Личная История

- Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий. - Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна. - Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны. - Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится. - Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, - благословил Наталью отец. - Вырастим. Чай не война сейчас, - поддержала мать. Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Наталья же свое материнство несла с гордо поднятой головой. Мальчику дали отчество деда. В графе «отец» свидетельства о рождении – прочерк, словно шрам от ампутации одного из начал человека. Кольке было одиннадцать лет, когда померла его бабушка. Дед не смог пережить такой утраты и ровно через год ушел вслед за супругой. Коля с малолетства был неласковым, немногословным, а теперь и вовсе замкнулся. Мать, глядя, как сын тоскует по любимому деду, готова была всю его боль принять: «Господи, лучше мне испытания пошли, только дитя от страданий освободи», - молилась она. Андрей Иванович Кольке не только отца заменил, но и самым лучшим другом был для него. Мать не находила внешнего сходства мальчика с отрёкшимся от него отцом, только талант его и передался сыну. Соседским девчонкам из старых ящиков домики для кукол мастерил, деду строить помогал и сарай и баню. - Из него первоклассный зодчий выйдет! Дар у него от Бога! – говорил дед, вознося кверху палец. Мать порой чувство вины охватывало, что без отца Колька растёт, думала, поэтому он её и не любит. - Сыночек мой, - пыталась Наталья обнять сына. - Мать, ну ты чего? Ну не надо, – сопротивлялся тот. Учился Колька плохо, еле до троек дотягивал по всем предметам, кроме физкультуры и рисования. - Не знаю, Наталья Андреевна, что с него вырастет, - жаловалась классная руководительница, - совсем учиться не желает. Какой институт его примет с такими-то отметками? Сочинение писали на тему «Моя любимая книга», а он несколько анекдотов написал! Полюбуйтесь! – учительница протянула тетрадку. - В армии отслужит, а там видно будет. В деревне рабочие руки всегда нужны, - защищала мать сына. За провинности Колю никогда не ругала, одно твердила: «Всегда, сынок, человеком оставайся, в любой жизненной ситуации». Любила она его вопреки всему, а не за что-то, да и разве могла она иначе? Когда Николая в армию призвали, провожали всей деревней, два дня гуляли. - Служи, так, чтоб героем вернулся! – орал пьяный дед Прокопий, тряся кулаком перед Колькиным носом. Возле военкомата, перед самой отправкой призывников на службу, мать расплакалась: - Сыночек, родненький, ты прости меня. - Береги себя, мамочка, пиши мне, хоть ерунду всякую: про корову нашу, про сплетни деревенские, только пиши, - и с такой нежностью обнял мать, будто навсегда прощались. Мать исправно высылала письма, чуть ли не каждый день, как сын просил, про корову, про сплетни деревенские, про то, как пусто в доме без него, что скучает она, как обнять его скорей желает. И всё наставляла неизменно: «Сыночек, милый, оставайся человеком в любой жизненной ситуации». Из Колькиных писем мать узнавала про его военную службу, про новых товарищей. Радовалась, что у сына появился замечательный друг Вячеслав: «Мам, он мне как брат!» В одном письме Коля вспоминал, как мать погладила его, пятилетнего, по щеке, а он, сморщившись, фыркнул: «Руки у тебя шершавые!» «Ты прости меня, мать! Я знаю, ты не обиделась тогда, только рассмеялась: «Да с чего, сынок, им шелковистыми-то быть? И огород, и хозяйство, все этими руками делаю.» Мамочка, милая, если бы ты знала, как скучаю по рукам твоим! Добрым, ласковым. Пусть хоть в кровь моё лицо твои ладошки натруженные исцарапают, только прижаться бы к ним щекой. Как хочу обнять тебя, родная. Береги себя». Это письмо было последним. Известие о героической гибели сына чёрной птицей залетело в Натальин дом. «..раненый Николай Андреевич Елков, обвязавшись гранатами, бросился в самую гущу нападавших бандитов и подорвался вместе с ними», - мать прижалась губами к фотографии в черной рамочке, напечатанной в районной газете, - «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)», - так заканчивалось описание подвига ее сына. - Ох, Натальюшка, горе-то какое, - соболезновали жители деревни. А она принимала сострадания, как материнство своё, опозоренное незаконнорожденностью сына, как смерть родителей, как всё в этой жизни, с благодарностью. Никогда ни на что не жаловавшаяся она и сейчас не сетовала. При людях не кричала, не истерила, только слёзы с опухших глаз платком вытирала. Постарела в одночасье. Гроб не открывали. Мать и не видела сына мертвым, не обняла на прощание, поэтому думалось ей иногда, может, ошибка вышла, а вдруг живой. Ведь бывало же, что после похоронок возвращались солдаты домой. Вот и теперь, смотрит она в окно, а её сын во двор заходит. - Коленька, сынок! – вскрикнула Наталья, даже птицы с ветки вспорхнули. - Вы Наталья Андреевна? Вы простите, что так поздно. Я не Коля, я друг его, Вячеслав. Мы служили вместе, он писал Вам про меня, - парень мял в руках кепку. - Это Вы меня извините. Господи, аж сердце зашлось, смотрю, солдатик - ростом как сынок мой, да и темно уже, не разглядишь, - бормотала, оправдываясь, мать, - Ой, да что же я Вас на пороге держу! Проходите, я как раз ужинать собиралась. Наталья засуетилась; «Я гостей-то не ждала. У меня только борщ. Любите борщ?» - Наталья Андреевна, Вы ко мне на «ты», пожалуйста, обращайтесь. Я ведь такой как Ваш сын. Мать несказанно рада была приезду Славы. Проговорили они до утра. И плакали, и смеялись, вспоминая Николая. - Колян придремал однажды, да так сладко, что пес наш Полкан подошел и давай лицо ему облизывать. А Колька заулыбался во сне: «Мама, мамочка, родная», шепчет. Мы чуть со смеху не сдохли! Потом он признался, что по ночам Вы приходили поцеловать его, спящего. Вот и привиделось ему. - Ой, не могу! Он же как ежик был - не то что поцеловать, обнять не позволял! Дождусь, когда уснёт, чтоб не сопротивлялся, и целую, целую ручки, глазки. Я свято верила - спит, пушкой не разбудишь! – хохотала Наталья. - Он гордился Вами и очень сильно Вас любил. Мать раскрыла альбом с детскими фотографиями Коли: - Это первое купание, на паучка похож – ручки-ножки тоненькие! Это первые шаги, - Наталья бережно перелистывает страницы, - С бабушкой на празднике в школе. Ох и баловала она его! Это он с дедом Андреем, дрова пилит. Смотри, как он тут щурится! Смешной такой, - погладила рукой снимок, - теперь вместе они. Он деда любил сильно. Так тосковал, бедненький, после его смерти. Из воспоминаний Вячеслава Наталья убедилась, что сынок ее был смелым, справедливым, честным. - Нас комбат постоянно подбадривал. Выстоим, говорил, подмога скоро будет. Нам бы пару часов продержаться. Но потом, когда почти никого не осталось, мы перестали надеяться. Меня ранило осколком, ногу перебило. Шансов выжить почти не оставалось. Боевики всех добивали. Целились прямо в лицо. Поэтому сложно было потом некоторых ребят опознать. Когда боеприпасы кончались, шли в рукопашный бой и подрывали себя гранатами в толпе боевиков. Как Колька…», - солдат закрыл лицо руками и заплакал, вспоминая тот бой, гибель товарищей. - А он мне писал, что учения у вас, - прошептала мать, - тревожить, значит, не хотел, - закивала понимающе. Несколько дней гостил Колин друг у Натальи. И забор поправил, и крышу починил. Но пришло время расставаться. - Можно Вам писать? - Пиши, сынок, я только рада буду, - улыбнулась мать. Не хотелось ей отпускать парня, но ведь его тоже ждут. - Вы знаете, у меня ведь нет никого. Детдомовский я. Сирота, короче. Ну, стыдно мне было Вам признаться. Про нас как думают, что воры мы ну и всё такое. Вы простите меня, Наталья Андреевна, - голос предательски дрожал. - Вот дурачок! – воскликнула мать, - А ехать-то куда собрался? - Ну, вот что, оставайся у меня. Я одна, как видишь, и ты один. Тебе головы приклонить негде. Захочешь уехать, держать не стану, но запомни: двери моего дома всегда для тебя открыты, душой к тебе прикипела, как к сыну отношусь. И опять сплетницы языки чесали, что недолго Наталья горевала, быстро замену нашла, что проходимца у себя приютила, обманет он ее, как пить дать обманет. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то по-прежнему верил – всё у нее наладится. Работа для Вячеслава в деревне нашлась. Взял его в ученики кузнец, да не прогадал – славный кузнечных дел мастер получился из парня. Вскоре Слава привёл в дом молодую жену, веселую и добродушную. Полюбилась Светлана Наталье, как дочь ей стала. Любила она их как мать, а разве могла иначе? Просила только, если мальчик родится, пусть Николаем назовут. Но через год аист принёс в Натальин дом девочку, а через полтора – вторую. - Счастливая Андреевна ходит. Сын молодец, руки не из бедер растут. И дом новый справили, и машину приобрели. Да и сноха как по заказу! И только Слава слышал, как часто по ночам плачет мать. Прожила Наталья до глубокой старости. Незадолго до кончины слегла. - Не каждая дочь за матерью так ухаживать будет, как Слава со Светланой за бабкой Натальей, - удивлялись в деревне. Названый сын не брезговал, судна из под матери выносил, простыни испачканные стирал. Перед смертью мать подняла ссохшиеся руки, вроде как обнять кого-то хотела: «Коленька», - еле слышно прошептала, и померла. Оплакивали её и внучки и сноха. А у Славы радость на душе, вперемешку с горем. - Ты чего лыбишься-то? Мать померла, а он! Не рехнулся часом? – всерьез обеспокоилась супруга. - Вот она с сыном и встретилась. Больше не будет страдать, теперь вместе они, обнялись наконец-то. Все время лечит, но вот боль утраты дитя своего никакими лекарствами не исцелить, - вздохнул Вячеслав. Любить вопреки всему, до последнего вздоха – на такое способна только мать... Автор: Татьяна Танага ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

