Личная История

Да, день– как день. Выходной. Работала она на пенсии сутки через трое – дежурила в частной поликлинике, отвечая на звонки клиентов и ведя записи. А сегодня... Что сегодня? Конечно, приготовить и дойти до старой уже мамы – ежедневный ритуал. Если быть честной – изрядно надоевший, вызывающий вздохи и закатывание глаз. Дойти – два двора. Не проблема... Приготовить – не проблема тоже. Тем более у мамы есть ещё вчерашний борщ и выпечка. А вот пятый мамин этаж без лифта ... Ох! И ещё вызывали вздохи мамины жалобы. Выслушивать мамины рассказы о стадиях, этапах, пиках развития болевых ощущений то тут, то там, было тоскливо. Эти рассказы не требовали решений, потому что множественные диагнозы, поставленные врачами, были мамой тыщу раз переосмысленны, переформатированы и вновь заявлены с примесями, дополнениями и модификациями из жизненного опыта соседок и советов всезнающей Елены Малышевой. Советы дочери опровергались, как советы человека несведущего, недалёкого в знаниях именно той нужной матери медицины и непонимающего всей сути ее болезней. И это несмотря на то, что Ирина проработала операционной медсестрой серьезной клиники около сорока лет. – Чё ты там понимаешь! Какой скальпель подавать? Ну, да ладно! День как день. И в магазин надо... По пути к маме и заскочит. Она поставила мусорный пакет в прихожую, подошла к зеркалу, чтоб подкраситься чуток. Для женщины за шестьдесят выглядела она вполне молодо –лёгкие гусиные лапки у глаз, вот и все морщинки. Зато миловидное лицо, короткая стрижка светло- пепельных волос и крупные серьги. Ну разве еще чуток, совсем чуток опавшие щеки. "Хлеба ржаного маме надо взять и масла сливочного," – думала про себя, обводя губы карандашом, когда в дверь позвонили. Подъезд у них был оборудован домофоном. Кто мог позвонить вот так? Соседка тетя Соня. Ира иногда приглашала ее на чай. Ирина прямо с помадой в руках шагнула к двери, распахнула ее. Перед ней стояла русоволосая девушка с хвостом, в полосатой футболке , длинной темной кофте и джинсах, с рюкзаком за спиной. Это уж потом Ирина все вспомнила. А сейчас увидела она только лицо девушки и младенца в коричневом одеяле у нее на руках. Глаза –суженные, напряженные скулы, глубокий вдох, шаг к ней вплотную, сунутый свёрток и короткое: – Эт Вам! Ира ребенка взяла по инерции – помада в руках. Почувствовала тяжесть, опустила глаза... Господи, это же ребенок! А когда глаза подняла, девушка уже спускалась. Ирина шагнула на площадку следом, не понимая ещё – зачем ей дали подержать ребенка? – Это ребенок Игоря, а мне учиться надо ... , – ножки девушки быстро стучали по ступеням вниз. Дверь внизу хлопнула. И всё... Ирина ещё постояла на площадке, подождала, надеясь, что девушка вот-вот вернется. Потом шагнула в прихожую, посмотрела на пакет и почему-то подумала: "Не забыть бы мусор, когда пойдет к маме." В прихожей стоял и чужой пакет. Она даже не заметила, когда девушка его поставила. А уж потом. Потом охолонуло! Ох, ты Господи! Это ж... Это живой ребенок! И что она там сказала? Ребенок Игоря? Она точно сказала – Игоря? Ирина, держа ребенка на руках, зашла в комнату, опустилась на диван. Ну да, девушка определенно сказала – Игоря. Боже, какого Игоря? Сын у Ирины был единственный– звали его Лев. Семьянин, двое внуков у Ирины, и живут они с женой в Краснодаре, а Ирина здесь– в Ростове-на-Дону. Муж Иры умер пять лет назад и звали его Виктор. Ничего непонятно... И тут у Ирины на руках зашевелилось. Ох ты! Она быстро положила ребенка на диван, развернула одеяло: бежевый трикотажный костюмчик, милый малюсенький ребенок с пустышкой в виде лягушки. Ему не больше месяца. – Ну-ну. Ма-аленький! – она погладила дитя, ребенок зачмокал губками и опять задремал. Ирина решила, что ответы на вопросы – в пакете. Но там – две бутылочки, банка со смесью, упаковка памперсов и одежка для ребенка. Все ещё был какой-то процесс ожидания. Вот сейчас в дверь позвонят, девушка вернется, заберёт ребенка, извинится, и день будет как день: мусор, магазин, мама... Ирина даже закончила макияж, подходила к окну, высматривая девушку. Да где ж она? И что это за безобразие! Через некоторое время забеспокоился ребенок. Ирина стояла над ним, как неумеха. Это же не ее ребенок, так стоит ли его вообще раздевать, кормить? Она же не имеет права – крутилось в голове. Она опять и опять подходила к окну. Ждала... Но все ж костюмчик пришлось снять. Под ним – ползунки, распашонка. Девочка. Только сейчас на Ирину начал спускаться страх ответственности. Она вдруг осознала все произошедшее: девочку ей подкинули! Игорь... Игорь... А вдруг...! Сын Ирины погулять любил. Сколько ругала она его за то, что девчонок меняет. Было дело и домой приводил – просто беда. Но все это было до женитьбы, в далёком прошлом. Казалось, в браке он счастлив. Да, немного замотан проблемами своего бизнеса и семьи, но сейчас все молодые семьи начинают с этого. А в последнее время стало им легче – погасили ипотеку, приобрели новый автомобиль, подросли дети ... – Да ты моя хоро-ошая. Ну-ну, не плачь, сейчас сменим трусики. Господи! Что же это? Малышку эту бросила родная мать? В голове ещё не укладывалось произошедшее, но руки вспоминали: она довольно ловко сменила памперс, натянула те же ползуночки, подхватила попискивающую девочку на руки и отправилась на кухню – надо было приготовить смесь. Тут раздался звонок. Ирина одной рукой с трудом справилась. – Ты чего долго трубку не берешь? – звонила мама. – Да так. Че, мам, хотела? – Ты в магазине уже? – Еще нет. – Я б знаешь чего хотела? – Ну, говори, мам. Не гадать же. – Груш. Только не тех, которые ты последний раз брала, а тех, которые в предпоследний. – Хорошо, мам. – А ты помнишь, какие брала? – Вспомню. – Они такие с тоненькой верхушкой и бочком темно-красным. Вот вкусные. Только смотри, чтоб мягкие. А не те последние. Те плохие были. Они... Девочка на руках возилась, кукожилась и попискивала. – Хорошо, мам... Я поняла. – Что там у тебя? – Телевизор. – Нет, я ее жду, а она – телевизор... Выключай и иди уже. Хлеб разберут! Ирина отключила телефон, покачала девчушку, почитала на банке способ приготовления смеси. Нет, надо же что-то с этим делать! Лев! "Сейчас конец мая. Это значит..." Ирина считала месяцы. Точно! В августе он был в командировке в Пятигорске. Назвался Игорем? Неужели опустился до такой лжи? Хотя, если это был временный флирт, вполне возможно. Парнем бы так и сделал. А сейчас может только ей, матери, кажется он вполне состоявшимся положительным мужчиной. А там – кто его знает. Капнула на руку – горячо, сунула бутылку под струю холодной воды. Левая рука уже устала держать девочку. Да, отвыкла она от малышей. Бывало и девять кило на руках таскала, а тут... Что ж она делает? Наверное, надо звонить на 112. Но сомнения мешали. А если это ребенок Лёвы? Она внимательно посмотрела на девочку. Да, вроде сходство со Стешей есть, с внучкой. И что тогда? Тогда скандал, Света такое ему не простит. А дети? Ох, даже думать об этом было страшно. – Держи, малышка. Ух, умница... Девочка сосала, смачно чмокая, прикрывала глазки от удовольствия. Ира даже засмотрелась и умилилась. Прелесть какая! Видать, соскучилась она по малышам. Когда девочка уснула, Ирина аккуратно, стараясь не разбудить, положила ее на диван, ушла на кухню и набрала номер сына. Но номер был не доступен. Вот беда... И Ира приняла решение – не спешить. Очень не хотелось подводить сына. А ещё она надеялась, что девушка одумается и вернётся. Не похожа она на элемент асоциальный. Обычная худенькая девочка, похожая на студентку. Вот только ... Маме говорить об этом не следовало. Охов и ахов, долгих разговоров, страшных предположений, леденящих душу предостережений слушать не хотелось. Ирина набрала телефон Стаса, старшего внука, и узнала, что папа уехал прокладывать какие-то свои газовые трубы в непонятный приграничный район, где нет связи. И лишь послезавтра будет дома. Но маме он звонит вечерами, и все у него хорошо. –Ох, Стас, могли б и меня в известность ставить! – поворчала Ирина. Хотя... Понимала, что сын по работе разъезжает постоянно, и докладывать ей о своих передвижениях уж точно не будет. Но сейчас так нужно было поговорить с ним, оттого и злилась. Она позвонила невестке Светлане, попросила передать, чтоб вечером Лева набрал и ее. – Что-то случилось? Может передать что? – спросила Света. – Нет, просто буду очень ждать его звонка. Пожалуйста, Свет... Света обещала. – Мам, я ногу вывихнула, не приду сегодня, –следом врала она матери по телефону, – Но борщ у тебя есть, хлеба тоже хватит... Мама охала, задавала вопросы, грозилась прийти к ней ( вот только пятый этаж), волновалась и раз пять перезванивала. А Ирина после этого звонка, расслабилась, стащила белые брюки, переоделась в домашнее платье, уселась рядом с девочкой и, глядя на нее, начала рассуждать уже без спешки. Нет, вероятно, разум ее был зашторен, когда взяла она эту девочку. Впрочем, и у порога детей оставляют. Могло быть и так. Что же мешает ей сейчас заявить в полицию, сбыть девочку с рук? Ну, во первых, страх за сына, хоть и не Игорь он. Вдруг, и правда, его это ребенок. Обманул девушку, гульнул, назвался другим именем. Во-вторых, очень не хотелось сейчас ехать в полицию, пускаться в объяснения и описания. А в третьих, что-то смущало и в думах о самой девушке. Взгляд ее так и стоял перед глазами: взгляд матери, решившейся на такой поступок, смесь грани отчаяния, злобы и уверенности в своей правоте. Но посоветоваться с кем-то было нужно. А с кем, если не с давней подругой? – Вик, ты сейчас в ужас придёшь. Мне ребенка подкинули... Виктория в ужас не пришла, начала рассуждать, как Шерлок Холмс, обещала после работы быть у нее. – Без паники, Ирка, разберемся! Главное –не наломать дров. – Думаешь не звонить в полицию? – Погоди чуток. Надо Игоря найти. – Господи, Вика, какого Игоря? – Отца ребенка. У вас в подъезде нет Игорей? – У нас? Да откуда ж я знаю, больше полусотни квартир, девять этажей. Думаешь, она перепутала квартиру? – Как вариант. Но может и Лев напортачил. Свяжись с ним. Весь день до вечера прошел в заботах о девочке. Ирина полезла в интернет вспомнить интервалы кормления, но наткнулась на массу советов по взращиванию малыша и начала претворять их в жизнь. Она сделала массаж, заставила опорожниться, искупала и смазала детским кремом, и даже спела песенку. – Ну, как нога? А завтра не придёшь? – звонила мама. Но Ирина была уверена, что до завтра вопрос решится, обещала завтра у матери быть. Виктория приехала после работы и начала следствие. Она тщательно