал, о своем ранении, о том, как встретил Нину и женился на ней. - Я не люблю ее так, как тебя. Я год жил с Пашкой, скорбел по тебе, а тут она приехала, на неделю на практику ее сюда прислали. Как будто в своем селе не было работы.. - Он горестно усмехнулся. - Она понравилась мне - молодая, красивая, по-детски наивная. Как и многие в наше время - сирота. Вот я и подумал, что две одинокие души должны быть вместе. Взял, да и сделал ей предложение, как бы в шутку. Она и приняла. Так и стали мы вместе жить, переехав из этого села в Алексеевку. Мне не хотелось здесь оставаться - плохие воспоминания душу жгли. -Вася , нам в город надо, поедем и объясним, что с нами стало. Нельзя так, чтобы ты был мужем сразу двум женщинам. -Тебя умершей признали.. -Я "воскресла", документы восстановлены. Ох, как долго мне пришлось доказывать что я - это я... -Лида, давай пока не будем спешить. -Вась, ты о чем говоришь? У тебя жена, ребенок. Я тут с какого боку? Василий откладывал поездку в город под разными предлогами, его все больше тянуло к Лидии, а его жена тем временем все чувствовала, но боялась закатывать истерики - кому она будет нужна с ребенком одна? После войны баб свободных пруд пруди. Вот и сидела тише воды и ниже травы. А Лидия в свою очередь не давала Василию никаких надежд, несмотря на то, что он старался чаще зайти к ней, якобы помочь по хозяйству. Она отстранялась от него, старалась максимально ограничить с ним встречи и всегда напоминала ему о жене и сыне. А сама тем временем по ночам рыдала в подушку, а утром натягивала на лицо улыбку, чтобы никто не видел следов от ее страданий. Неизвестно, сколько бы это все продолжалось, но через два месяца в селе появился врач - молодой парень, только что закончивший институт. Продолжение >>Здесь