не хотела брать на постой жиличку с дитём, но та оказалась врачихой, а Трифониха до жути не любила больницы, вот и сдалась, чтоб на дому, по случаю лечиться. Председатель сам заявился к ней месяц назад, попросил приютить Алёну Анатольевну с пятилетней дочуркой, пока дом врачихин достраиваться будет, посулил дров в зиму и дом подлатать обещался. Трифониха слыла бабкой нелюдимой и вредной, но деваться Семёну Владимировичу было некуда, только расселил агронома, ветврача и нескольких механизаторов с семьями, а тут – такая удача, даже не фельдшер, а целый врач к ним в село пожаловала, да насовсем. И бабушке будет веселее, да с приглядом. Помнил ещё председатель Трифониху шебутной, весёлой, работящей, да запевалой первой, да плясуньей такой, что равных ей не было. Правда сам он тогда пока на отчество не отзывался, мальцом был. Дом Трифоновы отстроили, чуть ли не самый приметный в селе, добротный, с резными наличниками, да карнизами, словно сказочный. Варвара Стрельцова только в свой дом хотела замуж пойти, хоть свёкров будущих чтила и уважала, но жениху своему, Петру Трифонову так напрямки и поставила условие. Вот Пётр с отцом да братьями и расстарались. Свадьбу здесь же, в просторном дворе играли, три дня, как положено. Да и зажили счастливо. Детки пошли, в отца с мамой, красивые, крепкие, работящие с измальства. Глебушка с Бориской. Что-то не так пошло с третьей Варвариной беременностью, вот её на обследование в больницу и отправили. Тут и беда подоспела. Ночью Трифоновский дом, как спичка вспыхнул. Пока суть, да дело, Пётр с мальчишками и угорели. Варя, как узнала о том, дочку и скинула. Была семья и не стало. Как Варвара горе то пережила, как умом не тронулась, одному Богу и было известно. Только именно Бога она во всём и винила. Кому чужое счастье глаза застило, так и не нашли, хоть и определили, что поджог то был. Вернулась Варвара в отчий дом и жила, что доживала. Вроде и есть она, а вроде как и нет, тень от прежней её только и осталась. Те двенадцать лет, что счастлива была с Петенькой своим, жизнь в ней и теплили. Постепенно, из Варвары Алексеевны превратилась она в людской молве в Трифониху, а ей то что, она почти ни с кем и не зналась. - Бабулечка, а ты пирожки печь умеешь? - Ниночка, не пристроенная в детский сад, по причине частых простуд, оставалась на бабкином попечении, пока её мама работала. Трифониха уж и не рада была, что повелась на уговоры о присмотре, девчонка ходила за ней хвостом и постоянно донимала. - Умею и что с того? – она отмахнулась от девчушки, как от мухи. - А меня научи! – глазёнки Ниночки радостно заблестели, - Бабулечка, ну что тебе стоит?! - Вот зуда! – бабка хлопотала по хозяйству, попутно отбирая у девочки то веник, то полотенце, то вымытые тарелки, - Поди вон, в куклы свои поиграй, не досуг мне с тобой лясы точить. - А ты не точи, бабулечка, ты покажи, а я повторять стану, - Ниночка ухватила Трифониху за руку и легонько погладила, - Ну, пожалуйста! Бабка отдёрнула руку резко, словно обжегшись. Из самых глубин памяти вдруг возникло какое-то тепло, что ли, эта непосредственная детская ласка взбудоражила и на минуточку окунула в нежные объятия её маленьких сыновей. Наваждение. Трифониха даже увидала их улыбающиеся личики. Видение тут же исчезло. А по её щекам вдруг покатились крупные, горячие и горючие слёзы. Ухватившись за стол, она шлёпнулась на табуретку и заскулила, закрыв лицо руками. Тридцать лет. Она не плакала тридцать лет. А может и больше. Она давно привыкла к ноющей боли, выжигающей всё нутро. Девчонка. Как она это сделала? На какой нерв смогла нажать, чтобы так внезапно выбить её из кокона, который Варвара усердно плела многие годы? Ниночка испугалась не на шутку. Она всегда чувствовала, что бабулечка никакая не злюка, как говорили все в селе, что, наверное, её заколдовал какой-то злой волшебник. А, может, лучше надо было её поцеловать, ну, как спящую красавицу?! Но бабулечка переменилась так внезапно, что девчушка тоже стала плакать, от страха за неё и подвывать в ответ. И подошла, в каком-то внезапном порыве, и стала гладить по голове, как маленькую, так, как гладила её мама, когда папа выгнал их из дома. Алёна вернулась в свой временный дом после тяжёлого рабочего дня. Односельчане встретили её по доброму и вдохновенно стали болеть, словно терпели-терпели и больше терпеть стало не в мочь. Ниночка её не встречала, как обычно, странно. Услыхав сдавленные стоны и тихий вой, Алёна вбежала в горницу и застыла. Всегда угрюмая и неразговорчивая Варвара Алексеевна, усадив Ниночку на колени, рассказывала той о своих мальчиках, о муже, о счастье, рассказывала, срываясь на стоны, словно исповедуясь, а Ниночка подвывала сочувственно, обнимая бабулечку и, как мантру, твердя: - Не плачь. Можно сказать, что бабушек у её дочери никогда и не было. Алёнина мама умерла, когда ей было 16, папа заменил ей маму. А мать Игоря… Свекровь ненавидела Алёну по каким-то своим причинам, поэтому внушала сыну, что Ниночка нагулянная (мерзость то какая!). Долго внушала. Вода камень точит. Он выгнал их в одночасье. Так они оказались здесь. - Эй, егоза, пирогов просила, а сама спишь, - баба Варя колготилась на кухне, встав с первыми петухами. - Бабулечка, что ж ты меня раньше не разбудила, я бы помогла, - Ниночка потёрла заспанные глазки и отхлебнула из кружки душистый чай. - У Бога дней много, внученька, научу, раз обещала, - улыбнувшись, баба Варя чмокнула малышку в макушку, - Мамка то куда с утра пораньше унеслась, вроде выходной у неё? - Так к дяде Семёну, наверное, помощи просить с переездом, - уплетая пирожок проговорила Ниночка. Варвара Алексеевна враз сникла, съёжилась, будто даже став ниже ростом. А она то себе надумала, намечтала… Трифониха потянулась к столу, стряхивая с клеёнки несуществующие крошки. Сердце засаднило. Ну и ладно, и пусть, глотнула воздуха, и будет. Алёна вернулась быстро. И велела собирать вещи. - Я вам помогу, - сдержанно проговорила Трифониха. - Варвара Алексеевна, Вы что-то из мебели брать планируете, или новую купим? – запихивая стопку вещей в чемодан спросила Алёна. - Я? – сглатывая комок, внезапно подступивший к горлу, спросила баба Варя, - Так я же… - Так Вы же едете с нами, - Алёна улыбнулась, - Что берём? - Там, в комоде, в нижнем ящике… иконы, забери, дочка. И у тёти Любы котёнка возьми, первым впустим в новый дом. И пирожки. Много напекла, как знала, людей угостим. Не забудь. Автор: Житие не святых ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Они на нем будут читать стихи, а их учительница Татьяна Михайловна раздаст им гостинцы. Деньги за них уже давно собраны… – А блинов-то есть? – вдогонку крикнула бабка. Но Женька был уже на улице. Утро выдалось пасмурным. С полей дул ветер. И там же, далеко в полях, в их мутном сумраке белыми столбами ходили снежные вихри. Они как бы приплясывали, обегая заметённые стога летней соломы, застывшие в холодной задумчивости. И по улице тянула легкая поземка. Их деревня была всего в десять дворов. Она и называлась Малые Выселки. И школа у них была совсем крохотной. Их и было-то здесь шесть учеников: четвероклассник Генка, еще трое из второго класса, и они с Вовкой – первоклашки. Занимались, однако, все вместе. Когда-то в Малых Выселках находилась контора отделения совхоза. Здесь откармливали большое стадо бычков. Но с прошлой осени от стада ничего не осталось, и отделение ликвидировали. Управляющий, специалисты и вообще все местное руководство переехало на центральную усадьбу в Ракитское. В Малых Выселках остались лишь те, кому незачем да и некуда было ехать: бывший вет-фельдшер Анатолий Матвеевич, вышедший на пенсию, да еще его жена Татьяна Михайловна, которая всегда была у них учительницей начальных классов. Прежде в деревне работал телефон. Но с весны и он молчит. Совхоз не уплатил деньги за связь, и телефон обрезали. Зимой обчно всю улицу забивало снегом, и никаких дорог не было. Лишь вдоль дворов натаптывалась узенькая, плотная тропинка. По ней и бежали ребята в школу. Женька едва поспевал за дружками. Ему становилось все труднее дышать, и ноги подламывались в коленях. До школы, однако, он все-таки дотянул. Но здесь силы оставили его. Он упал на ступени крыльца, уперся руками в обледенелые доски и попытался встать. Это ему не удалось. И тогда, не стесняясь ребят, он тихо и сдавленно заплакал. Генка схватил его за руку и, почувствовав, как пылает Женькина ладонь, догадался, что он заболел. Побежал за Татьяной Михайловной. Потом они все вместе и довели Женьку до дома. Перепуганная мать уложила его в постель. Два дня Женька чувствовал себя в относительной крепости, даже ел конфеты из новогоднего пакета. Мать с бабкой поили его чаем с малиновым вареньем, чтобы быстрее выгнать хворь, как говорили они, но их лечение не помогло. На исходе третьего дня Женьку словно бы накрыло горячей волной. Жар застилал глаза, и внутри будто бы горела раскаленная железная печка. Женька стал впадать в беспамятство. Время от времени он поднимал набрякшие веки и ничего не видел перед собой, кроме оранжевых кругов. Они то висели на кончиках его ресниц, то вдруг, словно рой нарядных бабочек, прыскали в разные стороны. А еще его донимали видения: чаще всего мерещились бычьи головы с со-бачьими клыками. Из-под печки же временами выпрыгивал домовой, про которого как-то рассказывала бабушка Анна. Он был похож на их кошку Мурку: с такой же гладкой шерстью, только крупнее и без усов, зато с черной челкой на лбу. Глаза домового были круглые и красные, как пуговки на его праздничном костюмчике. Домовой мягко садился к Женьке на постель, трогал его своей кошачьей лапой и говорил что-то ласковое и приятное. Его голос удивительным образом сливался с голосом матери: – Женя, сынок, открой глаза. Да проснись же!.. Выпей кипяченого молочка. Затем кто-то поднимал его голову, подносил бокал с теплым молоком. Женька делал глоток и опять валился на подушку. Родители метались, не зная, что предпринять. Отец сбегал за ветфельдшером Анатолием Матвеевичем. Тот пришел со своими инструментами и даже с градусником. Он смерил Женьке температуру и сам испугался ее. – Надо немедля в больницу, – сказал родителям Анатолий Матвеевич и сделал Женьке укол. Иголка у него