отсмотрела вещи девочки и направилась по соседям. О ребенке не рассказывала, плела о каком-то письме Игорю и... – Есть! – жизнерадостно хлопнула дверью. – Да тише ты! Уснула малышка только что. – Ааа, такие маленькие нормально спят, заглянула она в комнату, – но девочка проснулась, заплакала, – А я нашла! – теперь зачем-то прошептала Виктория. Оказалось, у них на шестом этаже, в этом же правом холле проживает Игорь, по всем параметрам подходящий на роль отца малышки. – Вот я уверена, что она просто перепутала этаж, – радостно и возбуждённо шептала Виктория, – Пошли! – Куда? – Как куда? Выяснять. К Игорю этому, – решительно заявила Вика. – Ну, а если пойдет в отказ? – Поднадавим и расколем. – Вик, ну глупо же. Явимся такие, а он пальцем у виска покрутит. Скажет, совсем тетки спятили. – Я не поняла: ты правду выяснить хочешь или... Ира хотела. Девочку укачали. Лифтом пользоваться не стали, тихонько поднялись к нужной квартире, позвонили. – Хто? – голос старческий. – Нам бы Игоря, – через дверь ответила Вика. Дверь открыла маленькая сутулая старушка, посмотрела на них сердито, а потом повернулась и пошла в глубь квартиры: – Ихорь! Ихорь! Опять к тебе пришли... Виктория смело шагнула в темную прихожую, Ира осталась за порогом. Из комнаты вышел парень немного помятого вида, небольшого роста, коренастый, с бородкой. – Здравствуйте, Вы насчёт планшета? – Планшета? Нет, мы по другому вопросу. Здравствуйте. Понимаете, вот у Ирины Ваш ребенок случайно оказался. Зависла пауза, он переводил глаза с одной на другую. – Ребенок? – глаза у парня лезли на лоб, – Это не мой. – А чей? У вас в подъезде Вы единственный Игорь, – напирала Виктория. – Так у меня нет детей, – мотал головой парень, ничего не понимая. – Ну, это ещё доказать надо. Ей по ошибке ребенка принесли, квартиры перепутали, мы так думаем. – Да постой ты, Вик, – Ирина гораздо меньше Виктории была уверена, что перед ними – отец девочки, – Я объясню: я с четвертого этажа, сегодня утром какая-то девушка принесла и оставила мне ребенка, совсем малышку-девочку. Сказала, что это ребенок Игоря, и убежала прочь. Вот мы и решили, что перепутала она квартиру. Никаких Игорей у меня нет, понимаете? – А при чем тут я? –показал на грудь себе парень. – Не хотите признать ребенка, да? – сердилась Виктория. – Какого ребенка? – тормозил он. – Как какого? Пойдёмте с нами, покажем, – звала Вика. – Скажите, у Вас точно не было девушки, ну, или связи в конце прошлого лета? – мягче уже спрашивала Ирина. – Связи? А... Нет, не было. Мне интернет-связи хватает. Но... Да нет, вы с кем-то меня путаете, – приходил он в себя, – Как хоть девушку-то звать? – Я не знаю. Она забыла представиться, – загрустила Ира, – Простите нас, мы, наверное, ошиблись. Ирина потянула Викторию за руку. Они начали спускаться. – Постойте. Может я могу помочь? Я – блогер и айтишник. Мы можем... , – глаза его заблестели, – Ой, а мы можем классный пост сделать: разыскивается мать. Или... отец. Фото ребенка, предполагаемый возраст... – Нет-нет. Спасибо, – махала руками Ирина, она всё ещё грешила на сына, да и по закону – надо звонить на 112, а не посты выкладывать. – Жаль, – расстроился парень, – Ну, все же, если потребуется такого рода помощь, обращайтесь. Я почти всегда дома. Я дома работаю. – Вот молодежь! – качала головой Вика, – И на работу им заходить не надо. Как думаешь, не врёт? – Нет. Видно же – гений какой-нить компьютерный, домосед. Не похож на ловеласа. Звонка от сына Ира так и не дождалась, он был недоступен, набрала номер невестки: – Ой, я забыла, мам! Совсем закружилась. Тут, то у Стешки бассейн, то у Стаса проблема – представляешь, завтра форма на футбол нужна, а он мне только сегодня сказал. Моталась по объявлениям, а тут и Лёва как раз позвонил. День такой! Если б знала невестка, какой у нее сегодня день! "Всё, завтра же позвоню в полицию!" Но как только легла, закрыла глаза: опять перед ней возник этот образ девушки: безысходность, страх и надежда во взгляде. Что ждёт девчушку, если позвонит она завтра в полицию? Ночь была ужасной. Ирина просыпалась от каждого звука со стороны ребенка, ходила с ней на руках по комнате, разводила смесь. А под утро они обе уснули. Разбудил ее звонок мамы. – Как нога? Придёшь? Она посмотрела за окно, потом на ребенка: – Приду. – Так, груш купи, а ещё... В конце концов детям нужно гулять. Сотворила из шарфа накидку-люльку на шею, с каким-то истинным материнским наслаждением переодела девочку. Одежка, кстати, у девчушки была практически новая, симпатичная. Они направились в магазин. И даже понравилось ходить по магазину вот так – уже не в одиночестве. Вот только ... пятый этаж. – Что это? – мать хлопала глазами. – Не что, а кто. Держи продукты, – протянула пакеты и прошла в зал, чтоб положить малышку и упасть самой. – Откуда? – Да, Надя Семёнова попросила повозиться с внучкой. В парикмахерской сидит, а я вот с ней, буквально на часок. – А нога как же? – Прошла-а. И обе любовались малышкой. И не было сегодня тоскливых рассказов о стадиях, этапах и пиках развития болевых ощущений. – Ты смотри! Ты смотри, как за палец хватает. Ух ты! А как зовут-то ее? – Не спросила. Всего ж на час взяла. Вот и не спросила. – Эх ты! Как же без имени-то ребенка брать? – упрекала мама и качала головой. И Ирина на полном серьёзе шла домой и мысленно выбирала девочке имя. Зачем? Непонятно. Но так хотелось угадать, как же назвала ее мать? А дома вдруг смс – абонент в доступе! Сын! Она уселась на кушетку, прямо с девочкой на руках и тут же набрала Лёвку. – Что-о? Мам, ты чего? Я же женат, – ошарашенно ответил он после ее сумбурного рассказа. – Но ведь ребенка принесли именно мне, понимаешь? Я и подумала, а вдруг Игорь – это ты... – Мам, я – Лев. Ты меня сама так назвала. Это ошибка какая-то. Срочно звони в полицию. Хочешь, я сам позвоню. – Нет-нет. Я сама. Просто... она голодная, мы гуляли, а я свежую смесь взяла. Я сейчас... – Мам! В полицию! Ты с ума сошла! Я уже волнуюсь за тебя ... – Ну, что ты, – взяла она себя в руки, – Просто надумала тут всего, да и девочка такая... такая, знаешь, хорошенькая. – Вот надо было Петькиного сына тебе тогда на квартиру определить. Что-то не нравишься ты мне. – Глупости! Сегодня же все решу. Не волнуйся. Мне тут Вика помогает. – Не сегодня, а сейчас. Звони, мам! Но Ирина сына не послушала. Малышка ее проголодалась, да и памперс надо сменить. Столько дел! Вот уж все сделает, потом отзвонится Виктории, и ... Ох! Сдать девочку придется. И куда ее? Наверное, в детскую поликлинику определят. Засунут в инфекционку. Интересно, в какую? В силу своей профессии Ирина знала больницы, она начала перебирать варианты, предполагать и убеждаться, что лучше, чем у нее – девочке нигде не будет. Но ... Завтра ей заступать на сутки – это раз. А два – дело это уголовное, вот так держать чужого ребенка, никому не доложив ... Тут сын прав. Она вздохнула и начала управляться с малышкой. Она устала, но все же... какие хорошие и насыщенные у нее дни! Глаза у них закрылись почти одновременно: на последних глотках смеси. На высокой подушке и руке Ирины уснула девочка. И так приятно было спать рядом с сытым этим теплым комочком тоже. Их разбудил настойчивый звонок. Ира аккуратно убрала руку из-под девочки, глянула в глазок и оцепенела. Открыла дверь. – Где она? Куда Вы ее сдали? Почему не сказали сразу? На пороге стояла, держась за косяк, та самая непутёвая мамаша, девушка, оставившая ей ребенка. Глаза бегающие, перепуганные, в одной майке и шортах, несмотря на прохладу. Она тяжело дышала, как от быстрого бега, волосы разметались по плечам. – Что не сказала сразу? – Ирина ещё не проснулась до конца. – Что это не Вы, – выпалила девушка уверенно. – Наверное, потому что это я, – подняла брови Ирина, – А ещё Вы очень быстро ускакали. – Ну, ладно. Вы же знаете где она, да? Знаете? – и в глазах такая мольба. Глаза кричали: "Вы не можете не знать! Знайте, умоляю, знайте!" Ирина шагнула назад. – Пройдите. Девушка шагнула, в надежде услышать спасительный адрес местонахождения дочки, и бежать дальше на ее поиски. Она смотрела в глаза Ирины, ждала. – Она здесь, – ответила Ирина напряжённо. – Где? Мне конкретно надо. Вы знаете где она конкретно? – Конкретно – на кровати. Спит. Ирина махнула рукой, позвала девушку в спальню и указала на девчушку. Та шла нерешительно, не понимая, зачем ее зовут. А увидев дочку, вытаращила глаза, шагнула, наклонилась. И вдруг села на прикроватный коврик и зарыдала. Рыдала она навзрыд, острые плечи ходили ходуном, пришлось поднять ее, отпаивать водой и каплями, а потом и чаем на кухне. – Ешь, давай. Шоколад вот откуси, а то ещё и упадешь тут у меня, – Ирина все ж была медиком, знала, как помочь. Прорываясь сквозь паузы всхлипов гостьи, Ирина уж пояснила, что никуда о ребенке она не сообщала. – А я уже думала, лишат меня материнства. Ууу... Спасибооо... Я перепуталаа ... После перекуса и чая все ж смогла рассказать. Звали девушку Юля, а малышку – Элечка. История банальная, как жизнь. А ум у Юли совсем девичий, да простят феминистки, зелёный, молодой, как лист салата. Оказалась она студенткой медицинского колледжа, который заканчивала и Ирина. Только в те годы это было медучилище. Родом Юля – из села далёкого района Ростовской области. В общем, любовь случилась в нее прошлым летом. Жениться обещал ростовский парень Игорь, студент местного вуза. Была она в двадцать первой квартире один лишь раз. С Игорем была. И от ребенка поначалу он не отказывался, много чего обещал. Например, обещал, что мама его с ребенком поможет. А после Нового года вдруг просто исчез. Телефон заблокирован. Она, конечно, знала, что учиться он в ДГТУ, знала его данные. Запереживала. Образ любимого был соткан из эффектов, она не верила, что он ее бросил. Направилась туда, нашла сокурсников и узнала, что перевелся Игорь на такую же специальность в Питерский вуз. Ни телефона, ни адреса его никто не знал. Ну, или ей не сказали. А дома в родном поселке отец и неродная мать. Мачеха б ничего, поохала б, да оттаяла. А отец шлюхой обозвал, из дома практически выгнал и сказал, что больше помогать деньгами ей не будет. Так и осталась девчонка беременная в общей комнате общежития. Совсем чуток деньгами помогала тетка, сестра родной матери. Но и она содержать студентку не могла. А Юля училась, старалась. Стать медиком – мечта детства. Игорь вскоре определился в интернет-сети. Юля ему писала, и он даже порой отвечал, но потом удалял всё с чатов, закрывался от общения, о ребенке слышать не желал. Родила Юля здесь, в Ростове. Обратно в общежитие – нельзя, пожила