Личная История

А ребёнок… Ребёнок не переставал плакать. Первый день — все думали, это от голода или боли. Второй — врачи меняли смеси, проверяли дыхание, сердце, кровь. Третий — привезли специалистов из других городов. Четвёртый — начали шептаться, что это дурной знак. Пятый — даже шейх, сильный и непоколебимый, сломался. Младенец кричал так, словно его душа звала кого-то… кого уже не было. — Почему он не замолкает?! — в отчаянии крикнул шейх, ударив кулаком по столу. — У вас есть всё! Лекарства, деньги, знания! Сделайте что-нибудь! Но ответа не было. Врачи молчали. Ребёнок плакал. И тогда, на закате пятого дня, когда солнце окрасило песок в кроваво-оранжевый цвет, у ворот появился человек. Женщина. Простая. В старом платке, в поношенной одежде, босая. Слуги хотели прогнать её, но она уверенно сказала: — Мне нужно к ребёнку. — Ты с ума сошла? — фыркнул стражник. — Здесь лучшие врачи, а ты кто такая? Она спокойно посмотрела ему в глаза: — Я — мать. Что-то в её голосе заставило его замолчать. Через несколько минут она уже стояла в комнате, где лежал ребёнок. Шейх сначала не хотел её даже слушать. — Уведите её! — резко сказал он. — Это не место для нищих. Но женщина не ушла. Она подошла ближе, посмотрела на младенца… и вдруг её лицо изменилось. В глазах появилась боль. — Он не болен, — тихо сказала она. — Тогда почему он кричит?! — срываясь, спросил шейх. Женщина осторожно протянула руки: — Потому что он потерял мать. В комнате стало тихо. Никто не смел дышать. — Дайте его мне. — Нет! — резко ответил один из врачей. — Это опасно! Но шейх вдруг поднял руку, останавливая всех. Он смотрел на эту женщину — долго, внимательно. В её глазах не было ни страха, ни корысти. Только… тепло. — Дайте ей ребёнка, — тихо сказал он. Когда младенца передали в её руки, произошло то, чего никто не ожидал. Он… замолчал. Не сразу. Сначала его крик стал тише. Потом — всхлипы. Потом — лишь слабое дыхание. Женщина прижала его к себе, слегка покачивая, и тихо запела. Простую, старую колыбельную. Ребёнок заснул. Впервые за пять дней. В комнате кто-то заплакал. Шейх стоял неподвижно, словно не веря своим глазам. — Как… — прошептал он. — Как ты это сделала? Женщина посмотрела на него спокойно: — Ребёнок чувствует сердце. Ему нужна не только еда и лекарства… ему нужна душа рядом. — Ты кормила его? Она покачала головой: — Нет. Я просто обняла его так, как обнимает мать. Шейх медленно опустился на стул. Его руки дрожали. — Останься, — сказал он. — Я дам тебе всё, что захочешь. Деньги, дом, одежду… Женщина тихо улыбнулась: — Мне ничего не нужно. — Тогда почему ты пришла? Она посмотрела на спящего ребёнка. — Потому что я потеряла своего… много лет назад. Тишина снова наполнила комнату — но уже другая. Тёплая. С этого дня женщина осталась в доме. Не как служанка. Не как наёмная кормилица. А как человек, который спас ребёнка… и, возможно, самого шейха от одиночества. Прошли годы. Мальчик вырос сильным и добрым. Он всегда называл её “второй матерью”, хотя в его голосе это звучало как настоящее. А шейх? Он больше никогда не был прежним. Потому что понял одну вещь: Иногда спасение приходит не от силы, не от богатства… А от простого человеческого тепла, которое невозможно купить. Прошли годы. Дом шейха снова наполнился жизнью — но уже другой. Не такой шумной и беспечной, как прежде, а глубокой, тёплой, почти священной. Мальчика назвали Амир. Он рос не по дням, а по часам. Сильный, любознательный, с ясными глазами, в которых будто отражалось небо пустыни. Его учили лучшие учителя: грамоте, языкам, искусству управления, военному делу. Но самым главным его учителем