была толстой, ветеринарской, только для скотины, но Женька даже не почувствовал ее. Он лежал, раскинувшись на постели, разомлевший от жара и безвольный, как тряпка. Отец засобирался было в Ракитское, намереваясь пригнать оттуда трактор и на нем отвезти сына в больницу. Но все, кто был в избе, отсоветовали это делать. – Куда в такую непогодь? – наперебой говорили они. – Посмотри, что на улице... И себя угробишь, и сыну не поможешь. Надо переждать. Не век же ей бушевать. Мож, уляжется... Метель поднялась со вчерашнего вечера. Нынче она крутила еще сильнее. И в ночь не улеглась. Наутро совсем стало черно от непогоды. За окнами, словно в котле, все кипело от снега. Бурей где-то повредило электролинию, и теперь деревня сидела без света. На улицу и носа было не высунуть, но Анатолий Матвеевич все равно приходил со своей ветеринарской сумкой. Добирался он с шестом - весь в снегу. Ставил свой шест на крыльце, вместе с морозными клубами вва-ливался в избу, отогревался возле натопленной голландки и только потом под-ступался к больному. Только его лечение, кажется, мало помогало. Отец, видя это, беспрерывно расхаживал по избе, заглядывал в мутные окна и тяжело вздыхал. Мать потихоньку плакала, а бабка Анна молилась. Однажды отец не выдержал и все-таки собрался в Ракитское. – Пропадет, – сказала на это бабка Анна, как только он вышел. – Шуточное ли дело, двадцать верст по голой степи в такую погоду! Помнишь, небось, как Афонька Колмыков сгинул? И ведь рядом был в поле, к тому же на лошади, а пропал!.. А тут с голыми руками через всю степь!.. Смерти захотелось? Придет она, не задержится... Женькина мать, спохватившись, выскочила на улицу в чем была, догнала мужа, повисла на нем и визгливо закричала: – Не пущу! Вы что, одну меня хотите оставить? Никуда не пущу!.. Он, кажется, и сам понял, что далеко ему не уйти, однако выпалил с отчаянной резкостью: – Погибнет же!.. – Тут уж как Бог велит, – обреченно выдохнула мать, повторив слова свекрови. И опять заплакала. Бабка молча встретила их, взяла спички, зажгла лампаду перед божницей, встала на колени и принялась истово молиться. День прошел в тревоге, и незаметно надвинулась ночь. Буря, кажется, еще яростней завыла за стеной. Железная кровля избы сухо грохотала наверху, а из трубы беспрерывно доносились протяжные, завывающие звуки. Словно волчья стая собралась где-то за дворами и горько жалобилась на свою звериную судьбу. Эти звуки и разбудили под утро Женьку. – Мам, я боюсь! – слабо прохрипел он, не открывая глаз и не поднимая головы. Мать, услышав его, обрадовалась и подскочила к постели. – Чего боишься, сынок? – Волки... – Это не волки! Это ветер в трубе!.. Он молча полежал, потихоньку пошевелился, открыл глаза и ничего не уви-дел в колеблющемся, теплом полумраке избы, кроме крохотного золотого огонька где-то в углу. Ему показалось, что это утренняя звезда заглядывает в окно. Только она отчего-то не такая яркая, как прежде, но все равно по-прежнему высокая и радостная. – Мам, звезда, – тихо произнес Женька и улыбнулся сам себе. Она подумала, что он снова начал опять бредить, однако поспешно согласилась: – Да, звезда, звезда, сынок!.. Рождественская звездочка!.. И, наклонившись, прильнула к нему. Женька обнял ее, притих и уснул. Очнулся он, когда в избе было совсем светло и за окнами блестело солнце. В избе отчего-то собралось много народу. Анатолий Матвеевич стоял возле его кровати и щупал пульс. Увидев, что Женька проснулся, он весело подмигнул ему и произнес: – Ну, друг, считай, с того света вернулся! Температуру сбили, сердце, как звоночек... Дело на поправку... И все, кто был в избе, сразу же радостно зашевелились, заулыбались, весело загалдели. А бабка Анна посмотрела на образ, широко перекрестилась и произнесла с истовой силой: – Слава тебе, Господи! Дошла молитва... В углу перед божницей все так же горела лампада. Свет ее не был таким ярким, как это показалось Женьке ночью. Но все равно он был похож на маленькую звездочку и горел золотистым, теплым огнем. И блики от этого таинственного огня падали на лик Спасителя, отражаясь в его открытых глубоких очах небесным, неистребимым светом... Автор: Иван Никульшин ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

- Мам, ну куда?! - голос у Лены звонкий, резкий, как стекло бьется. - Я же просила! У меня прошлые стоят, плесенью покрылись! Я не ем это! Не ем! Нина замерла с банкой помидоров в руках. Стоит, прижала её к груди, как ребенка малого. Глаза растерянные, виноватые. - Леночка, доча, так ведь свои же, домашние... С чесночком, как ты любишь... - Мама! - Лена аж ногой топнула, и сапог её дорогой в грязи нашей зареченской увяз. - Мне некогда с банками возиться! Мне в спортзал надо, у меня диета, а ты всё со своим салом да соленьями! Забери! Выхватила она у матери эту банку, да так резко, что рассол внутри вспенился, и сунула ей обратно в руки. Потом села в машину, дверью хлопнула - будто выстрелила. И уехала, только брызги полетели. А Нина Петровна так и осталась стоять у калитки. Плечи опустились, платок сбился. Смотрит вслед машине, а в глазах - такая тоска немая, что у меня аж сердце защемило. Подошла я к ней, говорю: - Ниночка, пойдем в дом, холодно же. А она на меня посмотрела, улыбнулась жалко так, одними губами: - Ничего, Семёновна. Это она просто устала. Работа у неё важная. А помидоры... помидоры я в погреб спущу. Пригодятся еще. Ох, милые мои, если бы мы знали, сколько времени нам отмерено, разве ж мы бы так жили? После того отъезда Лены Нина Петровна совсем сдала. Я к ней часто заглядывала. Вижу - бледная ходит, за сердце держится, одышка мучает. Говорю ей: - Нина, собирайся, в районную больницу повезу. Нельзя шутить со здоровьем. А она только отмахивается: - Некогда мне, Семёновна. Огурцы пошли, потом лечо крутить надо, потом грибы пойдут. Не могу я лежать. - Да для кого ты крутишь-то? - не выдержала я однажды. - Лена твоя носа не кажет, банки не берет! Себя пожалей! Нина посмотрела на меня строго, вытерла руки о передник и говорит тихо, но твердо: - Мать, Семёновна, на то и мать, чтобы ждать и готовить. Авось, придет время - распробует. И ведь как заведенная работала. Ночами свет на кухне горел. Идешь мимо - а там пар валит, крышки звенят, запах маринада на всю улицу. Она как будто торопилась куда-то. Как будто боялась не успеть. Зайдешь к ней - а она над банками колдует. И не просто закатывает, а что-то пишет на бумажках, клеит. Я спрашиваю: - Сорта, что ли, подписываешь? - Сорта, Семёновна, сорта... - отвечает, а сама прячет глаза. Ох, бабья доля... Чуяло её сердце, видимо. Не зря говорят, что перед уходом человек старается все дела земные завершить. Случилось это в начале декабря. Тихо было в селе, только дым из труб столбами стоял. Позвонила мне соседка, баба Шура, кричит в трубку: - Семёновна, беги! Нина упала, не встает! Я накинула тулуп, схватила чемоданчик - и бегом, насколько ноги мои старые позволяют. Прибежала, а там… Лежит Нина Петровна на кухне, прямо у плиты. В духовке пирог догорает, гарью пахнет. А она уже всё... Ушла. Лицо спокойное, светлое, будто прилегла отдохнуть после смены тяжелой. Инсульт обширный. Мгновенно всё случилось. Пришлось мне Лене звонить. Руки трясутся, номер набираю, а в горле ком стоит. - Алло? - голос недовольный, деловой. - Лена... - говорю. - Нет больше мамы. Тишина в трубке повисла. Страшная тишина, ватная. Только слышно, как у неё там, в городе, кто-то смеется на фоне, музыка играет. А потом - короткие гудки. Приехала она быстро. Сама черная вся, лица нет, губы в нитку сжаты. Не плакала. Всё распоряжалась: гроб заказать, поминки организовать, машину на кладбище. Чётко, сухо, как на совещании своем. Люди шептались: «Ишь, каменная какая, слезинки не проронила». А я видела - её трясет изнутри, как струну натянутую. Того и гляди - лопнет. Похоронили Нину Петровну достойно. Снег падал хлопьями, мягкий такой, пушистый. Укрыл холмик, будто одеялом. Лена стояла у могилы, смотрела в яму и всё теребила перчатку кожаную, пока та по шву не лопнула. После поминок дом опустел. Гости разошлись, соседки посуду помыли и тоже по домам разбрелись. Осталась Лена одна в пустой избе. Я зашла к ней вечером, проведать. Дверь не заперта. В доме холодно - печку-то никто не топил с утра. Запах ладана, воска и сырости. Нежилой дух, тяжелый. Лена сидела за кухонным столом, в шубе своей, не раздеваясь. Перед ней - пустая тарелка. - Семёновна, - говорит, и голос глухой, как из подпола. - А поесть что-нибудь есть? Я с утра маковой росинки во рту не держала. На поминках кусок в горло не лез, а сейчас... так есть хочется, аж желудок сводит. Стыдно-то как... Мама умерла, а я есть хочу. - Чего ж стыдного, милая, - вздохнула я. - Жизнь - она свое берет. Живым - живое. Посмотри в холодильнике. - Пусто там, - махнула она рукой. - Соседки всё раздали, чтоб не испортилось. Думали, я сразу уеду. Она встала, прошлась по кухне. Открыла один шкафчик - пустые крупы. Открыла другой - только соль да спички. И тут взгляд её упал на люк в полу. Тяжелый такой, с кольцом кованым. Погреб. - Там должно быть, - сказала она тихо. - Мама же... она же всегда туда всё носила. Потянула она кольцо. Скрипнули петли ржавые, пахнуло оттуда холодом, землей и... чем-то родным, пряным. Укропом, смородиновым листом, летом ушедшим. - Я спущусь, - сказала Лена. - Ты посиди, Семёновна, я сейчас. Я осталась наверху, слышала только, как скрипят ступеньки под её ногами. Потом щелкнул выключатель, зажегся свет внизу. Тишина стояла минуту, может, две. А потом я услышала звук... Странный такой. Будто зверь заскулил. Или ребенок заплакал, который потерялся. - Мама... Мамочка... - донеслось из подпола. Я, забыв про больные колени, кинулась к люку, спустилась вниз. Батюшки мои… Стоит Лена посреди погреба. А вокруг - стеллажи. От пола до потолка. И на них - банки, банки, банки. Сотни банок! Огурцы, помидоры, компоты, варенья, салаты. Словно сокровищница Али-Бабы, только вместо золота - мамин труд. Но не это Лену подкосило. Она стояла у дальней полки, держала в руках