недели две у подруги. Очень хотела сдать сессию, чтоб перейти на курс последний. Училась она хорошо. Но судьба она такая: предостерегает, намекает, дает знаки. А потом у нее кончается терпение, и она – как даст в лоб! И все свалилось в одночасье: и подруга с квартиры попросила съехать, и деньги кончились, и на экзамен пойти нет возможности – ребенок на руках, к тому же возник на многочисленных интернет-фото образ соперницы в обнимку с предателем Игорем. Вот и вспомнила она обещания Игоря –мама поможет. Нашло окаменевшее бесчувствие, ноги понесли в двадцать первую квартиру. Она сунула ребенка, бежала до автобуса бегом, умываясь слезами, никого вокруг не замечая. Весь вечер зубрила предмет, стараясь не думать о дочке. Ночь не спала, плакала. А утром написала ему в каких-то комментариях. Дескать, ребенка заберу, но после сессии. Вот тут-то и выяснилось, что ни о каком ребенке от матери он не слышал. Она так и помчалась– в чем была – испугалась. Думала, ребенка временно родной бабушке отдала, а оказалось – в чужие руки. Она просто перепутала дом. Ее Игорь жил в однотипной девятиэтажке, соседнем дворе, двадцать первой квартире. – А я же его маму на фотографиях видела. Она, ну, точно такая же, как Вы. И стрижка, и ... Божечки, что же я наделала! – она закрывалась ладонями, опять плечи ее ходили ходуном. – Знаешь как говорят: наивысшая глупость — создать шедевр и отказаться от авторства. Я вот все думала об этом. Смотрела на дочку твою и думала: какая ж мать могла от этого шедевра отказаться? Так что хорошо, что ты вернулась. Куда ты теперь? Понесешь в квартиру Игоря, его матери? – Неее, – замотала головой Юля, – Я за день этот чуть с ума не сошла. Ночью не спала, все руками Элю ищу, да и грудь болит. Хватит с меня. В общагу пока пойду, а там видно будет, – она втянула носом, –Я подвела Вас, наверное. Вы тоже натерпелись, да? – Ну, если честно, да. Я ведь о сыне подумала. А у него семья. Испуга-алась... А ещё мы с подругой должны перед соседом извиниться. О-ой, – Ирина схватилась за лицо, рассмеялась, – Наворочали мы дел! Она рассказала о визите к соседу Игорю в красках. Даже плачущая гостья заулыбалась. – Вот ведь. Досталось мужчине ни за что. Мне неловко, – Юля поднялась, – Давайте я схожу, попрошу прощения и скажу, что все нормально, ошиблась просто. – Да куда ты пойдешь? Вон глаза какие опухшие. И вообще, Юль. Оставайся сегодня у меня. Я одна живу. Да и... Сын давно говорит о квартирантах. Вот и переезжай. – К Вам? Да нет. Нет у меня денег, чтоб квартиру снимать. Уж потерпят меня и в общаге. Я с Элей и в коридор уйду, если что, чтоб девчонкам не мешать. Экзамены же. А там уж... К тётке поеду. Чай, не выгонит, – взгляд ее застыл, видно, что сама она не уверена ни в чем. – Ты останешься, Юль. Хотя б на месяц этот. А там видно будет. Когда у тебя экзамен? – Послезавтра. Но ... – Вот и хорошо, пошли-ка в спальню. Юля присела в широкое кресло, а Ирина доставала одеяло, белье, ходила по спальне и уговаривала. – Завтра я работаю. А ты тут с Элечкой занимайся и готовься. Сегодня за вещами и учебниками сходи. В холодильнике найдешь чего... А Элечка сейчас много спит. И я вот смесь свежую ей купила. Ой, ты ж грудью можешь ... Ирина посмотрела на Юлю –девушка спала. А рядом на койке спала ее дочка. – Вик, привет..., – старалась говорить потише в трубку, – Нет, не Левкина. Звонил он. И не соседа... Послушай ты! У меня она. Спит. Ага... вернулась. Гнать? Нет, дорогая моя, я ее оставлю... Да, не кричи ты! Как же хорошо, Вик, что не позвонила я в полицию! *** Молоко не пропало. Сессия была сдана на "хорошо" и "отлично". К маме Ирины теперь чаще бегала Юля. Пятый этаж... И, о чудо! Советы Юли мама слушала и выполняла беспрекословно. – Она же со свежими знаниями. Умная девушка! После сессии вышла она на работу. Ирина по старым связям нашла ей дежурства на скорой. Умная девушка частенько советовалась с Ириной – медицина ее действительно увлекала. А сосед Игорь вдруг понял, что его бабушке просто необходим курс лечения. Делала уколы Юлечка. А осенью и вовсе поднялась с вещами и Элечкой она на два этажа выше, дабы лечить бабулю Игоря, а ещё лечить свое горькое разочарование в вечной любви и переписывать жизненный сценарий аккуратным почерком набело. *** Те, кто должны быть рядом в нашей жизни — будут🙏 Автор: Рассеянный хореограф ... ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Его великолепный рюф теперь был тоньше. Его усы длинные и гордые, но глаза...Его глаза несли годы ожидания. На двери клетки его карточка рассказала историю без лишних слов. Более ста семей прошли мимо него.Они бы сделали паузу.Они читали его возраст. Они заметили бы медленные движения, жесткие суставы. А потом они поворачивались к котятам.Он никогда не требовал внимания. Никогда не лапал в стекло. Он просто сидел там с тихим достоинством, наблюдая, как другие выбирают снова и снова.Все еще жду. Все еще надеюсь, что кто-то поверит, что его жизнь все еще чего-тоМногие люди избегают пожилых домашних животных, потому что боятся разбитого сердца. Они переживают, что не будет «достаточно времени», чтобы это того стоило. Но когда сегодня открыли его питомник, все изменилось.Он не мчался ко мне. Он сделал один медленный, осторожный шаг. Потом еще. Он посмотрел мне в глаза, как будто искал что-то, чему не был уверен, что может доверять.Я опустился на колени на холодном полу приюта. Он подошел ближе, мягко прижал свою большую, тяжелую голову к моей груди... и закрыл глаза.Он не просто наклонился. Он растаял.Как будто он годами задерживал дыхание и наконец почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы выдохнуть.В тот тихий момент он, казалось, сказал: "Я устал. Спасибо, что нашли меня. " Поездка домой была тихой. Не плачь. Никакого темпа. Просто тихо. Когда мы зашли через парадную дверь, он не каждый уголок исследовал. Он не лез и не бродил.Он нашел мои ноги.И он там остался.На этом фото запечатлен момент, когда изменился его мир. Обнял меня, глубоко спит, наконец, достаточно безопасно, чтобы ослабить бдительность. Что-то глубоко смирительное в молчаливом достоинстве стареющего мейн-кун. Благодарность, которую они выражают за самые простые вещи — теплые колени, нежную руку, спокойный дом — поставит на колени.Старшие кошки заслуживают большего, чем чувствовать себя невидимыми в последние годы. Может быть, я не первая его семья. Но для меня большая честь быть его последним. И ему больше никогда не придется ждать Любви.❤️❤️❤️ Из Сети ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Сестра была ей очень близка. Она вообще для всех братьев и сестёр была как мать. Потому что реальная мать, помимо бесконечных беременностей, успевала ещё и работать в совхозе старшим агрономом, держать большое хозяйство дома, да и просто уставала от большой семьи: всех накормить - напоить. А Таня - старшая – в няньках. И было ощущение, что ей это нравится. Она как будто родилась именно для такого самопожертвования. Утверждала, что её семья – это мать с отцом, три сестры и брат, ну и бабушка, пока была жива. И другой семьи ей не надо. И все привыкли так считать: Таня – правая рука матери, с детьми всегда она. Ещё сама была школьницей, а уже наглаживала платьишки младших в садик, ходила к ним на утренники. А у матери весной, летом и осенью - самая горячая пора. В общем, практически всегда. Когда родилась пятая Элечка, именно Таня пошла в отпуск. Она уже тогда работала в школе учителем начальных классов. Мать быстро оправилась, как рассказали потом Эле, и вышла на работу, так было выгодней материально. Надо сказать, что мать их была очень строга. Ох уж, сколько слёз пролила Эля из-за обид на неё! Она не смогла заниматься в школьном драмкружке, по настоянию матери пришлось оставить. – Чему там научат? На сцене кривляться? Чтоб после школы – на пастбище и домой! Дойка – на тебе! И не было у Эли вечерних прогулок с друзьями, не было дискотек, да и нарядов-то особых не было. Матери было уже 60 и современные моральные принципы ею не принимались. Страдала от этого не только она, но и старшие сестры, и брат. Просто пунктик какой-то: блюсти нравственность! Главное, чтоб люди ничего плохого не сказали! Только Татьяна во всем матери потакала, хоть и жалела, порой, молодежь. Откуда такое преклонение перед несправедливыми материнскими порывами у старшей сестры, Эля не могла понять. Не раз видела Таню заплаканной, но перечить матери та никогда себе не позволяла. – Тань, ну скажи ты маме, пусть Ирку в поход отпустит, весь класс же идёт, они же уже десятиклассники. Она ревёт там, как белуга. – Не отпустит она! – Да почему? Можешь объяснить почему? Таня молча отвернулась к корове и продолжила её обтирать. В очередной раз без объяснений. И так всегда. Потом старшая сестра успокаивала Ирину на старом бабушкином диване в летнице, чтоб не слышала мать, но с матерью не спорила. Только Таня радовала Эльку подарками, только Таня могла потихоньку от матери, взять на себя её обязанности, только она понимала и радовалась успехам сестры. Мать тоже хвалила, но редко и очень сухо – без души. И вот Эля вырвалась на свободу - после девятого класса поступила в медицинское училище в областном центре. Отца к тому времени уже не стало. Жизнь в общежитии, новые друзья и , конечно, первая любовь. Кому рассказать? Мама не поймёт. Рассказала Тане. Та не на шутку распереживалась почему-то. Смешная! А что переживать-то, если они с Маратом решили пожениться. Уже думают о светлом будущем, строят планы. Вот только 18-ти ей нет. Но счастье переполняло. Но, как это бывает в самых слезливых сериалах: она забеременела и он её бросил. Вернее пропал. Уехал на родину и не вернулся. Эля искала, звонила, писала ... В техникуме сказали, что перевёлся, а куда – не знают. Сначала Эля считала, что что-то у него случилось, попал в беду. Но пелена с глаз постепенно спала ... он просто испугался. А как испугалась Эля! При такой матери, домой ей возврата нет. Из училища придётся уйти, а как одной с ребёнком? Аборт! Это был выход. Как в тумане, она направилась в больницу. Но ей было 16, и врач сказала, что, в любом случае, нужно родительское согласие. Если б она знала, почему Эля здесь! Именно матери она больше всего и боялась. Как такое сказать? А что наговоры теперь про нее в посёлке! Нет, дома знать не должны! Но пока ничего не было заметно, и Эля приехала на выходные домой. Как смотреть всем в глаза? Что делать? Где найти тот обрыв, с которого можно шагнуть в бездну. Шагнуть и всё. Как в фильмах. Но только там, в фильмах, эти обрывы появлялись как-то сами, а в жизни ...