была она — та самая женщина, что когда-то пришла босая к воротам. Её звали Зухра. Она не читала ему лекций. Не наказывала. Не требовала. Она просто была рядом. Когда он падал — поднимала. Когда он злился — молчала, пока он сам не находил слова. Когда он задавал вопросы — отвечала не сразу, а так, чтобы он сам начинал думать. — Почему люди предают? — однажды спросил Амир, глядя на закат. Зухра долго молчала. — Потому что боятся потерять больше, чем могут сохранить, — тихо сказала она. — И забывают, что душу теряют быстрее всего. Амир запомнил это на всю жизнь. Но не все в доме были довольны её присутствием. Советники шейха шептались: — Она никто. — Простая женщина, без рода, без имени. — Почему она так близка к наследнику? Особенно недоволен был визирь — старый, хитрый человек по имени Рашид. Он служил ещё отцу шейха и считал, что власть должна принадлежать “правильным” людям. — Она влияет на мальчика, — говорил он шейху. — Это опасно. Но шейх только качал головой: — Она спасла ему жизнь. — Это не даёт ей права формировать его судьбу! Шейх посмотрел на него холодно: — Именно это и даёт. Однако время шло, и тень недовольства росла. Однажды ночью, когда ветер поднимал песок и стучал в окна, в дом ворвались тревожные новости. На границе начались волнения. Племена, которые раньше подчинялись, начали бунтовать. Кто-то распространял слухи, что шейх ослаб, что его решения несправедливы, что его сын… не достоин наследия... Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

- Да не то, чтобы раздражает. Я всё понимаю, она твоя родная сестра. Но всё-таки Катька не в тяжёлом состоянии, да и есть кому её навещать, кроме тебя. Муж, дочь, сын с невесткой… Ты-то чего таскаешься туда каждый день? Или там работает симпатичный доктор и ты ради него каждый день навещаешь сестру? - Что за ерунду ты городишь, Андрей! – одёрнула мужа Анастасия. – Придёт же такое в голову. И, кстати, лечащий врач Кати – женщина. Так что твоя версия с треском провалилась… - Нет, Настя, правда, объясни. Какая необходимость каждый день после работы мотаться в больницу к сестре? Ты встаёшь теперь в шесть утра, готовишь всякие морсы, бульоны… Потом после работы несёшься домой, собираешь сумку и мчишься в больницу к сестре? Это что? Самоистязание какое-то, честное слово. Ты же устала уже, не высыпаешься. Вон синяки под глазами… - Хорошо, я расскажу, а то ведь ты не отстанешь, - вздохнула Настя, убирая со стола посуду. – Сейчас заварю чай и поговорим. - Давай, - обрадовался муж, - а то я ведь, правда, ничего не понимаю… *** Семнадцатилетняя Настя Весницкая, окончив школу, приехала в большой город, чтобы поступить в институт или в техникум, как получится. Родилась и выросла она в небольшом посёлке и возможности продолжить образование и получить профессию там не было. А Настя очень хотела получить диплом и стать юристом. Экзамены в вуз девушка провалила, но зато ей удалось поступить в юридический техникум, чему она была несказанно рада. Очень уж не хотелось возвращаться в посёлок, где не было никаких перспектив. Работать продавцом, как её мама, девушке не хотелось. Да и жить в посёлке совсем не хотелось. Анастасия твёрдо решила зацепиться в городе. Выучиться, найти работу и личную жизнь устроить. А в посёлок она будет приезжать в гости, и родителям будет помогать, когда сама на ноги встанет. И в том, что так всё и будет, девушка не сомневалась, у неё были очень далекоидущие планы. В школе Настя встречалась с Витькой Калачовым, одноклассником. Но Витька в отличие от Насти не жаждал городской жизни, и никуда из родного посёлка уезжать не собирался. Сразу после