баночку с малиновым вареньем и рыдала в голос, размазывая тушь по лицу. Я подошла ближе, пригляделась. На банке был наклеен кусочек белого лейкопластыря. А на нем маминым почерком, корявым, дрожащим, выведено: «Леночке, когда простудится. С чаем пить обязательно!» Я глянула на другие банки. У меня аж очки запотели. На банке с хрустящими огурчиками: «На юбилей, 35 лет. Закуска мировая!». На трехлитровой банке с компотом из вишни: «Внукам моим (когда будут). Без косточек, я проверяла». На салате из перца: «Зятю, чтоб любил крепче». А на той самой банке с помидорами, которую Лена тогда отвергла, надпись свежая, совсем недавняя: «Когда будет грустно и одиноко. Мама рядом». Лена читала эти надписи, переходила от полки к полке, гладила холодное стекло. - Она знала, Семёновна... - шептала Лена, захлебываясь слезами. - Она знала, что уйдет. Она мне на пять лет вперед еды наготовила. Я орала на неё, банки швыряла, а она ночами стояла, ноги больные топтала, подписывала... Чтобы я поела. Чтобы я, дура городская, поела нормальной еды... В углу, на старой этажерке, лежала тетрадка в клеточку. Лена открыла её. Там - рецепты и даты. И последняя запись: «Сердце совсем жмет. Боюсь не успеть грибочки доделать. Леночка их страсть как любит со сметаной. Господи, дай мне сил еще на недельку, а там и помирать можно». Лена осела на земляной пол, прижала к себе банку с помидорами, уткнулась в неё лицом и завыла как маленькая девочка, у которой отобрали самое дорогое. Долго мы там сидели. Я не лезла, давала ей выплакаться. Горе - оно ведь как гной, должно выйти, иначе отравит. Потом Лена затихла. Вытерла лицо рукавом шубы. Посмотрела на банку в своих руках. - Открыть надо, - сказала хрипло. - Мама велела, когда грустно. Мы поднялись на кухню. Лена, не снимая шубы, нашла открывашку. Руки у неё дрожали, но она справилась. Щелкнула крышка, и по кухне поплыл запах - чеснок, укроп, листья хрена. Запах детства, запах дома, запах маминой любви. Тот самый, который ни с чем не спутаешь... Лена взяла вилку, достала помидор - красный, тугой, кожица аж лопнула. Положила в рот. Зажмурилась. И по подбородку её потек розовый сок, капая прямо на дорогую норковую шубу. А она даже не заметила. Она ела жадно, торопливо, словно голодала неделю. Хватала помидоры один за другим, заедала их черным хлебом, который я нашла. Хрустела чесноком, вылавливала укропные зонтики. - Вкусно, Семёновна... - шептала она с набитым ртом, и слезы снова катились, смешиваясь с рассолом на губах. - Господи, как же вкусно. Я же забыла совсем... Она подняла банку и, запрокинув голову, выпила рассол через край. До последней капли. Взгляд у неё прояснился. Щеки порозовели - то ли от еды, то ли от тепла, что разлилось внутри. Та «начальница» исчезла. Передо мной сидела просто дочь. Уставшая, осиротевшая, но... живая. И сытая. Лена подняла глаза к потолку, туда, где темнели старые иконы в красном углу, и сказала тихо, но так, что, казалось, весь дом услышал: - Мам, спасибо. Я поела. И знаете, мои дорогие... В этот момент половица в сенях скрипнула. Тихонько так, ласково. Будто кто-то невидимый вздохнул с облегчением и пошел спать, убедившись, что дитя накормлено и больше не плачет. ….. Весна в том году выдалась ранняя, бурная. Снег сошел, ручьи зазвенели, скворцы прилетели - шум, гам, жизнь кипит! Иду я как-то мимо дома Нины Петровны. Думаю: надо бы проверить, не протекла ли крыша, Лена ключи мне оставила на всякий случай. Гляжу - а ворота открыты. И машина стоит знакомая. Захожу во двор - батюшки! Лена! В старой маминой куртке, в резиновых галошах, стоит посреди огорода. Волосы в хвост собраны, лицо без косметики, живое такое, веснушчатое. А в руках - лопата. Увидела меня, расплылась в улыбке: - Ой, Семёновна! Заходи! А я тут это... грядку под зелень копаю. - Ты?! - я аж руками всплеснула. - Сама? - Сама, - смеется. - Тяжело, оказывается, с непривычки. Звонила тете Гале, спрашивала, когда редиску сажать. Говорит - пора. Она воткнула лопату в землю, вытерла пот со лба. - Не смогла я, Семёновна, дом продать. Риелтор приезжал, начал носом крутить: тут подкрасить, там забор покосился... А мне вдруг так обидно стало. Думаю: тут мама каждый гвоздик знала, тут мои помидоры в подвале живут... Как я это чужим людям отдам? Они же не поймут. Они же просто выкинут, а это... это лекарство. Она теперь каждые выходные приезжает. Дом ожил. Занавески постирала, крыльцо поправила. Грядки, конечно, у неё пока кривые выходят, но старается девка. Соседи помогают - кто советом, кто рассадой. А в погреб она спускается как в храм. Берет одну баночку и везет с собой в город или тут ест. Говорит: «У меня сегодня день сложный был, открою мамин салат "для бодрости"». Бережет она их. Растягивает. Там ведь запасов на пять лет, а любви в них вложено - на целую вечность. Недавно иду вечером, смотрю - свет у нее в окнах горит теплый, желтый. Дым из трубы идет ровненько. И так на душе спокойно стало, так хорошо. Лена теперь тоже учится соленья крутить, по маминым рецептам из тетрадки в клеточку . Говорит: «Хочу научиться. Чтоб, когда у меня дети будут, они тоже знали, какова на вкус мамина любовь. А то магазинные - они ведь пустые, без души». Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, комментарий и подписку. Автор: Валентина Семёновна блог «Записки сельского фельдшера»

– С радостью, – племянница бросила злой взгляд в сторону тети и ушла. Вера устало потерла глаза и посмотрела на сестру. Оля развела руками. – Не знаю, что с ней делать. Совсем от рук отбилась. Как четырнадцать лет исполнилось, словно ополоумела. Может проклял кто? Я уж подумываю к батюшке сходить. – Рассмеялась сестра, пряча испуг. Вера постаралась скрыть усмешку. Она услышала сегодня от племянницы достаточно, чтобы сделать выводы. – Ты не подумай, что она к тебе какую-то неприязнь испытывает. Просто дурной характер. В родню отца видать пошла. Гены пальцем не раздавишь, вот и выходят из нее бесы. Она и со мной так же разговаривает. А я ей мать. Что делать не знаю, - Оля присела рядом с сестрой на скамейку, взяла сложенный плед и накинула на плечи. – Ты уж е не злись на глупости, которые она наговорила. - Я и не злюсь, - Вера посмотрела на часы. – Я ненадолго заехала. Только поговорить. Оля всполошилась. - Ну вот... Ты ведь только приехала, а уже уезжаешь. Обиделась все-таки. Что с Ариной делать совсем не знаю... Сейчас я ее приведу, пусть извиняется. Право, Вера, не обижайся на подростка. Возраст такой у нее. Еще не взрослая, а уже не ребенок. Гормоны бушуют. Дурная голова, языку покоя не дает. - Поменьше откровений при дочери, - Вера выдохнула. – И может тогда богатство и благополучие тетки ее так злить не будет. Оля побледнела. - Не понимаю, о чем ты. – Покачала головой. – Но вот, восприняла все серьезно. Что тебе моя Арина наговорила? Вера не стала отвечать сестре, объясняться и пытаться поговорить. Не хотела ругаться. - Сделаешь мне кофе? Сахара много не клади. Одну ложку. - Конечно, конечно. – Засуетилась сестра. Вера посмотрела вслед сестре и оглянулась. Было прохладно. Надо думать, конец октября. И все же на свежем воздухе было хорошо и по-особенному волшебно. Участок, всего шесть соток уже преобразился. Опали с деревьев листья: желтые, красные, зеленые, оранжевые. Происходили необратимые изменения в природе. И Вере подумалось, что в ее жизни тоже начали они происходить. Она взяла блокнот, вырвала лист и написала сумму. Свернула листок, гадая, правильно поступает или нет. Приезжая гости к своей родной сестре, Вера попадала к себе домой. Сестра Оля жила в родительском доме всю свою жизнь вместе с дочерью. Часто сетовала на то, что устала заниматься домом и будь у нее деньги, залила бы участок бетоном, чтобы ни одной противной травинки не выросло. Огородом сестра не занималась. Не было желания, как и сил. Племянница Арина же орала, как ей все дорого. Что он тут не живет, а пребывает. Свой дом называла огромным деревянным нужником. Вера сестру и племянницу не понимала, жалела. Велась на провокации. Вот пожаловалась Оля на траву, что растет, как на дрожжах. Косить нечем и некогда. Вера на следующий день ей триммер привезла. Сама все покосила, сама везде убралась. Заодно деревья побелила. Грядки вскопала. Рассаду привезла для посадки. Две недели у сестры жила, в порядок все пыталась привести. Работа всегда находилась. Мужа подключила к работам. К счастью, на свежем воздухе, на природе ему нравилось находиться. И труд ему был в облеченье, нежели в тягость. - Мы тут и то и это делаем, - как-то сказал он. – Может выкупим? Будем приезжать. Как дача нам будет твой родительский дом. И сестру твою в город отправим. Жалуется ведь... Вера тогда рассмеялась, словно муж не дело, а глупость предложил. - Сестра моя ни за что не уедет. И я ее понимаю. - Побежит твоя сестра отсюда, вместе с дочерью. Пятки сверкать будут, вот увидишь. Они уже изнылись, как им тяжело тут и тягостно. Мне вот в удовольствие, что-то руками поделать. От офиса устал. От умственной деятельности на земле отдыхаю, руками работаю. А им... - Так тяжело то потому, что денег нет. Были бы деньги, Ольга не жаловалась. Физического труда ей на заводе хватает. - Да брось. Чтобы дом в чистоте держать деньги не нужны. Вера отмахнулась только. Что муж понимал... Оле и в правду было тяжело. Родителей давно не стало. Они умерли от старости. Утром их Олька нашла. В обнимку лежали. Вере досадно было, что родителей после своего замужества мало навещала. Ну как мало, старалась каждый месяц приезжать с ночевкой. Муж в это время у своей матери оставался. Так договорились. Родителей своих очень любили. Потом Вера забеременела. Дорога до поселка стала тяжелее даваться, укачивало в машине жутко. Родителей стала еще реже видеть, появились другие заботы. Вера после похорон долго себя корила, что Оля мать и отца досматривала, а она даже попрощаться не успела. Скучала неимоверно. Благо рядом муж был, поддерживал, успокаивал. Оля же один на один с горем осталась. За это Вера тоже чувствовала свою вину. И компенсировала ее так как