- Ты не спишь? – спросил Антон от неожиданности. - Ждала, чтобы посмотреть в твои бесстыжие глаза. А чего пришёл? Ну и оставался бы там. - Где? – уточнил Антон, слегка наклонив голову на бок. - Там, откуда пришёл. – Лера не кричала, не истерила, говорила ровным голосом. И это было плохим признаком. - Лер… - Антон шагнул к жене и попытался примирительно обнять её, но она отпихнула его руки и отошла назад. - Я же предупреждал, что после работы зайду к Кирюхе. Мы посидели, выпили… Я очень устал, просто с ног валюсь. - А почему тогда ты трезвый? – Лера принюхалась. - А я пешком шёл, чтобы протрезветь. – Антон виновато улыбнулся. - Лер, поздно уже, давай завтра поговорим. - Тебе бы сказки сочинять. А позавчера ты где был? А неделю назад? Завтра не будет. Нет, оно будет, но тебя завтра здесь не будет. Я устала ждать, думать, где ты и что с тобой. Забирай свои вещи и уходи. – Лера кивнула с сторону большой спортивной сумки. Антон тоже посмотрел на сумку. Лера не шутила, она выглядела решительной и серьёзной. - Лер, ну что ты заводишь скандал на пустом месте? Ну куда я пойду среди ночи? Я утром уйду. Хочешь, позвони Кирюхе, спроси у него, хотя, он, наверное, спит уже. - По-твоему измена - это пустое место? - Да не было никакой измены, сколько можно говорить?! Да и было это давно, - начал раздражаться Антон. - Так значит всё-таки было?! Антон со вздохом закатил глаза. - Что ты цепляешься к словам? Всё, хватит. Мне надоело… - Антон шумно втянул в себя воздух подошёл к сумке, вскинул её на плечо. У двери он оглянулся. - Не пожалеешь? Лера отвернулась к окну, не ответила. В прихожей Антон с шумом скинул с плеча сумку на пол, обулся, нервно сорвал куртку с вешалки. Очень хотелось хлопнуть дверью, но он сдержался. Внизу задержался у почтовых ящиков. Опустил руку в карман и стиснул в ладони связку ключей. «Бросить в почтовый ящик?» Подумав немного, Антон вытащил из кармана пустую руку и решительно вышел на улицу. Лампочка над подъездом освещала лишь крыльцо, весь двор тонул в чернильной темноте. В доме напротив горело одно окно. Вдалеке прошуршала шинами машина. «И куда теперь?» - задумался Антон. Ближе всех к нему жил друг Валерка. Припрётся среди ночи, Валеркина жена не поймёт. Да и не хотелось напрягать кого-то. Вдалеке раздался гудок поезда. «Вокзал!» Железнодорожный вокзал всего в трёх остановках от его дома. Пересидит там ночь, а завтра решит, что делать. И внезапно успокоившись, Антон зашагал к вокзалу. Подморозило. Совсем скоро Новый год, а снега ещё нет. Войдя в зал ожидания, Антон порядком выдохся, тут же скинул оттянувшую плечо сумку на свободное пластиковое сиденье, плюхнулся рядом, с удовольствие вытянул гудевшие от усталости ноги. Он не соврал жене, действительно шёл домой пешком от Кирюхи, а это остановок восемь. Возле закрытого газетного киоска стояли двое молодых парней в полицейской форме. Один из них бросил цепкий взгляд на Антона, что-то сказал второму. Антону нечего было скрывать и бояться, он ни в чём не виноват. Документы при нём. Не его первого жена выгнала из дома. И всё же он внутренне сжался, когда полицейские направились в его сторону. Сейчас они подойдут к нему, потребуют документы или билет, будут допытываться, зачем пришёл на вокзал, если никуда не собирался ехать. Но полицейские прошли мимо него к выходу. Антон расслабился. И какая муха сегодня Лерку укусила? Столько времени прошло, он уже выбросил из головы тот случай, а она помнит. Обидно. Он ведь не изменил жене, а она не верит, до сих пор подозревает его и ревнует… С мысли Антона сбил чей-то надрывный кашель. Не хватает ещё подцепить тут какую-нибудь заразу. Друг Федька не был женат и находился в активном поиске второй половины. Месяц назад он познакомился с очередной девушкой, пригласил её к себе, а она пришла с подругой. Вот он и позвонил Антону, уговорил прийти, взять на себя её подругу. Антон решил выручить друга. Благими намерениями, как говориться. Лерку он любил, с ума сходил по ней в своё время. И жили они хорошо. Ссорились, конечно, но мысли расстаться никогда не возникало, тем более изменять ей. Он планировал посидеть немного, потом увести подругу, проводить её домой, оставив Федьку со своей дамой наедине. Так всё и было. Подруга Федькиной девушки оказалась красивой. На месте Фёдора он выбрал бы именно её, но о вкусах не спорят. Антон сразу понял, что тоже понравился девушке. Выпили, закусили, Федька предложил потанцевать. Девушка доверчиво прильнула к нему послушным телом. Антон положил руки ей на талию, почувствовал ладонями упругое тело. От её волос приятно пахло. Дышать вдруг стало трудно, в виски отдавали удары сердца. Какой женатый мужчина хоть на миг не хотел бы оказаться свободным? Вот и Антону на миг вдруг захотел приударить за Жанной. И имя у неё… Звучит, как желанная. Когда поцеловались, У Антона земля ушла из-под ног. Но в последний момент он очнулся и… сбежал. Если бы хоть на миг задержался, уж точно изменил бы жене. Только дома обнаружил след помады на воротнике рубашки, бросил её в стиральную машину, но Лерка обнаружила и устроила скандал. И вот уже месяц она изводила его ревностью. Ни уговоры, ни Федькины свидетельства не помогают. Антон и думать забыл об этой Жанне... Нет, не забыл. До сих пор помнил запах её волос. Но это не страсть, не любовь, временное помрачение какое-то. Приятный женский голос из динамика сообщил, что ко второй платформе прибывает скорый поезд… Народ в зале ожидания оживился, потом снова притих. Лишь кто-то всё говорил и говорил монотонно, не разобрать ни слова. Антон поёрзал на жёстком сиденье, устраиваясь поудобнее, и встретился взглядом с мужчиной. Ему можно было дать лет пятьдесят, а можно и гораздо больше. Всё из-за седых волос. Даже щетина на подбородке с проседью, и глаза грустные.