школы устроился на ферму, где работали его родители, потом собирался пойти в армию и снова продолжить работать на ферме… Именно такая жизнь была ему по душе. Настя же была в ужасе от таких перспектив, поэтому с Витькой она легко рассталась, понимая, что он совсем не герой её романа. Будущего у них нет. Витька, впрочем, тоже особо не расстроился, и уже через полгода, как только ему исполнилось восемнадцать, женился на Алёне, которая давно по нему сохла и вот, наконец, он тоже обратил на неё внимание. Поступив в техникум, Настя получила место в общежитии и начала привыкать к новой жизни. Девушка старалась отлично учиться, чтобы получать повышенную стипендию. Родители ежемесячно присылали ей денежный перевод, и Настя, в общем-то, не бедствовала. Не шиковала, конечно, но голодать и слишком ужиматься не приходилось. …Тот осенний день Анастасия до сих пор помнит в мельчайших деталях… Она ехала в автобусе, возвращалась из научной библиотеки, где готовилась к семинару по гражданскому праву. В библиотеке Настя задержалась до вечера и попала в час пик, люди возвращались с работы, общественный транспорт был переполнен. Девушке с трудом удалось втиснуться в набитый пассажирами автобус, но ждать следующего не хотелось. Да и не факт, что он придёт не таким переполненным… Так можно и не один час проторчать на остановке, чего уставшей Анастасии совсем не хотелось. Выйдя из автобуса, где она чувствовала себя селёдкой в бочке, Настя вздохнула с облегчением и в этот момент с ужасом обнаружила, что её сумка порезана… Девушку прошиб холодный пот, когда она поняла, что у неё украли кошелёк… Это было совсем не редкое явление, воришки проделывали подобное постоянно, пользуясь давкой в общественном транспорте и невнимательностью пассажиров… А найти того, кто это сделал было практически невозможно. Но самым ужасным было то, что Настя именно сегодня получила стипендию, а вчера денежный перевод от родителей, и все эти деньги находились в кошельке. Она не успела спрятать их под матрасом в своей кровати, как обычно делала. И вот теперь кошелёк украден, а она осталась без копейки… Ситуацию усугубляло ещё и то, что недавно Анастасия звонила родителям, и мама сообщила, что отцу задерживают зарплату, поэтому попросила её быть экономнее, растягивать деньги, так как неизвестно, когда в следующий раз они смогут ей прислать. Сказать, что Настя была в шоке, это ничего не сказать. Слёзы градом лились из её глаз, она ругала себя за то, что вовремя не переложила деньги и за то, что в автобусе была недостаточно внимательной. Ведь слышала же о подобных случаях. Её одногруппницу недавно вот так же обчистили в троллейбусе. И вот теперь Настя сама стала жертвой воришки… Обращаться в милицию не было никакого смысла. Что она там расскажет? Она не запомнила в лицо ни одного из тех людей, с кем ехала рядом в автобусе. И найти вора - это даже не иголку в стоге сена искать, потому что просто нереально найти того, кто украл её кошелёк. Этот дешёвый китайский кошелёк, скорее всего, уже валяется в каком-нибудь мусорном баке или в канаве, а деньги из него воришка забрал себе… Все её деньги… И на что она теперь будет жить? Что будет есть? Из продуктов остались только пачка маргарина, две луковицы, чай, немного гречки и макарон. На месяц этих запасов, разумеется, не хватит. - Ты чего ревёшь? – спросила Юля, соседка по комнате, увидев плачущую Настю. Девушка рассказала о случившейся с ней неприятности. - Да…- протянула Юля. – Не повезло тебе. Но ты сама виновата. Кто же все деньги с собой таскает? И в автобусе нужно было сумку к себе прижать мёртвой хваткой, или вообще деньги в