умела – деньгами. В деньгах Вера со Славиком не нуждались. Муж управлял сетью гостиниц, Вера трудилась бухгалтером. Работа Веры позволяла ей трудиться на удаленке. Оля же каждый день ездила на завод. Там встретила мужчину, от которого позже забеременела и родила дочь Арину. Мужчина оказался женат и отказался бросать жену. Оля не стала лезть в его семью, ничего не рассказала его жене, не подала в суд и гордо заявила, что справится со всем сама. Вера считала это глупостью. - Семью ему разрушать не хочешь, а сама как жить планируешь и главное на что? - Как-нибудь справлюсь. Не велика задача ребенка вырастить. А он пусть живет и мучается от мыслей, что где-то растет его малыш. Вера, у которой сын уже пошел в школу, даже растерялась. - Ребенка воспитать это труд. Ты даже не представляешь какой. Это пока он маленький и денег на него особо не требуется. А когда расти начнет... А с работой как? А с больничными? - Не уговоришь на аборт пойти. А ребенок мой жить будет так, что другие завидовать будут. Воспитывала Оля девочку одна, Веру не послушала. Более того не общалась с ней долго. Оскорбили ее предложения об аборте. Вера сама потом пожалела, что такое предлагала. Как только девочку увидела, совестно стало, чудовищем себя ощутила. В тот день она на ссору плюнула, с подарками приехали. Для племянницы хорошую коляску купила, игрушки всякие, присыпки, масла, крема, пенки, детскую ванну, одежду, подгузники. Оля сначала нос воротила, мол не надо подачек, а потом растаяла. Ведь по сестре соскучилась ужасно, да и общения не хватало. С тех пор Вера часто в гости приезжала и мужа с сыном с собой брала. Нравилось ей в родительском доме время с сестрой проводить. Словно в беззаботное детство погружалась. Любила Вера на, сколоченной еще отцом, скамейке сидеть и рассматривать деревья, кустарники, виноградник. На душе было ощущение, что все прекрасные моменты еще впереди. Жить хотелось, делать что-то хотелось, фантазировать хотелось. Муж чувствовал то же самое. Ему родительский дом жены напоминал дом бабушки, у которой в детстве он гостил все лето в деревне. Деревне той уже давно нет, вместо нее коттеджный поселок построили, а вот воспоминания, чувства еще были живы в памяти. С тех пор стали Ольге помогать, праздники совместные отмечали. Сестра постоянно жаловалась на нехватку денег. Племянница ныла о том, что живет как отребье в большом деревянном нужнике. Нередко упрекала Веру в том, что та живет в просторной квартире и ни в чем не нуждается. Могла бы с такими доходами и о них позаботиться. Вера ее словам значения не придавала. Хотя где-то в глубине души понимала, что не спроста племянница разговоры такие заводит. И ее сестра на то же самое жалуется. Обсуждают значит. Завидуют. На то указывало и их отдаление друг от друга. Как-то Оля сказала, что родительский дом продать хочет и в город переехать. Да только средств пока никаких нет, как и времени. Вера в свое время от своей доли в пользу сестры отказалась и мысли Ольги ее ужаснули. - Не надо продавать! Ты что?! - А как тут жить? Окно вот вчера треснуло. Заменить не могу и жить в таких условиях отвратительно. Дом сыпется и рушится. Вера тогда Ольге денег дала. И младшая сестра, поняв, что нашла ахиллесову пяту у Веры, стала таким образом деньги клянчить. Аппетиты росли. Родительский дом Вере был очень дорог. Здесь она отдыхала и набиралась сил. Муж шутил про то, что им надо бы у Ольги дом выкупить. Сколько всего она уже сделали и вложили. И правда сейчас дом здорово преобразился. Вера этот разговор с сестрой откладывала, сама не зная почему. Если бы не случай, то, наверное, долго бы еще молчала. Ольга страдала из-за отсутствия любви, на что не раз жаловалась сестре. Вера ее не понимала. У нее то все в порядке было. Квартира, муж, сын, хорошая работа, жизнь без нужды и страха. Не замечала и взглядом сестры в сторону Славика. Даже не то, не замечала. На гостеприимство списывала. Крутится Оля возле Славы, угодить хочет. Что в этом такого. В тот день отмечали день рождения Ольги. Детям было скучно со взрослыми и им быстро надоело слушать неинтересные разговоры. Арина ушла с подружками гулять, сын Веры спать лег. А взрослые остались. Сидели до самой ночи. Первой Вера сдалась. Устала за день, напилась и почувствовала, что в сон начало клонить. Вот-вот и заснет сидя за столом. Ольга ее в комнату отправила, заверив, что все со Славиком уберет. Утром, когда Вера проснулась, заметила, что муж вещи собирает. - Раньше лег, раньше встал. Спал ли ты, мой милый? – Вера села на кровать, радуясь, что проснулась без головной боли. Чувствовала она себя на редкость хорошо. Выспалась. Слава не ответил. И было в его движениях что-то не то. Словно провинился как-то, да только Вера на это внимания никакого не обратила. Вышла из комнаты. Ольга сидела за столом мрачнее тучи, а рядом с ней сидел Верин сын. Егор выглядел не лучше Ольги и своего отца. - Что-то произошло? – Растерялась Вера. – Выглядите так, словно хоронить кого собрались. - Случилось, - сын злился и не сводил глаз с Ольги. Из комнаты показался Славик. С угрозой посмотрел на сына. Мол, молчи. Егор сделал вид, что не заметил и продолжил. - Захочет тетя Оля рассказать, расскажет. Мне, судя по всему, говорить ничего нельзя. Не хочу, чтобы мой отец потом год дулся. Но если ни он, ни тетя Оля не наберутся смелости, то я скажу. Все расскажу. С подробностями. Вера совсем ничего не понимала. Что за тайну хранят эти трое? У младшей сестры задрожала губа. И вообще она вся затряслась, словно боялась чего. – Вы втроем ночью приведение увидели? – Решила пошутить Вера. - Егорка вчера не так все понял. Мы со Славиком посидели какое-то время, а потом убираться начали. Твой сын придумал невесть что... Померещилось ему будто мы обнимаемся. Такого не было. Да и не посмела бы я с мужем сестры... – Затараторила Оля. - Если и обнимались, то что с того? Обнялись и обнялись, - Вера пожала плечами. – Кофе где? Настроение сегодня такое хорошее. Егор, не порти праздник. - На второй полке. Турка на плите. – Оля встала и засуетилась. – Ты садись, в гостях же... Я сама все сделаю. Вера села за стол и посмотрела на Ольгу. Заметила, что у той синяки на запястье. Кровоподтек на ноге. Точно дралась с кем. - Больше ноги моей в этом доме не будет, - вдруг ни с того, ни с сего вспылил Егор и резко встал. – Заврались, что мой отец, что тетя Оля! Ты, мам, ей подарки... Триммеры, культиваторы, всякую технику несешь, забор новый сделала, дом сайдингом обшила, полы заменила, а она тебе такую благодарность. Лезла тетя Оля вчера к отцу! Ночью проснулся, на улицу вышел, все своими глазами увидел... Теперь она, конечно все отрицает. А отцу настроение не хочется тебе портить, чтобы врагами с сестрой не осталась. Благородный он наш. На действие алкоголя все списывает. Вера аж рот открыла от удивления. Егор выбежал из дома, оставив троих взрослых разбираться. - Выпившие были, расчувствовались, обнялись, - оправдывалась сестра. - Егор невесть что придумал. Ты сама сказала, что обниматься ничего страшного. Не чужой мне человек Слава. Зять. Я его за помощь поблагодарила и только. - Ничего не было, - через силу подтвердил Слава. Чувствовалось, что слова даются ему тяжело. Вера задумалась. Вспомнилась, как сестра раньше на ее Славика посматривала и обхаживала. Дурные мысли стала прочь гнать. Кто-кто, а Оля и муж не предатели. Правду Вера узнала только через месяц. Собиралась, как всегда, сестру навестить. Подарки приготовила. Муж наотрез отказывался вместе с ней ехать. Вера прямо сказала: - Рассказывай, что тогда произошло. Чувствую, что случилось что-то! Не без причины Егор при упоминании тетки злится и раздражается. Слава долго думал, говорить ему или нет. Затем все же решил быть честным. Вера слушая его очень внимательно, переживая и фантазируя в своей голове самое страшное. - Ты спать пошла. Мы еще с Олей посидели немного. Выпили. Вижу, что она совсем уже пьяна. Говорю, спать пора. Уберу все сам. Она раздеваться начала. Жарко, мол. Лето теплыми вечерами порадовало. Я встал, собирался отнести посуду в дом. Олька твоя начала меня обнимать. Я ее за руку поймал. К себе развернул. Прекрати, говорю. Твоя сестра рассмеялась и целоваться полезла. Это Егор и увидел. То, как я за руку ее держу, и как целует меня. От неожиданности оттолкнул ее. Она упала, ударилась ногой, извиняться начала. Мол, пьяная, не соображает. На этом все. Вера припомнила, как увидела синяки на запястье сестры. Синяк на голени. – А почему не говорил? – Тихо спросила она. – Потому что пьяная твоя сестра была. Думаю, сто раз пожалела о том, что полезла ко мне. Ты бы с ней врагами разошлась. Потом долго бы страдала. Я знаю, как важно тебе бывать у нее в гостях. Как важен родительский дом. Но уволь меня к ней ехать. Я в тот день впервые физическую силу к женщине применил. Вера видела, что муж честен. К сестре ехать передумала, позвонила, сказала, что приболела. Надо было переварить информацию... Собралась к сестре только в конце сентября. Подарки не взяла. Племянница, привыкшая получать от тетки разные дорогие вещи, разоралась. Ждала, что тетка новый телефон подарит, как и обещала в последний раз. – Кто с пустыми руками приходит? Живешь себе в удовольствие. Черную икру из банки ешь ложками благодаря мужику, а нам привезти что-либо невмоготу. Вера хамку осадила. Осадила в грубой форме. Назвала пигалицей малолетней и посоветовала той помыть рот с мылом. Та в ответ ее бабкой обозвала от которой скоро муж уйдет. Тут-то Ольга не вытерпела, вышла и прогнала дочь. Постаралась извиниться. Пошла кофе варить. Вере надо было много обдумать. Оля вернулась с двумя чашками кофе. – Сладкого ничего нет, – пожаловалась сестра. – Сама знаешь, как живем. Еле концы с концами сводим. Конфеты последний раз в августе ела, на день рождения. Вера, которая раньше жалела сестру, слабо улыбнулась. – Я приехала к тебе не как гость. Как покупатель. Хочу дом у тебя выкупить. – Она протянула бумажку сестре. – Решай, или деньгами или бартер. Я тебе квартиру в городе, ты мне дом. Ольга