На обоих — тонкие осенние куртки не по размеру, вязаные шапки натянуты чуть ли не до самых бровей. С их стоптанных ботинок на рыжий линолеум натекла грязная лужа талого снега. Старший, заметив взгляд поварихи, дернул брата за рукав и шагнул к выходу. — Стоять, — тихо сказала Нина. Она подошла к раздаче, взяла две глубокие фаянсовые тарелки с отбитыми краями. Налила густого борща, не жалея гущи, бросила на тарелку четыре куска серого хлеба. — Садитесь за крайний столик. Быстро, пока шеф на склад ушел. Мальчишки переглянулись. Младший сглотнул так громко, что в пустом зале это прозвучало очень отчетливо. Они ринулись к столу. Ели молча, обжигаясь, заглатывая хлеб огромными кусками. Нина смотрела на их покрасневшие от холода пальцы с въевшейся мазутной грязью, и у нее першило в горле. Когда тарелки опустели, старший подошел к стойке. — Мы просто так не возьмем, — голос у него был сиплый, простуженный. — Давайте мы вам картошку почистим. Или снег откидаем. Нам идти некуда, а на трассе метет. — Звать как? — спросила Нина, забирая посуду. — Илья. А это Макар. — Идите на задний двор, там навес. Дрова для мангала сложите под стенку. И вот еще… — она сунула ему в карман два горячих пирожка. — Спрячь. С того дня Илья и Макар стали появляться у кафе каждый вечер. Выяснилось, что мать оставила их давно, а отец работал дальнобойщиком, но случился несчастный случай на дороге. Родни не нашлось. Дом в соседней деревне стоял заколоченный за долги, а ночевали братья в заброшенном шиномонтаже за лесополосой, согреваясь возле старой буржуйки. Нина Васильевна пыталась брать их к себе, но мальчишки упрямились. Илья хмурил светлые брови и твердил, что они не нахлебники. Они отрабатывали каждую тарелку супа: кололи лед у крыльца, выносили тяжелые мешки с мусором, чистили овощи. Однажды Макар, ковыряясь перочинным ножом в деревяшке, протянул Нине кривовато вырезанную фигурку кота. — Это вам. Чтобы мышей на складе пугал, — он шмыгнул носом. — Папка учил резать. Мы его инструменты в тайник спрятали. Вырастем, мастерскую откроем. Нина поставила деревянного кота на полку рядом с кассой. Она приносила им из дома старые свитера своего мужа, который ушёл из жизни, тайком наливала чай в термос. Но директор кафе, Олег Петрович, не унимался. Мелкий, суетливый человек, любивший выслуживаться перед проверками и срывать раздражение на подчиненных. — Ты, Нина, совсем из ума выжила? — шипел он, заметив, как Илья тащит коробки с пустой тарой. — У меня заведение приличное, дальнобойщики уважают. А ты приют развела. Завтра же вызову кого надо, пусть забирают в приемник. — Только попробуйте, Олег Петрович, — Нина в упор посмотрела на начальника, решительно загородив детей собой. — Дети работают лучше вашего безалаберного грузчика. Я за них ручаюсь. — Ручается она! Да уволю по статье, пойдешь по миру со своими приемышами! Он сдержал слово в конце ноября, когда ударили первые крепкие морозы. Нина как раз лепила пельмени на кухне, когда услышала во дворе хлопок автомобильных дверей и чужие голоса. Выглянув в окно, она обмерла. У черного входа стоял казенный уазик. Двое мужчин в форме и грузная женщина в пуховике теснили Илью и Макара к машине. Братья пытались сопротивляться. Макар вцепился в деревянную опору навеса, напрягшись всем телом. Нина выскочила на улицу прямо в фартуке, забыв про холод. — Куда?! Отпустите детей! — она бросилась к женщине, пытаясь оттолкнуть ее от Илюхи. — По какому праву?! — Гражданка, не мешайте органам опеки, — холодно чеканила женщина, отмахиваясь от Нины. — Поступил сигнал от руководства. Дети без надзора, условия их жизни недопустимы. Будут помещены в государственное учреждение. — Я опекуном стану! Я документы подам, у меня дом теплый! — Нина тянула Илью за куртку к себе. — С вашим копеечным жалованьем поварихи? Не смешите. Вас ни одна комиссия не пропустит. Олег Петрович стоял на крыльце, спрятав руки в карманы дубленки. Он даже не смотрел в ее сторону, просто наблюдал за погрузкой, словно принимал товар. — Тетя Нина! — Илья вывернулся, но мужчина в форме тут же перехватил его поперек туловища. — Мы сбежим! Вы не переживайте, мы все равно вернемся! Макар, не реви! Дверь уазика захлопнулась с противным железным лязгом. Машина развернулась, обдав Нину едким выхлопным дымом, и скрылась за поворотом трассы. Женщина опустилась прямо на грязный снег, закрыв лицо руками, пропахшими мукой и сырым мясом. Прошло восемнадцать лет.

Я работаю кассиром в магазине. Вчера, в конце смены, из-за усталости допустила ошибку. Молодой человек приобрел шоколадку за 190 рублей и рассчитался пятисот рублевой купюрой. Не подумав, я выдала ему сдачу, предположив, что он расплатился пятитысячнoй. Он спешил и что-то говорил про машину, но я не запомнила точнo. Он забрал деньги, не пересчитав. Когда я осoзнала свою оплошность, егo уже не былo. Я расстроилась и приготовилась вoзместить убыток из своегo кармана. Но через 20 минут он вернулся и отдaл деньги, сказaв, что заметил ошибку только домa. Я благодарнa этому человеку за чeстность и благородство. Покa есть такие люди, наш мир остaется светлым! ❤ Из Сети ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Домой Юля тогда летела. И стыдно кому сказать - весь вечер проходила дома в шубе. Даже на улицу не пошла. Ей хотелось видеть себя в зеркале. Гладить мех. Просто много лет назад она увидела картинку в журнале - поразительно красивая девушка в туфельках и шубке садится в автомобиль. В их климате-то в туфлях не походишь, конечно. Но зато с той поры в ее душе поселилась Мечта. Другие грезят о заморских странах. Или о любви. А Юля хотела шубу. Ей казалось, что когда она у нее будет, начнется невообразимо прекрасная жизнь. У нее была старенькая, из мутона. Юля носила, что ж делать. Иногда встречалась с подружкой детства, Ниной. Та знала о Юлиной мечте. - Да, подруга. Ничего, насобираешь. По одежке встречают нас. Вот стояла бы даже самая распрекрасная девица в фуфайке, кто б на нее внимание обратил? А меха... Это статусность! - деловито рассуждала Нина. Шуба помогала Юле выживать даже тогда, когда все вокруг было беспросветным. Она с двумя сестрами без отца росла. Папа ушел, давно. Юля помнила его большие глаза, шершавые щеки и сильные руки. Ощущение полной защиты и покоя. А потом все закончилось. Сквозь пелену воспоминаний Юля видела, как папа стоял на коленях, умоляя маму его простить. И плакал. До этого Юля думала, что мужчины не плачут. Только мама, жесткая, авторитетная не простила. Уже потом она все приговаривала: - Кто предал раз, предаст второй! Нечего было на других баб заглядываться! Туда ему и дорога. Отца у вас больше нет. Будете за моей спиной с ним видеться - в детдом отдам. Поняли? Это унизительно, девочки, запомните. Любить того, кто вас предал! Нет ему прощения! Юля и ее сестры не знали, что такое детдом. Они просто не хотели, чтобы папа уходил. Отец ровно год в ногах у мамы валялся. А потом уехал. И все качала головой тетка матери, говоря, что ошибку та делает. Любой может раскаяться. Бог прощал. А она? - Вот и пусть твой Бог прощает! А я нет! - кричала мама. Девочки росли в ненависти к отцу. Такой фанатичной стала старшая сестра, Зинаида. Младшая, Арина, папу совсем не помнила. А Юлька - не смогла она отца ненавидеть. И забыть тоже. Был момент, когда мама ее застукала с фотографией. И долго отчитывала, Юльке даже уши захотелось заткнуть. - Что же твой папенька такой замечательный тебе ни одного письма не написал? А? Молчишь! Не нужны вы ему! Он вместо вас другую бабу выбрал! И алименты мне его не нужны! Иначе потом притащится в старости, будете за ним горшки выносить! - причитала мама. А потом взяла и выбросила все фото отца. Юлька громче всех плакала. Его образ стал таять с годами. Время шло. Старшая Зинаида, очень умная, легко получила два образования. Устроилась на работу. Юля тоже хотела. Стать кондитером. Только мама на корню пресекла, сказав, что профессия нужна приличная. Нечего других кормить! Юлька пробовала ей возразить, но было бесполезно. Может, все было бы так, как мама сказала. Только та вдруг заболела. А за ней и Зинаида. Юля металась между ними. И в этот момент младшая, Ариша, той только 18 исполнилось, вырвалась из-под маминой опеки. Закрутила роман. Спустя год в доме появился маленький Данилка. Мама внука как увидела - сразу полюбила. Обожала с ним возиться. Только при этом продолжала причитать про загубленную жизнь Арины, про то, что все мужики проходимцы. Отец ребенка сестры исчез в неизвестном направлении. Так и жили они. Царство женщин. Денег стало не хватать. Арина, не выдержав деспотичной мамы, все-таки взяла Данила и ушла в общежитие, ей там комнату дали. Ребенок в садик пошел, она - на завод. Мама совсем слегла. Все шептала: - Три дочки. Старшая умница, жаль, тоже совсем занемогла. Ей бы работать. С ее-то способностями. Лучше бы ты, Юлька, вместо нее заболела. От Зинаиды толку больше. Ты малахольная. Младшая - красавица. В отца вашего, проходимца. Только толку? В подоле принесла, непутевая. Учиться Юля не смогла. Металась между сестрой Зинаидой и матерью. Арина тоже приходила, когда могла. Маленький Данечка играл и заливисто смеялся. И Юле казалось, что ребенок - это что-то волшебное в их царстве уныния и безысходности. Денег не хватало. С работы, чтобы ухаживать за матерью и сестрой Юля ушла. Пробовала заикнуться, что можно бы сиделку, пока она еще в одно место устроится. Только мать приподнялась на подушках и закричала, что ноги чужого человека в доме не будет. Однажды шла, а навстречу соседка. Втянула воздух носом и говорит: - Чем у вас так пахнет? Просто слюнки текут? Юля ответила, что пироги пекла. И тут же вынесла угостить. - Да тебе их продавать надо! Ну чего ты покраснела! Хочешь, я