покраснела. – Я не собираюсь дом продавать... Зачем бартер. – Значит деньгами, - решила Вера. – Я тут жить останусь. Ты главное деньгами иногда помогай. Все-таки и в твоих интересах родительский дом сохранить. – Оля заморгала. – А почему Слава не приехал? Надо помочь виноград обрезать и старую яблоню спилить. Пень выкорчевать. – Помощи больше не будет, – Вера сделала глоток кофе. – И Слава больше сюда не приедет. Сама знаешь почему. Ольга тяжело выдохнула и откинулась на спинку скамейки. – Значит помощи не будет? Потому ты дулась и не приезжала... – Были причины. Для меня дико об этом говорить. Давай не будем. Постараемся сохранить все так, как есть. – Вера почувствовала ком в горле. – Ой, не строй из себя обиженку, - Ольга переменилась в лице. Твой Славик сам мне внимание оказывал. Намеки делал. Работал тут. Как муж мне был. А сколько всего он нам купил? М? Стал бы мужик так стараться ради кого попало? Вера не хотела ее перебивать. Но все что было сделано у сестры, делала в большей степени за свой счет. – Сам не понимает, от чего отказался. Я не предлагала от тебя уйти. Я предлагала ему отдохнуть со мной. Немного и лишь иногда. Для здоровья. – Продолжила заводиться сестра. – Он руки распустил. Так словно я не сестра твоя, а падаль какая. Так словно не любит меня и не хочет. Обиделся. Ну Бог вам судья. Я сначала боялась признаться, потом поняла, что стыдится нечего. Дом не продам! Вера и знать не знала, что говорила ее сестра мужу. Откровение было неприятным. - И это нормально? У тебя все в порядке? - С мужем сестры негрешно, - Ольга улыбнулась. – Всем мужчинам иногда надо отдыхать. Лучше со мной, чем с кем-то еще. Потом бы спасибо сказала. Вера встала из-за стола. Сестра несла какую-то чушь. И слушать ее было больно. А еще появилось чувство отвращения. - Помощи не будет. Большую цену тебе никто не предложит. – Бросила Вера бумажку на стол. Ольга демонстративно смяла лист. – Слава любит меня, любит! – Кричала она вслед Вере. - Вот ты и бесишься. Вера ее не слушала. В своем муже была уверенна, как в самой себе. Сестру даже немного жаль стало. Женщина доброе отношение и помощь за нечто большее приняла. Внушила себе что-то. Обезумела от одиночества. Вера долго еще плакала, что с сестрой так вышло. Ждала извинений или объяснений. Уговаривала себя в том, что у нее все прекрасно и замечательно. Дома муж, сын. Все живы, счастливы и здоровы. Надо радоваться тому, что есть... А сестра... Что поделать. Есть ситуации, на которые не повлиять, только смириться. Однако Ольга через месяц позвонила. Вера сразу на звонок ответила, думала сестра решила поговорить. Привести логические объяснения своим словам. Но Олю волновал совсем другой вопрос. – Я согласна продать этот сарай. Но деньги день в день. Если бы не дочь в жизни бы с тобой не связалась. Назначай даты. Вера вдохнула и выдохнула. По крайней мере, если не отношения с сестрой, то родительский дом она сохранит. Уже неплохо. Автор: Adler Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

С соседкой мы познакомились на лестничной площадке, она возвращалась со своими детьми домой. К слову о детках – на тот момент у нее было 2 сына и дочка, и она была беременна четвертым. Выглядела Лера не очень опрятно, как и ее дети. То ли она просто была вымотана, то ли злоупотребляла. - О, здрасьте! Значит соседи мы с вами, приятно познакомиться, так сказать,- поприветствовала Лера нас с мужем. - Здравствуйте, приятно познакомиться, - я была несколько удивлена, пока разглядывала как все ее дети отрядом заходят в дом. Все бы ни чего, соседка да соседка. Как то я собрала маленькие вещи Артема, хотела отдать их нуждающимся. - Спроси соседку, может она возьмет,- посоветовал муж. - А ведь верно, у нее же сыновья! Как я сразу не додумалась,- согласилась я и решила сразу пойти отнести вещи. Когда я позвонила в дверь, Лера открыла мне в слегка растрепанном виде и с небольшим перегаром. Мало ли , подумала я, может, отмечают что. - Лер, я тут Артемкины вещи перебирала, ему малы некоторые. Может ты своим мальчишкам возьмешь? - я протянула пакет соседке. - А чего не взять! Конечно, возьму, - соседка буквально вырвала пакет из моих рук,- на детей сама знаешь сколько надо! А у меня вон четвертый на подходе. - Носите на здоровье,- ответила я и вернулась домой. После я видела, как ее мальчишки носили одежду, что отдали, и даже гордилась собой, что помогла тем, кто нуждается. Как то мы с сыном решили перебрать игрушки, которых у него скопилось целая коробка. Были и совсем для маленьких – кубики, пирамидки, машинки. - Артем, может, отдадим соседским мальчикам те, с которыми ты уже не играешь?- предложила я. - Давай отдадим мам, если им они понравятся. Вот эти и эти мне уже не нужны, - Артем откладывал игрушки, с которыми уже не хотел играть. Так мы собрали приличный пакет с игрушками и гордые отправились к соседям – сын хотел сам подарить, ну а я только рада таким его порывам. - Лера, мы снова к вам – тут игрушки Артема, он их уже перерос, но они в хорошем состоянии, - я снова протягивала пакет соседке. Лера заглянула в пакет, убедившись, что там действительно хорошие игрушки и только потом с улыбкой ответила: - Конечно, возьмем. Ребятне все новое за радость, а покупать сейчас дорого. Мы с сыном довольные вернулись домой. Артем учился добрым поступкам, и я гордилась сыном. После Лера стала все чаще и чаще забегать к нам. Ни то чтобы мы стали подругами, заходила она не дальше прихожей и всегда с просьбами. То муки попросит, то хлеба. С тем, что у нее закончилось, а идти в магазин не охота. Ни то что бы меня напрягали такие просьбы, но я чувствовала какое - то неудобство, но отказать не могла. Как то вечером Лера снова позвонила нам в дверь. Теперь ей понадобилось… мясо. Да! Так и сказала: - Случайно не будет у вас несколько кусков мяса, я суп собралась варить, а мясного ни чего нет. Я, честно говоря, немного опешила от такого заявления: - Мяса нет, есть не много колбасы,- пролепетала я неуверенно. - Колбаса тоже сойдет, неси, - захохотала соседка, заглядывая вглубь квартиры. Сама не понимаю почему, но вынесла ей кусок докторской колбасы, оставив мужа без завтрака. После этого случая я чувствовала себя не очень комфортно. Как будто меня в моем же доме обвели вокруг пальца. На следующий день я все рассказала мужу, на что он посмеялся и посоветовал не быть такой мягкосердечной. Потому как у любой доброты должны быть границы, особенно когда у наглости ее нет. Теперь я сама столкнулась с ситуацией, когда люди, которым ты помог однажды, уже не стесняются и требуют как само собой разумеющееся. Апогеем этой ситуации оказалось следующее: мы гуляли с сыном во дворе, когда соседка возвращалась откуда - то со своими детьми. Увидев нас, она поспешила к нам со словами: - Ой как хорошо что вы тут, я как раз хотела у тебя кое что спросить! Я уже напряглась, не зная чего ожидать в этот раз. Потому как печального опыта достаточно. - Ты же видишь, соседка, что я в положении сейчас. Сама знаешь, как с детьми - какие это расходы. Ты не могла бы нам отдать свою коляску. Сыну своему же вы покупали наверняка. А мы очень нуждаемся сейчас. Возьмем любую – выбирать уже не приходится,- жалобно вещала Лера, поглядывая на меня. - А ты знаешь Лера, коляски у нас нет! Мы ее продали сразу, как Артемка подрос,- с улыбкой ответила я. - Хмм, ясно! Жалко значит, стало,- воскликнула Лера и быстро зашагала в другую сторону. А мне почему то стало смешно. Коляску мы действительно продали. Но больше конечно удивляет, как люди порой твердо убеждены, что все вокруг им должны. Я понимаю, что с детьми много расходов. Но ведь если ты принимаешь решение родить много детей, то нужно осознавать, что ты сам несешь ответственность за такие решения. А не обижаться на всех вокруг за то, что не обеспечили тебя и детей всем необходимым. Автор: София Михайлова ____________________________________ Уважаемые читатели, если вам понравилась история, приглашаем подписаться на нашу группу, чтобы не пропустить новые публикации 💛

Лариса помнила, как покупала её лет семь назад. Мама тогда отнекивалась: «Зачем мне новая, эта ещё хорошая». Но потом носила – каждую зиму. Она прошла в комнату, включила свет. Всё как было: кружевные салфетки на телевизоре, фотографии в рамках на стене, герань на подоконнике – засохшая. Никто не поливал три недели. Лариса набрала воды в стакан, полила цветок, хотя понимала, что поздно. Но рука сама потянулась. Мама так делала – каждое утро. На стене висели фотографии. Лариса в выпускном платье – восемьдесят девятый год, ей семнадцать. Костя в армейской форме. Папа – молодой, с усами, смеётся. Его не стало, когда ей было двадцать три. Мама тогда постарела за один год на десять лет. Но держалась. Всегда держалась. На кухне пахло странно – пустотой. Не корицей, не печёными яблоками, как раньше. Просто пустотой. Лариса поймала себя на том, что принюхивается, ищет тот самый запах – и не находит. Передник висел на крючке у плиты. Хлопковый, выцветший до розового, с крупными вышитыми маками. Мама носила его, даже когда не готовила. Просто надевала – и ходила по дому. «Так уютнее», – говорила она. Лариса отвела взгляд. *** На веранде стояли коробки. Она начала разбирать ещё утром, но быстро сдалась. Слишком много всего. Слишком много маминой жизни. Веранда была холодной – батарея грела слабо, мама всегда жаловалась. Лариса предлагала вызвать мастера, но руки не доходили. «В следующий раз, мам». Следующий раз так и не наступил. Она села на продавленный диван и взяла первую коробку. Фотоальбомы. Она сама в пять лет – с бантами, в белом платье. Мама молодая, красивая, смеётся. Папа ещё живой. Косте лет десять, щербатый, с мячом под мышкой. Она листала и пыталась что-то почувствовать. Но чувств не было. Как будто смотрела чужую жизнь. Вторая коробка – бумаги. Справки, медицинские карточки, квитанции. Мама ничего не выбрасывала. «Вдруг пригодится», – её любимая фраза. Среди бумаг лежала пачка открыток – те, что Лариса отправляла маме. С днём рождения, с Новым годом. Мама хранила все. Даже самые старые, ещё из девяностых. «Мамочка, поздравляю тебя! Желаю здоровья и счастья. Целую, твоя Лара». Почерк детский, неровный. Ей тогда было лет двадцать пять. Лариса отложила открытки. Горло сжалось, но слёз не было. На дне коробки лежала ещё одна пачка – рецепты. Мама всю жизнь их собирала. Вырезала из журналов, переписывала от соседок. Целая стопка карточек из плотной бумаги – жёлтых от времени, с маминым аккуратным почерком. «Шарлотка по-деревенски». «Пирог с капустой и яйцом». «Варенье из крыжовника». Лариса перебирала карточки одну за другой. Некоторые рецепты помнила, другие были незнакомыми. И вдруг – карточка без названия блюда. Только заголовок наверху: «Рецепт счастья». Она усмехнулась. Наверное, какая-то шутка из маминых журналов. Но почерк был маминым – те же округлые буквы, тот же наклон вправо. Лариса начала читать. «Рецепт счастья. 