первая покупать буду? Готовить терпеть не могу, а муж все то пирогов, то ватрушек требует. От покупных нос воротит! И можешь по организациям походить разным. Люди любят домашнюю пищу! Будешь вкусно делать да продуктов не жалеть - вмиг клиентура появится, - ответила соседка. Так у Юли приработок появился. Маму и сестру выхаживать тяжело было. Спасибо еще одному соседу, Сане, тот всегда спускался, помогал, если она просила. Он с Ариной вместе в классе учился. Пробовал все к ним приходить. Только потом Арина съехала. И Саня с тех пор особо не показывался. Он с бабушкой жил. И Юля иногда любила постоять и поболтать с ним у подъезда, также угощала пирожками, которые оставались от продажи. Благодарна была. Мать и сестра ушли друг за дружкой. Дома поселилась тишина. Юля просила Арину переехать к ней, вместе с Данечкой. Та обещала подумать. В тот вечер Юля свои вещи перекладывала. И наткнулась на ту картинку, из детства. Вдруг тряхнула головой, словно бабочка, которая лезла из кокона. И решила: шубу она купит! Удалось за пару лет все-таки скопить. Пело все внутри. Она мечтала, как будет печь торты, пирожные. Может, и кафе когда откроет. И беззаботно смеялась. А потом раздался тот тревожный звонок в дверь. На пороге стояла Арина. Лицо сестры было совсем белым. Она показывала какие-то бумаги. - Обследование. Срочно. Нет денег. Пятнышко. Кашляет. Ехать не на что. Подозрение, - доносилось сквозь рыдания. На кухню прошли. Юля воды подала. - Что делать-то? Новый год скоро! Денег никто взаймы не дает. У всех праздники, подарки, гости. Где взять? Ехать-то в область. А я холодильник еще взяла в кредит, старый все, накрылся. И так себе во всем отказываю. Не выручишь, Юлечка? Я отдам, все, что дашь, - молила Арина. Юлька бы и рада. Да нечем помочь. Арина ушла. И вдруг Юльку осенило: шуба! Бросилась к вешалке. Погладила мех в последний раз. И побежала по сугробам к Нине, свой подруге. - Слушай! Беда у нас. Данечка заболел. Хоть за половину цены купи, а? Только чтобы деньги сразу. Я же ее и не носила совсем! - прошептала Юля. Какие тут мечты? Есть малыш, родной и любимый племянник. Ему надо жить. И смеяться. Потому что она, Юлька, не хочет, чтобы у него тоже пропал смех. Как у нее когда-то. Нина денег дала. Примерила шубу. Она и ей красиво была. Итак, счастливая женщина в старой шубе шла по улице и шептала: - Хорошо, что новую шубу продала!. А слезы катились. Юля прощалась с мечтой. А счастлива была потому, что спасала ребенка. Но все равно злые, непрошенные слезы наворачивались. Подняла голову кверху. И вдруг крикнула: -Ну что? Где же ты, Бог? Не верю! Ни во что больше! Он ребенок, ни в чем не виноват. И я была не виновата, когда папа нас бросил. Копила на шубу эту, но и ее теперь не стало. Как же мне жить, а? Ты же вроде бы все можешь! Почему тогда заставляешь страдать? Юля отнесла деньги сестре. Ночью не спалось. Чтобы занять себя, стала разбирать мамины и Зинины вещи. Потянула какой-то ящик и вдруг почти ей на руки упала коробка. Юля ее не удержала. Коробка шмякнулась на пол и оттуда посыпались конверты. Взяла один, раскрыла. "Милые мои девочки. Зиночка, Юленька и Ариша. Папа вас очень любит, родные. Простите меня. Одним бы глазком на вас посмотреть, солнышки мои. Наказан я за свою минутную слабость. Каждый день гляжу на ваши фото, с вами разговариваю. Даст Бог, простит меня ваша мама. И увидимся мы, девочки мои..." "С новым годом, мои сокровища. Вот вы и старше стали. Как же мне вас не хватает..." "Юлечка, с днем рождения, дочка. Шлю тебе вот эту открыточку. Наступит момент, детка моя, что все мы снова будем вместе. Я часто звоню вашей маме, только она все со мной говорить не хочет. Обижается. Я вас люблю и помню. И вернусь, слышишь, Юля? Папа вернется, когда-нибудь мы снова увидимся!", - было написано в разных конвертах. Буквы прыгали. Юлька плакала. Сколько же много писем! Только же мама сказала, что отец их забыл, никогда не писал. Выходил, писал. Почему же она их не отдавала? - Мама... Мамочка. Зачем? Ничего не сказала. Не простила все-таки его. Мы же могли быть счастливы все вместе! - прижимала к себе письма, целуя их, Юля. Ночью она так и не уснула. С утра пошла по магазинам. Надо было на оставшиеся купить муки, сахара и прочего. К празднику можно испечь разных пирогов. По дороге встретился Саня сосед. - Юля, погоди. Я все спросить хотел, - начал он и замолчал. - Арина уехала с ребенком. Не знаю, когда будут, - машинально ответила Юля. - А причем тут Арина? Я спросить хотел, может, сходим куда-нибудь? В кино там или просто погуляем? - продолжил Саня. - С кем? - все еще недоумевала Юля. - С тобой, конечно. Я раньше к вам приходил, не решался все с тобой поговорить. Потом мама твоя приболела, не до этого было. Смурная ходишь. Может, помочь чем надо? Ты говори! Юль, ну как? - спросил Саня. Та только кивнула радостно. И быстро пошла в сторону. Вот оно как! Ну и что, что шуба старая? Выходит, и она может кому-то нравиться? Зазвонил телефон. - Представляешь, у него просто косточка как-то там расположена, она и отразилась на снимке. Все хорошо! Простыл немного и все! Он здоров, Юлишна! Слушай, тут столько всего! Глаза разбегаются! Даня везде просится, - донесся голос сестры. Юля сглотнула. Уже не страшно. Все, малыш здоров. - Арина! Своди его везде! Все потрать, что у меня взяла! Отдавать не надо. Это ему подарок. Как же все-таки приятно сделать кого-то счастливым! Юля с поклажей шла домой. Телефон снова ожил. Нина, подруга: - Юля! Шубу я тебе твою сегодня принесу. Не могу так. Ты же о ней столько лет мечтала. А деньги отдашь, когда сможешь. Все, без разговоров. Мы же подруги. Будешь красоткой ходишь! Давай, загляну вечерком. К дому своему Юля почти бежала. Как-то все... налаживалось что ли. Она не могла понять, почему так. А еще ей было стыдно. За те слова, что кричала недавно в небо. Которое ее не забыло, выходит. У подъезда стоял высокий пожилой мужчина. Рядом со с новеньким красивым автомобилем. Доставал оттуда свертки. Много ярких пакетов. - Наверное, гости к кому-то приехали. Надо бы помочь занести. Что ж его никто не встречает, вон сколько подарков! - участливая Юля рванулась вперед. Мужчина обернулся. Она остановилась. Хотела закричать, но не смогла. Дыхание перехватило. Сердце ухнуло вниз. А потом, чуть не снеся с ног идущую навстречу пару, Юля рванулась вперед. Слезы застилали глаза. И когда сильная рука коснулась ее пальцев, потянув наверх из долгой безысходности минувших лет в покой завтрашних дней, Юля смогла все-таки прошептать: - Папа, папочка, ты вернулся! Автор: Татьяна Пахоменко ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Олег понимал Ирину, но сам в это время был на казарменном положении и мог только снять ей скромный угол у кого-то из местного населения в небольшом посёлке. Ирочка была согласна на всё, лишь бы к любимому мужу поближе. Так и сделали, сняли комнату в частном секторе. Олега из воинской части отпускали редко, и Ира ходила к нему почти каждый день сама. Работы у неё там не было, денег – в обрез, питалась она очень скромно, в основном, муж снабжал её хлебом и тушёнкой из своего сухпайка. Как-то раз Ира заметила, что по кустам вдоль дороги, по которой она шла, за ней следует худой, облезлый пёс. Девушка пожалела его, бросила ему кусок хлеба, намазанный тушёнкой. Пёс схватил кусок, скрылся за кустами. На следующий день повторилось то же самое. Каждый день в течение двух недель Ира делилась с облезлым псом едой, которую давал ей муж, а потом пёс пропал. Ну, пропал и пропал, может, хозяева отыскались и домой его забрали. У Ирины было столько своих забот, что она и думать про этого пса вскоре забыла. Девушка продолжала ходить к мужу в воинскую часть одна через лес. И вот как-то раз на повороте вдруг остановилась большая машина с затемнёнными окнами. Из машины выглянул здоровый парень и крикнул Ирине: - Красавица, ты что ж тут в одиночку по лесу бродишь? Волков не боишься? - Да, какие тут волки, – отмахнулась Ирина, – Посёлок рядом и воинская часть. - А ты, красавица, в воинскую часть идёшь? – спросил здоровяк, выходя из машины. - Да, – кивнула девушка, – У меня там муж служит. Он улыбнулся и начал подходить к Ире. Улыбка у него была какая-то нехорошая, и Ирочке вдруг стало страшно. Как будто она внезапно осознала, что находится здесь совсем одна, посреди этого большого, холодного и чужого леса, и никто не придёт к ней на помощь в этом глухом месте, если что-то случится. Решив, что больше ни слова не скажет незнакомцу, Ира повернулась к нему спиной и быстро пошла по дороге в сторону воинский части, а потом побежала. - Подожди, не торопись, – закричал ей вслед парень. Какое там, Ира уже стрелой неслась от него. Он догнал её на машине, спрыгнул на снег, делово схватил беззащитную девушку за руку. - Не бойся, никто не узнает, а я тебе ещё денег дам и накормлю вкусно, – шепнул он ей в самое ухо, – А потом ты пойдёшь к своему мужу, если захочешь, конечно, и я подвезу тебя прямо к воинской части. Ира заплакала, а потом начала вырываться и кричать, но здоровяк не отпускал её и потихоньку подталкивал к своей машине. В этот самый момент из леса выскочил тот самый пёс, которого Ирочка кормила всё это время. Пёс явно выздоровел и выглядел уже не таким худым и облезлым, как в те дни, когда она его подкармливала. Оскал его был настолько свиреп, что пса испугалась даже сама Ира, не то что её обидчик. - Это волк! Волк! – заорал парень. Он бросил Иру и побежал к своей машине, но пёс догнал его и вцепился в плечо, хотя явно метил в горло. Парень вырвался, заскочил в машину, захлопнул за собой дверь и уехал. Кусок кожаной куртки остался в зубах четвероного защитника несчастной девушки. Пёс подошёл к Ирине и улёгся у её ног. - Так ты волк? – изумилась она. Пёс вздохнул, искоса взглянул на неё своими жёлтыми, влажными глазами и положил морду ей на ногу. Полежав так с минуту, он вдруг резко вскочил, задрал голову вверх и негромко, но протяжно и жутко завыл. С этого дня он стал провожать Ирину от дома до воинской части и обратно. Кто-то из военных заметил это и сказал Олегу, что его жена ходит по лесу с волком. Олег сперва не поверил, потом сам спросил об это у Ирочки. Тогда только она и рассказала мужу о случившемся. Олег был в шоке и запретил Ирине ходить к нему через лес. Но Ирочка всё равно ходила, а волк охранял её. Так тянулось до тех пор, пока Олег не окончил школу прапорщиков, и тогда они с Ирой переехали служить в другой город уже как полноценная семья военных. Пишу рассказы ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Когда в селе Вороново собаки начинают выть не к луне, а в землю, зарываясь мордами в пыль у порогов, старухи складывают ладони крестом и шепчут не «Отче наш», а старинную, забытою бабами-пращурками присказку, которой раньше убаюкивали младенцев, а теперь — себя, потому что ночью в этом селе никто не спит по-настоящему, и только Марья Савельевна, вдова без похоронки, с седым платком на узел, поднимается с лавки, как только стрелка часов скрипнет на двенадцать, надевает на босые ступни лапти и идёт к колодцу, несёт воду в пустом лукошке, в чём не вода вовсе, а, будто, память — серая, глухая, и гнётся под ней плечо, не от тяжести, а от того, чего в лукошке нет и не будет. Говорят в селе — живая она, но не живёт, и каждый вечер у неё один: заплести косу, наложить на глаза мокрое полотенце — от головной боли, что давит, как чужая рука на темечке, — а ночью выйти за ворота, где застывшие тени деревьев похожи на висельников, да гнус комариный, как шёпот, окружает её, и только однажды, в ночь, когда туман не стелется, а стоит — белый, как полотно на гроб, — и луна висит неровно, будто подвешена за нитку, случается нечто, отчего просыпается даже пёс у кузницы, тот, что с вырванным ухом, и воет не к небу, а к её избе, к чёрному окну, за которым — ни свечи, ни дыхания, пока вдруг не раздаётся стук: тихий, как сердце, когда оно уже не бьётся, но ещё помнит, что было живым. Стук в дверь. Один. Второй. И потом голос: «Марьюшка…» — будто сквозь землю, будто сквозь годы, и она не вскрикивает, не падает, не бросается к двери — просто садится, как срезанное стебло, и долго сидит, а за дверью — снова стук, уже настойчивый, уже живой, и шаги, будто хромают, будто земля его не держит, а он всё равно идёт, и вот тогда она встаёт, открывает дверь и видит: стоит. Шинель в грязи, лицо в тени, и глаза — пустые, как колодец, в который никто не заглядывал двадцать лет. Он говорит: «Я шёл к тебе два года…» — и в голосе нет ни радости, ни упрёка, только дорога, только шаги, только сырость болот, и на мгновение ей кажется: это не он, это та тоска, что звала его каждый вечер, пришла теперь сама. Но она молчит, потому что не плачет и не смеётся — только смотрит. А он входит в избу, не споткнувшись, не спросив: можно ли. И когда он проходит мимо и плечом касается косяка, она впервые за два года ощущает запах — не тела, не шинели, а чего-то, что ей снялось в ту самую первую ночь после его ухода: запах ветра, что не знает, откуда он, но знает, куда несёт… *** Изба пахла травами — сухим зверобоем, полынью и чем-то ещё, сдержанным, чужим, как если бы сама печь забыла, кого греть, и теперь испускала дух покинутого дома, в котором всё стояло на своих местах, но каждая вещь будто ждала — не возвращения, нет, — развязки. Он сел на лавку, молча, как будто это было не новое действие, а продолжение старого: вот он только вчера встал, а теперь просто снова присел. Марья стояла у двери, прижав руки к животу, словно что-то удерживала внутри, не пуская наружу — ни слово, ни крик, ни дыхание. — Ты… правда? — сказала она наконец, глухо, не поднимая глаз. Он кивнул, будто кивок был ответом на всё: на письма, что не пришли, на молитвы, что не были услышаны, на все «если бы», которыми она питалась эти два года. — Где ты был? Он посмотрел на неё и промолчал. Не в том была тишина, как в нежелании говорить, а в невозможности подобрать слова, будто он шёл так долго, что забыл человеческий язык, и теперь снова учился. — Ты… помнишь меня? — спросила она вдруг, по-другому, тонко, как шепчут о страшном, не про себя, а в пустую комнату. Он повернул голову, медленно, будто с усилием. — Помню, — сказал. — Ты — Марья. Слова лёгкие, но в них была странная осторожность, как у человека, который повторяет не свою память, а чью-то подсказку. Она сжала пальцы: — Я Марья Савельевна. Жена Егора Терентьевича Савельева. Ты — Егор? Он смотрел на неё. Долго. Слишком. А потом улыбнулся — не губами, не глазами, а как-то щекой, нервом, который дёрнулся под кожей. — Конечно. Я. Кто же ещё? — и снова та же осторожность, неуверенность, будто он не знал, правда ли это. Она подошла ближе. Вгляделась. Лицо — будто его, но не его. Вроде те же черты, но как если бы кто-то слепил его из памяти, а потом подержал у костра. Лоб — чуть шире. Шрам, которого не было. Губы тоньше. — У тебя был родинка, под глазом. Где она? Он поднял руку, провёл пальцем по щеке, словно неуверенно вспоминая. — Видно, сорвалось… В пути. Многое потерял. Марья не шелохнулась. Только губы дрогнули. — А Сеньку помнишь? Он моргнул. — Соседа? — Нет, курицу, что ты в детстве нянчил. Он улыбнулся — шире, чем прежде. — Конечно, — сказал. — Жёлтая такая, с хохолком. — Она была чёрная. Он замер. Секунду. Две. А потом покачал головой. — Значит, память путается. Не обессудь. Голова… много ударов. Она села напротив. Положила ладони на колени. — Ты где пропадал, Егор? Он отвёл взгляд. — В плену. Сначала лагерь, потом бежал. Лесами. Шёл… к тебе. Всё шёл. Два года. — А как прошёл фронт? — Ночами. Переодевался. Прятался. — А фамилия твоя? Он напрягся. Чуть заметно. — Савельев. Егор. — он сделал паузу. — Терентьевич. Тишина повисла. И даже мыши в углу замолкли, будто и они ждали: что будет дальше. — А мать моя как умерла? Он взглянул на неё. — Старость. — В девяносто девятом году? — спросила она вдруг, с нажимом. Он промолчал. — Она погибла в сорок втором, — сказала Марья. — На глазах у соседей. Он сглотнул. — Значит… я забыл. — Значит, ты — не он. Он поднялся. — Я — твой муж. Иначе бы не пришёл. Не открыл. Не знал бы этой избы. Она встала тоже. Лицо её было белее платка. — А может, ты и вправду знал. Только не потому, что был здесь. А потому, что смотришь снаружи, каждый вечер, и знаешь, куда ступает моя нога. Он сделал шаг. Пёс у кузницы залаял, резко, надрывно. И снова воем пронеслось над Вороново. — Ты меня не пускаешь? — хрипло спросил он. — Я тебя уже пустила, — сказала Марья. — Только теперь боюсь: не тебя. *** С того вечера Марья Савельевна больше не зажигала лампу. Изба стояла в полумраке, как будто не жила, а пряталась. Он — кто бы он ни был — ходил по ней мягко, не скрипя половицами, не кашляя, не стуча чашкой о стол. Будто боялся разбудить дом, в котором и без того каждый звук отзывался старой болью. Он спал на лавке, подложив под голову шинель — ту самую, с облезшими пуговицами, с пятнами, от которых пахло болотом и железом. И шинель он не снимал. Ни днём, ни ночью. Говорил: холодно. А печь, хоть и топилась, будто остыла навсегда. — Сними, — сказала она однажды. — В ней, небось, и спишь, и ешь. Устал ты. Пусть повисит. Он отвернулся. — Потом. — Ты с ней и пришёл. И с ней, гляжу, и жить вздумал. Он поднял глаза. Глаза были серые. Почти как у Егора. Почти. Но в глубине была что-то ещё — не тень, не злость, не пустота, а какое-то… ожидание. — Эта шинель меня спасла, — произнёс он. — Она держала меня, когда я валился в снег. Она — как шкура вторая. Без неё я… не я. — А кто тогда ты без неё? — резко спросила Марья. — Если боишься даже показать, какой ты теперь. Он не ответил. Только взглянул на окно. За ним туман лип к стеклу, будто с той стороны кто-то тоже смотрел — мордой, как собака, лбом, как человек. Она подошла к двери. Щеколда старая, но крепкая. Заперла. Медленно. — Сидеть будешь — сиди. Но завтра — к батюшке пойдём. Пусть молитву над тобой прочтёт. Он чуть вздрогнул. — Не люблю я… церковного. — Любовь тут ни при чём, — сказала она. — А вдруг, правда, бесы по тебе плачут, а ты и не знаешь. Ночью ей снился сон. Колодец. Она стоит над ним, а изнутри — не вода, а шинель медленно поднимается, мокрая, тяжёлая, а под ней — лицо. Лицо Егора. Настоящего. И он говорит: «Я не дошёл. Я не дошёл…» — а из-за спины её кто-то дышит, горячо, как пёс. Она проснулась в темноте, и в углу снова сидел он. — Ты что тут? — шепнула. Он не ответил. Глаза светились. — Спать иди. — Не могу, — сказал он. — Я во сне обратно ухожу. Туда. Где тьма. Где… не ты. И в ту же ночь Марья взяла свечу, зажгла, пошла к нему и встала прямо перед ним. — Сними шинель, — сказала. — Или выйди из дома. Он встал. Молчал. Свеча трепетала. Тень его металась по стене, вытягивалась, как будто за ней кто-то другой стоял, выше, шире. — Я боюсь, — сказал он. — Ты не поймёшь. — Я многое поняла, — ответила она. — Но если ты не он — скажи мне. Лучше правда, чем чужая тень в моей избе. Он качнул головой. И медленно, как рубаха на покойнике, потянулся к пуговицам. Марья смотрела, как с него сползает шинель. Ткань тяжело опустилась на пол. Под ней — худой, сгорбленный человек, со шрамами, с костями, что проступали под кожей. Но тело — тело было человеческое. А вот на спине — под лопаткой, там, где когда-то у Егора была родинка — проступал след ладони. Чёрный. Как будто кто-то обжёг его, взяв за плечо. Она отступила. Он стоял, опустив руки. — Это… осталось, — выдохнул. — Там. Когда я ушёл. Совсем. — Ушёл? — Умер. Но не до конца. Сквозняк