1. Звонить дочери каждый день. 2. Не ложиться спать обиженной. 3. Печь пирог по воскресеньям – даже если никто не придёт. 4. Любить – даже когда больно». Она перечитала ещё раз. И ещё. Это был не рецепт. Это были правила. Мамины правила. Руки похолодели. Лариса положила карточку на колени и уставилась в стену. Звонить дочери каждый день. Мама звонила. Каждый божий день, в шесть вечера. «Ларочка, как дела? Что кушала? Не болеешь?» А она? Сколько раз видела мамин номер на экране и думала: «Потом перезвоню. Сейчас некогда». И не перезванивала. Иногда вспоминала на следующий день – и было неловко звонить с извинениями. Проще написать сообщение: «Мам, всё хорошо, занята». Два слова. Как отчёт. Как отписка. Пять лет назад она получила должность финансового директора. Тогда казалось – это прорыв. Наконец-то. Кабинет с видом на Москву-реку, подчинённые, уважение. Мама радовалась, плакала в трубку: «Ларочка, я так горжусь!» А Лариса стала звонить реже. Работа затягивала, съедала, не отпускала. Выходные превращались в отчёты. Вечера – в звонки партнёрам. Мама всё равно звонила. Каждый день. «Занята? Не буду мешать, доченька. Просто хотела голос услышать». И Лариса слышала в её голосе что-то – какую-то ноту, которую не могла определить. Но не вдумывалась. Некогда было. «Пока, мам. Созвонимся». И клала трубку. *** Печь пирог по воскресеньям – даже если никто не придёт. Тамара Сергеевна рассказала ей об этом на похоронах. Соседка, которая знала маму сорок лет. Невысокая женщина с мелкими шагами и припухшими веками. – Она каждое воскресенье пекла, – сказала Тамара тогда, промокая глаза. – Каждое. Я ей говорю: Зина, ну кому ты печёшь? А она мне: вдруг Ларочка приедет. Лариса тогда кивала и ничего не чувствовала. Сейчас – чувствовала. Мама пекла пирог для неё. Каждую неделю. Пятьдесят два раза в год. Сколько лет? А она приезжала в лучшем случае раз в год. На день рождения мамы или на майские. Ненадолго, на два дня. Привозила продукты, деньги, суетилась: «Мам, я тебе помощницу найму». Мама отнекивалась: «Не надо мне чужих. Ты лучше почаще приезжай». Лариса обещала. И не приезжала. Дорога до Калуги – четыре часа. Не так уж много. В воскресенье выехать с утра, к обеду быть на месте. Посидеть с мамой, поесть её пирогов. Вечером вернуться. Но каждое воскресенье находились дела поважнее. Срочный отчёт. Встреча с партнёрами. Просто усталость. – Она пирог сама ела, – сказала Лариса вслух. – Три дня ела один пирог. Голос прозвучал гулко в пустом доме. *** Продолжение >>Здесь 

в крупной IT-компании. Его жизнь состояла из дедлайнов, зум-колов, спринтов и бесконечного потока информации. Его мама, Вера Павловна, жила в маленьком посёлке за триста километров. Она освоила WhatsApp полгода назад, когда Артём подарил ей свой старый смартфон. И с тех пор его жизнь превратилась в ад из гифок. Каждое утро начиналось с "чашечки кофе" в пикселях. Каждый вечер заканчивался "ангелом-хранителем". Артём сначала вежливо отвечал смайликами. Потом стал игнорировать. А сегодня сорвался. Вера Павловна прочитала сообщение сына. «Не писать, если новостей нет». Она посмотрела в окно. За окном шёл серый осенний дождь. Какие у неё новости? Кот Барсик поймал мышь? Соседка тетя Валя снова поругалась с почтальоном? Давление с утра скакнуло до ста восьмидесяти? Разве это новости для сына, который «делает цифровое будущее»? Она тихо вздохнула, вытерла слезу уголком платка и удалила заготовленную на вечер открытку с пожеланием спокойной ночи. «Хорошо, Тёмочка. Не буду», — напечатала она одним пальцем, долго попадая в нужные буквы. И стёрла. Зачем отвлекать? Она просто положила телефон на комод. Артём наслаждался тишиной. Никаких вибраций в кармане. Никаких глупых видео. «Наконец-то поняла», — думал он. Прошла неделя. В пятницу вечером он сидел в баре с друзьями. — А моя мне вчера видео скинула, как огурцы солить, — смеялся коллега. — Говорит, пригодится! Все засмеялись. Артём достал телефон. Открыл чат с мамой. Последнее сообщение от него: «...ИЛИ ВООБЩЕ НЕ ПИСАТЬ». Статус: «Был(а) в сети: 6 дней назад». Артёма кольнуло странное чувство. Мама никогда не выключала интернет. Она говорила: «Вдруг ты позвонишь, а я не увижу». Он набрал её номер. Длинные гудки. Бесконечные, тягучие. «Абонент не отвечает». Он набрал ещё раз. И ещё. Тревога, холодная и липкая, начала подниматься от желудка к горлу. Артём гнал машину по ночной трассе, нарушая все правила. Он звонил соседке, тете Вале. — Валя, где мама?! — Ой, Артёмка... Да я не знаю. Я к ней стучала два дня назад, думала, она в магазин ушла. Свет не горит. Может, к сестре в райцентр поехала? Артём знал: у мамы нет сестры в райцентре. У мамы вообще никого нет, кроме него. Он влетел в посёлок в три часа ночи. Дом стоял тёмный. Калитка была не заперта. Артём рванул дверь. Закрыто изнутри. — Мама! Мама, открой! Он выбил оконное стекло, не чувствуя, как осколки режут руки. Влез внутрь. В доме было тихо. Только тикали старые ходики. Мама лежала на диване в гостиной. В том самом халате. Она спала. Артём подбежал, схватил её за руку. Рука была тёплой. Вера Павловна открыла глаза. Мутные, испуганные. — Тёма? Ты чего? Случилось что? Война? Артём сполз на пол, уткнувшись лбом в её колени. Его трясло. — Мама... Ты почему трубку не брала? Ты почему в сеть не выходила?! — Так ты же сказал... не писать, — растерянно прошептала она, гладя его по голове. — А телефон... он разрядился, наверное. Я его на комод положила и не трогала. Боялась тебе помешать. Я думала, ты работаешь. Артём включил свет. На комоде лежал «мёртвый» смартфон. Рядом лежала тетрадка. Артём открыл её. Это был «дневник сообщений». Мама писала в тетрадь то, что хотела отправить ему, но не отправила. «Вторник. Тёмочка, сегодня солнце вышло. Вспомнила, как мы с тобой в парк ходили, когда ты маленький был. Ты тогда мороженое уронил и плакал. Люблю тебя». «Среда. Давление шалит. Выпила таблетку. Не буду тебе жаловаться, ты занят. Просто знай, я горжусь тобой». «Четверг. Видела во сне отца. Он просил передать, чтобы ты берег себя». Артём читал эти строки, написанные корявым почерком, и чувствовал, как внутри него рушится стена цинизма. Эти «глупые картинки», эти смайлики, эти нелепые открытки — это был её способ сказать: «Я здесь. Я жива. Я думаю о тебе». Это был её цифровой пульс. А он этот пульс остановил. Если бы у неё случился инсульт, он бы даже не узнал. Потому что сам запретил ей подавать сигналы. Финал. Артём остался на выходные. Он починил забор. Настроил телевизор. И купил маме новый телефон, с большим экраном. — Мам, — сказал он перед отъездом. — Присылай. — Что присылать, сынок? — Всё. Котов, открытки, погоду, рецепты пирогов. Каждый день. Слышишь? Каждое утро. Я хочу знать, что у тебя «доброе утро». Для меня это... важно. Это значит, что ты есть. Он ехал обратно в город. Телефон пискнул. WhatsApp. Мама. Картинка: толстый рыжий кот в очках держит букет ромашек. Надпись: «Счастливого пути, сынок!». Артём улыбнулся. Впервые за долгое время искренне. Он нажал на значок микрофона: — Спасибо, мам. Кот классный. Я доеду — позвоню. Мораль: Назойливые сообщения от родителей — это не спам. Это единственная ниточка, которая связывает их с вашим миром, в котором им уже нет места. Не обрывайте её. Однажды наступит день, когда ваш телефон замолчит навсегда, и вы отдали бы всё на свете за одну глупую открытку с надписью «С добрым утром», но получать её будет уже не от кого. Из Сети Чтобы получать новые Истории на свою страничку, присоединяйтесь к моей группе:

Просто шла мимо, увидела следы на снегу — и остановилась. Сфотографировала, сама не зная зачем. А теперь это фото — единственное, что у меня осталось от тех дней... Новый год мы отмечали, как всегда, всей семьёй. Мама с утра тридцать первого уже на ногах была. Я проснулась от запаха жареных котлет и её голоса на кухне: — Доча, вставай! Поможешь мне салаты доделать? А то папа ваш опять все ингредиенты съест, пока мы не видим! Я спустилась, ещё в пижаме, волосы растрёпанные. Она стояла у плиты в своём любимом фартуке с персиками, который я ей подарила, еще учась в школе. Она улыбалась, щёки были красные от духовки. — Мам, ну дай хоть кофе выпить сначала, — заныла я. — Кофе потом! Сначала оливье! — она засмеялась и кинула мне миску с запеченными овощами. — Режь мелко, как я люблю. Не как в прошлый раз — кубиками с кулак. Мы резали, болтали обо всем на свете. Она рассказывала, как в её детстве Новый год встречали — без салатов этих заморских, с одной селёдкой под шубой и мандаринами, которые папа её приносил с работы по блату. Потом пришёл папа с ёлкой. Огромной, чуть ли не до потолка. — Ну что, женщины, принимайте красавицу! — крикнул он с гордостью с порога. — Ой, пап, ты что, лес целый завалил? — я ахнула. Мама вышла, посмотрела и руками развела: — Красивая-то красивая, а куда мы её денем? В прошлый раз хоть поменьше была. Но всё равно помогала наряжать. Мы с сестрёнкой Лерой развешивали гирлянды, а мама достала старые игрушки — те, что ещё с моего детства. Помню, как она взяла стеклянного ангелочка и сказала тихо: — Вот этого я тебе на первый Новый год покупала. Помнишь? — Помню, мам, — соврала