погасил свечу. И в темноте осталась только она — и тот, кого она ждала слишком долго. Или не его вовсе. Тишина. А потом — едва слышно, словно из самой земли: — Ты сама меня позвала, Марьюшка… сама… *** Наутро в селе заметили: сдох пёс у кузницы. Лежал, свернувшись в ком у ворот, будто не от боли, а от страха — зубы обнажены, глаза открыты, а взгляд в землю, как будто пытался в неё провалиться. Марья вышла на крыльцо, как обычно, с лукошком, и будто бы ничего не изменилось: платок бел, походка ровная, ведёт себя так, словно всё как прежде. Только глаза — не в том дне. Они где-то далеко, в лесу, в болоте, в той стороне, откуда он пришёл. Он, что сидит сейчас в доме, где прежде никто не сидел, кроме воспоминаний. Марья не плакала. Она никогда не плакала. Даже в день, когда пришёл военком с растерянным лицом и промямлил: «Пропал без вести… возможно, погиб… но не подтверждено». Она тогда только тихо закрыла калитку и сказала: «Значит, ещё жду». И ждала. Но теперь, глядя на то, как он пьёт воду — не как человек, а как будто вспоминает, как это делается, — она вдруг поняла: её ожидание не закончилось, оно переродилось. Теперь она ждала правды. Вечером она снова села напротив него, и руки её дрожали — не от холода, от внутреннего зуда, как будто что-то под кожей шевелилось. — Я ведь думала, — сказала она, — что когда ты вернёшься, мы сядем вместе, как прежде, помолчим. А потом я хлеб нарежу, солью посыплю. Ты скажешь, что жив. И я поверю. Он не ответил. — А теперь я смотрю — и не верю. — Я и сам не знаю, — сказал он тихо. — Что во мне осталось. А что потерялось. Она глядела на него долго. Потом вдруг поднялась и пошла к образам. Взяла с полки ветошку. — Баба Маня мне когда-то сказала: если в избу входит не тот, над которым молились, а тот, кого отпели — он не сможет стоять под иконой. Он поднял глаза. Лицо его дрогнуло. — Я не бес. — Тогда подойди. Он встал. Осторожно, будто под ногами не доски, а лёд. Сделал шаг. Второй. Ещё. До самой стены, где иконы в уголке, под лампадкой. И остановился. Рука его дрожала. Он поднял её — хотел перекреститься. Но остановился. — Не могу. — Почему? — Я… — он оглянулся. — Я слышу… голоса. Как тянет назад. Как будто мне нельзя здесь быть. — А ты всё равно пришёл. — Ты сама… — Что сама? — Позвала. Той ночью. Ты вышла. В колодец смотрела. И сказала: «Если ты где, вернись. Или забери меня». Помнишь? Марья побледнела. — Я не говорила. Я думала. Он улыбнулся. Губами, не глазами. — А в таких местах — мы слышим и мысли. Марья отступила. — Кто — мы? Он промолчал. А за окном скрипнула ставня. Сама собой. Без ветра. Она схватила полотенце, крестилась — наобум, наугад, быстро. — Уходи. — Не могу. — Почему? — Потому что ты меня держишь. — Я не держу. — Держишь. Ты не простила. Не отпустила. Ты же не оплакала. Ты меня в живых держала своим молчанием. Вот я и пришёл. — Это не ты. Это что-то… между. Он склонил голову. — А что если так? Что, если я — половина того, кто был? Остальное — дорога. Лес. Боль. Память. Марья села, медленно, тяжело. — Тогда скажи — чего ты хочешь? Он взглянул в окно. — Чтобы ты закончила. — Что? — Ждать. В тот вечер она не пошла за водой. Впервые. А ночью во дворе зашевелился песок, будто под ним кто-то скребся. И на заборе появилась свежая надпись, выведенная углём: "Там, где ждут — приходят не те." ***

- Не так, ложись ко мне, - попросил Илья и отодвинулся, уступая бабушке место. - Я так усну. – Но внук смотрел так умоляюще, что Анна вздохнула и прилегла рядом с ним. Илья тут же плотнее придвинулся к ней и зевнул. Анна начала читать, то и дело, прислушиваясь к сопению внука. Когда она убедилась, что он спит, осторожно встала с кровати и вышла из детской комнаты, прикрыв за собой дверь. На кухне она потрогала бок чайника. Показалось, что горячий ещё. Налила в чашку чай и села за стол. «Где же Ася? Уже одиннадцать, а она обещала приехать к девяти. Может, ночевать у подруги осталась? Так позвонила бы. Самой позвонить? А вдруг в дороге? Отвлеку, так и в аварию попасть можно. Не дай бог. – Она перекрестилась на иконку на шкафу. - Подожду ещё немного». Отпила из чашки и скривилась. Чай остыл, пить расхотелось. Анна вылила чай в раковину, подошла к окну, за которым стояла густая тревожная темнота. Вдруг позади бодрой мелодией взорвался телефон. Анна от неожиданности подпрыгнула, бросилась к столу, чтобы прервать громкую мелодию и не разбудить внука. Замерла с телефоном в руке. На экране высветился неизвестный номер, а не лицо дочери. Мошенники? Для них слишком поздно. А вдруг зарядка у Аси села? И Анна ответила. - Здравствуйте. Майор Ермолин. Анастасия Романова вам кем приходится? - Дочерью. А что случилось? Почему… – начала Анна. - Как к вам обращаться? - оборвал её мужской бесстрастный голос. - Анна Ивановна. - Анна Ивановна, вы только не волнуйтесь... - Да как не волноваться? Полиция ночью просто так не звонит. А может, вы мошенник? Деньги сейчас будете у меня просить? Так нет у меня, и были бы, не дала. Что вы молчите? - Анастасия Николаевна Романова попала в аварию на шоссе…. После известия про аварию Анна уже не понимала ни слова. Она прижала руку к груди, пытаясь унять сильно и неровно бьющееся сердце. А майор всё говорил и говорил. Она сделала глубокий вдох и закашлялась. На глазах выступили слёзы. - Вы мне скажите… - севшим голосом промолвила Анна, - она жива? - Жива, но в коме. Состояние тяжёлое. - В какой больнице? - Анна с трудом выталкивала из горла слова. - В четвёртой, но ехать сейчас не надо. Вы с её сыном? Вот и будьте с ним. Она всё равно в операционной. Завтра приезжайте, доктор вам всё объяснит. Как она оказалась на шоссе? – без перехода спросил майор. - Постойте, откуда вы знаете про сына? - Оттуда, откуда узнал её номер, из её телефона. Как она оказалась вечером на шоссе?- повторил вопрос майор Ефимов…Егоров?.. Анна пыталась вспомнить его фамилию, словно это было для неё важнее всего сейчас. - Не зна… - автоматически начала отвечать она и осеклась. - Она к подруге поехала, на день рождения. Как я отговаривала её… - Анна покачала головой, будто майор мог её видеть. - Наверное, задержалась в гостях. Обещала к девяти вернуться. Её сын ждёт… Господи, что ему скажу, когда проснётся? - запричитала она горестно. - Значит, поехала на день рождения… Могла выпить? - Что вы такое говори? Она женщина правильная, знала, что её сын ждёт, что ехать нужно назад, не стала бы она пить, - горячо запротестовала Анна. «Хотя, кто знает?» - про себя подумала она. - Может, решила заночевать, потом передумала… - Извините, что побеспокоил. – Майор отключился. - Побеспокоил он. Как же. Убил просто. Что же делать? Анна рванула бы сейчас же в больницу, но вспомнила про Илью. Она тяжело поднялась с табурета, на который села от услышанной новости. Открыла холодильник и достала пузырёк с успокоительными каплями. Стала капать в чашку, считая капли, сбилась, пару раз тряхнула хорошенько флакон и из него струйкой брызнула жидкость с резким запахом. - Чтобы наверняка, - вслух сказала Анна, налила в чашку воды из чайника и залпом выпила, не поморщившись. Села на табурет, держа в руке флакон. - Господи, спаси и верни нам Анастасию, рабу твою. Сын у неё, не оставь мальчика сиротой. – Анна истово осенила себя размашистым крестным знамением на маленькую иконку на шкафу. Она молилась долго, пока без сил не прикрыла глаза. - Ба, проснись! Ба. Мама не приехала? Внук тряс её за плечо. Анна долго выныривала из вязкого сна. В мозгу всплыло воспоминание о вчерашнем звонке, и Анна окончательно проснулась. - Не приехала. Звонила, сказала, что осталась ночевать там, - соврала Анна, хотя понимала, что придётся сказать правду. И лучше бы сделать это сразу. Всё рано узнает. - Ты врёшь. Я слышал, как ты разговаривала с кем-то. Но это была не мама. - Илюша, мама в больнице, - покаянно сказала Анна и прижала внука к себе, чтобы он не видел набежавших на глаза слёз. - Она заболела? – всполошился Илья, вырываясь из её рук. - Да. Ей операцию сделали. Мне… Может, ты посидишь пока с тётей Ирой, с моей соседкой? А я быстро съезжу в больницу и всё узнаю? Мальчик энергично замотал головой. - Я с тобой! - Ну хорошо. Тогда иди, умойся, а я пока чайник согрею. – Анна подтолкнула Илью к двери. Сама встала и пошатнулась. «Этого ещё не хватало», - она поставила чайник на плиту, и пошла в комнату, измерить давление. Так и есть, подскочило. Нужно скорее принять таблетку. Но в коробке с лекарствами не нашла нужную упаковку. Засвистел чайник и она бросилась на кухню. - Состояние тяжелое. Операция прошла успешно, но она в коме, - сообщил врач, когда они с Ильёй приехали в больницу. -Мама умрёт? – испугано воскликнул Илья. - Мы делам всё, чтобы этого не случилось. Поверьте, мы стараемся, - сказал доктор. - Господи… - Анна подняла руку, сложив щепоткой пальцы, но не перекрестилась. - А можно нам к ней? Она очень любит сына. Если услышит его голос. Говорят, что пациенты в коме слышат родных. Может, это поможет ей проснуться? – торопливо заговорила она. Доктор с сомнением посмотрел на Анну, на испуганного Илью. - Хорошо, давайте попробуем. Только недолго и никаких слёз, поняли? – Он посмотрел на Илью. Тот кивнул, но глаза его уже были на мокром месте. - Я отговаривала её ехать, как чувствовала… - прерывисто, с одышкой говорила Анна, пытаясь не отстать от идущего впереди широким шагом врача. Илью она крепко держала за руку. Тот морщился от боли, но не вырывался. Перед дверью в палату интенсивной терапии врач остановился и напомнил, что нельзя шуметь, кричать и плакать. Они оба слушали, но не слышали его, нетерпеливо ожидая, когда можно будет войти в палату. Даже приблизившись к кровати, Анна не узнала дочь. Голова забинтована, лицо всё в кровоподтёках и царапинах.