я. На самом деле не помнила, но кивнула. Она так светилась, когда я вспомнила того маленького ангелочка... Брат приехал ближе к вечеру. С шумом, как всегда — с пакетами, с подарками, с бутылками. — Мама, я теперь шампанское хорошее взял! Не то, что в прошлом году — кислятину. — Ой, сынок, лишь бы не понапивались все, — мама засмеялась и обняла его. В полночь мы все вышли во двор. Папа с братом запускали фейерверки, Лера визжала от восторга, а мама стояла рядом со мной, крепко обняв за плечи. — Смотри, доча, какая красота, — шептала она. — Жизнь-то какая хорошая у нас… Я обняла её в ответ. — У нас самая лучшая, мам. Мы пили шампанское прямо из бутылки по кругу, смеялись, когда фейерверк улетел в сторону соседского сарая. Мама, немного охмелевшая, танцевала под «В лесу родилась ёлочка» в валенках, и папа подхватил её на руки. Мы все хохотали до слёз. Первого января мы весь день валялись. Мама опять готовила — теперь уже пельмени и холодец. — Мам, ну хватит уже! Мы и так как шарики! — ныла я. — Ничего, доедите. Новый год же неделю празднуют, — отмахивалась она. Второго января она встала рано, как всегда. Я услышала, как дверь хлопнула, выглянула в окно — она во дворе, с лопатой. Расчищает дорожку. В старом пуховике, платок на голове завязан. Делает всё аккуратно: от калитки до самого крыльца — узкую, ровную тропинку. Сгребает снег к стенке дома, как любила. Я крикнула в окно: — Мам, ты чего так рано? Замёрзнешь! Она обернулась, помахала лопатой в знак приветствия: — А то вы, лентяи, по сугробам до весны ходить будете! Иди лучше чайник ставь. Я улыбнулась и пошла на кухню. Она вернулась через полчаса, щёки красные, глаза блестят. — Всё, теперь порядок, — сказала и села кофе пить. — Хорошо получилось, правда? — Хорошо, мам. Спасибо. Это был последний раз, когда я слышала её голос таким бодрым. Третьего января утром она проснулась и сказала тихо: — Девочки, что-то у меня в груди колет. Не сильно, но неприятно. Я сразу забеспокоилась: — Мам, давай скорую вызовем? — Да ну что ты, доча. Переутомилась просто. Столько готовила, бегала. Полежу — пройдёт. Она легла на диван, мы с Лерой рядом сидели. Папа уехал в аптеку за таблетками. Она ещё шутила: — Да не смотрите вы на меня так трагично. Я ещё вас всех переживу. А потом вдруг побледнела. Схватилась за грудь. — Ой… плохо мне… Слишком плохо... Мы вызвали скорую. Я держала её за руку, шептала: — Мамочка, держись, сейчас приедут, всё будет хорошо… Она посмотрела на меня и сказала еле слышно: — Доча… я вас всех так люблю… Не хочется прощаться. Врачи приехали быстро, но… уже ничего не могли сделать. Обширный инфаркт. Всё случилось за считанные минуты. Я сидела на полу в коридоре и выла. Не могла поверить. Ещё вчера она танцевала под фейерверками, веселилась, а сегодня… Едва держась на ногах, я вышла во двор. Снег почти не падал. И увидела её следы. Те самые — маленькие, аккуратные, ровные. От калитки до крыльца и обратно. Точно такие, как она всегда оставляла. Я стояла и смотрела на них долго-долго. И спрашивала у Бога: "Как так может быть, что еще вчера человек ходил по земле, оставляя свои следы, а сегодня его уже нет? Следы есть, а человека нет!" Мне казалось или не казалось, будто она второго января вышла в последний раз — чтобы оставить нам чистую дорожку. Чтобы мы могли пройти по ней без неё. Я не стала их заметать. И всех попросила не делать этого. Пусть будут, пока снег сам не заметет их навсегда. Это последнее, что мама для нас сделала. Ее обычная забота о нас виднелась даже тогда, когда ее уже не было в живых. Через неделю выпало очень много снега. Я храню то фото с последними мамиными следами. И каждый год третьего января пересматриваю его, а затем смотрю на пустую дорожку возле дома. И так больно понимать, знать: где-то под этим снегом — она оставила свои последние следы. Те, по которым я всё ещё иду за ней... Автор: Кристина. Душевное повествование Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

*** Супруг, неопрятный и пьяный сидел за столом и, чавкая, ел, а она смотрела на него и горькие мысли лезли в голову: «Ну, зачем я вышла за него? Какой же я глупой была четыре года назад. Боялась, что останусь старой девой, а ведь мне всего было двадцать один год. А Платон таким красавцем казался. Да ещё эта однокомнатная квартира, которую ему родители купили. Мечтала, что сделаем ремонт, рожу ребенка. Будем жить в чистоте и радости. Ни ребёнка, ни ремонта. Сколько не наводи порядок, все равно грязно. Окна старые, деревянные». - Налей ещё! – отвлёк от мыслей грозный окрик. – И мяса побольше. Налила, выловив из кастрюли все мясные кусочки, поставила тарелку перед мужем: - Всё, больше мяса нет, - и тяжело вздохнув, добавила. – И в холодильнике тоже нет. - А как мой день рождения завтра отмечать будем? – удивлённо спросил супруг. - Платон, ну, какой день рождения? Ты в получку всего шесть тысяч принёс и до сих пор суп с мясом требуешь. - По-моему, не только один я должен приносить деньги в дом. Не понятно, куда ты свои деньги тратишь? На тряпки? - О чём ты говоришь? Я уже забыла, когда себе что-то из одежды покупала. Только и хватает за квартиру заплатить. Остальные ты проедаешь и пропиваешь. - Ах, вон как ты заговорила! Забыла, что я тебя деревенщину, беспризорницу к себе взял, - стукнул кулаком по столу. – Чтобы завтра стол был накрыт. Ко мне друзья с работы придут. - Платон, о чём ты говоришь? Какие друзья? Такие же пьяницы как ты. - Ах, вот ты какого мнения обо мне? Ну, я тебя сейчас научу мужа любить. *** Ирина сидела и плакала. Болела щека после разговора с мужем, а супруг спокойно спал, развалившись на кровати. Наплакавшись, постелила себе на диван и постаралась заснуть. Завтрашний день обещал быть особо тяжёлым, суббота и день рождения у мужа: «Где денег взять? Свекровь придёт своего сыночка поздравить. А если ещё и друзья его заявятся? Какой ужас!» Встала, накинула на плечи куртку и вышла на балкон. С тёмного неба хлопьями падал снег. Он словно появлялся неоткуда, плавно пролетел мимо их балкона и, искрясь в свете фонарей исчезал, где-то там внизу. Она смотрела на огромные снежинки, падающие с неба: «Какой прекрасный мир и, почему я всегда была лишней в нём? Отца никогда не было. Мать, там в деревне, только и мечтала, как избавится от меня. Едва я окончила девять классов, она отправила меня в город, учиться. Четыре года училась в колледже на бухгалтера, жила в общежитии. По вечерам мыла полы в офисах, чтобы не умереть с голоду. Окончила колледж стала работать на заводе экономистом. Переехала в заводское общежитие. Ну, почему на моём пути повстречался этот Платон? И что всю жизнь буду его рабой? Может сделать всего шаг. Она посмотрела вниз на фонарные столбы, они казались такими маленькими. «Нет!» Ирина вернулась в комнату. Повесила куртку на спинку стула и легла спать. *** Утром встала пораньше. Начистила картошки. Достала соленой капусты покрошила туда лук, полила подсолнечным маслом. Открыла холодильник, в надежде, что-то там отыскать. Банка рыбных консервов: «Пожарю картошки. Масла немного есть. Сейчас заварю чай, сделаю бутерброды, потом видно будет». На кухне появился муж, сразу бросился к холодильнику, и он словно надеялся найти там что-то необыкновенное. Повернулся к супруге и зло спросил: - Так ты собираешься мой день рождения справлять или нет? - Сам видишь, что в холодильники ничего нет. Вон картошки начистила, капусты приготовила. - Дал бог жёнушку! – процедил он сквозь зубы. Вышел из кухни, вскоре вернулся с телефоном и демонстративно стал звонить: - Мама, - крикнул, как можно громче. - Платоша, сыночек, с днём рождения тебя! - Спасибо! Мама, ты не могла бы приехать, что-нибудь сготовить? - А твоя где? – в голосе свекрови слышалось злорадство. - От неё никакого толка нет. - Я же тебе говорила: не женись на ком попало. Будешь теперь всю жизнь мучиться. - Ну, так что, мама? - Куда деваться? Сейчас приеду. Платон выключил телефон и ухмыльнулся. - Чай пить будешь? – спросила супруга. - Сама пей свой чай! – и вышел из кухни. Слёзы обиды душили Ирины: «Ну, почему он такой? Разве таким должен быть настоящий мужчина?» *** Не прошло и получаса, как Лидия Олеговна с двумя пакетами уже зашла в квартиру сына, видно была готова к такому повороту событий: - Здравствуй, Платоша! – сунула ему пакеты. – Неси на кухню. Сейчас что-нибудь приготовим. Разделась, прошла мимо невестки, игнорируя её присутствие. На кухне сын, радостно улыбаясь, вынимал из пакетов продукты и напитки. Его мамаша по-хозяйски подошла к плите. Зашла на кухню и Ирина: - Здравствуйте, Лидия Олеговна, вам помочь? - Иди! – пренебрежительно махнула рукой свекровь. – От тебя, всё равно, никакого толка нет. - Но это моя кухня…, - попыталась возразить невестка. - Здесь ничего твоего нет. - Всё! Иди! – строго произнёс и муж. Тут раздался звонок домофона, хозяин квартиры бросился в прихожую: - Платон, мы, - раздались весёлые голоса его друзей. - Заходите! Открываю, - нажал на кнопку и крикнул. – Мама, друзья уже пришли. - Ой, ещё ничего не готово, - раздался голос из кухни. Взгляд Платона упал на супругу, и он зло проговорил: - Исчезни куда-нибудь! Не мешайся под ногами! Страх исказил лицо Ирины, слёзы хлынули из глаз. Она бросилась на балкон. Встала на табуретку, затем на перила балкона и сделала шаг… *** Пожилой дворник Михалыч огромной деревянной лопатой откидывал снег от подъезда за оградку. Снега за ночь нападало очень много. Вот и возле очередного подъезда под балконами выросла огромная куча снега, белого и пушистого. И тут перед глазами Михалыч мелькнула летящая женщина и исчезла в этой снежной куче. Он потряс головой, уж не предвиделось ли? Но тут взвизгнули тормоза, из остановившейся машины выскочил мужчина и бросился к этому сугробу. Вытащил оттуда женщину. Она была одета в лёгкий халатик, в глазах застыл ужас. Мужчина взял её на руки и бросился к своему автомобилю, на ходу крикнув дворнику: - Садись в машину! Михалыч кинул лопату и бросился за ними. *** ...>>ОТКРЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