трусы или в лифчик затолкать. Сейчас время такое, нужно постоянно быть начеку и смотреть в оба… Разиня ты, Настька… Учишься на отлично, а в других делах ведёшь себя, как, прости, тупая курица… Настя и сама всё это прекрасно понимала и от слов Юльки ей было совсем не легче… Она даже не обиделась на то, что соседка по комнате назвала её тупой курицей. Именно таковой она себя сейчас и чувствовала… Но время назад не отмотаешь и ничего уже нельзя исправить. Деньги не вернуть, а жить как-то надо. От мысли сходить на переговорный пункт и позвонить родителям Настя отказалась. Ей было стыдно признаться маме и отцу в том, что она такая растяпа. У них сейчас и так трудности с деньгами, отцу задерживают зарплату, и они живут на то, что зарабатывает мама в магазине. А она почти всю свою зарплату выбирает продуктами. Питаться-то нужно, к тому же кроме Насти есть ещё младшая дочь Катя… Наверное, придётся устраиваться на работу, подумала Настя. Это можно, но вот только кто ей сразу заплатит? Сначала придётся отработать месяц или хотя бы две недели, чтобы получить аванс… Хотя аванс вроде бы не дают тем, кто только устроился… Что же делать-то? Какая-то безвыходная ситуация… - Хочешь, я тебя с папиком познакомлю? – неожиданно предложила Юлька. - С кем? – не сразу поняла Настя. - Ой, ты что от жизни отстала? С Богатеньким Буратино, который будет тебя обеспечивать взамен на… ну ты понимаешь, наверное. Или тоже нужно объяснять? - Не нужно, понимаю... - Хорошо, что понимаешь. Ну а что, внешность у тебя зачётная, так что желающих быть с тобой найдётся немало… И будешь ты в полном шоколаде. Предложение Юли Анастасии было совсем не по душе. От одной мысли о том, чтобы стать любoвницeй какого-то престарелого богатея, продавать себя за деньги, Насте стало не по себе… Она знала, что её соседка по комнате этим не гнушается и поэтому у неё нет материальных трудностей, но Насте мысль об этом была глубоко противна… - Ну так что, познакомить? – снова предложила Юля. - Нет,- покачала головой Настя и немного подумав, спросила. – Юль, а ты не можешь одолжить мне немного денег? До стипендии. У меня совсем ничего нет. - Извини, но одолжить не могу. Всё на шмотки и косметику потратила, осталось немного на еду. Но моё предложение о знакомстве в силе, если что. Так что подумай. Хотя я на твоём месте бы и не раздумывала. Знаешь, когда жрать нечего, о своих моральных принципах как-то меньше всего хочется вспоминать. Настя ничего не ответила Юле, она отвернулась к стене и снова тихонько заплакала. А вскоре незаметно для самой себя уснула… Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Мне семьдесят пять. Возраст солидный, но из ума не выжила, ноги ходят, руки делают. Живу одна в своей "двушке", где когда-то было шумно, весело, где росли мои дети - Игорь и Лена. Мужа похоронила десять лет назад, и с тех пор пустота начала медленно, но верно заполнять углы. Дети выросли. Игорь стал большим начальником, вечно в разъездах, командировках. Лена - мать двоих подростков, работает, крутится как белка в колесе. Я все понимаю. Жизнь сейчас такая - сумасшедшая, быстрая. Им некогда. Но разве найти две минуты, чтобы просто спросить "Мам, ты жива?", это так сложно? Раньше звонки были моей инициативой. Каждое утро начиналось с ритуала. Надеваешь очки, ищешь в списке "Сынок". Гудки. Долгие, тягучие. - Да, мам, я на совещании, говори быстро, - голос сухой, деловой. - Игореш, просто хотела узнать, как ты... - Мам, все нормально. Жив-здоров. Давай потом, люди ждут. И короткие гудки. "Потом" обычно не наступает. Звоню Лене. - Мамуль, привет! Ой, у меня тут Артем двойку получил, суп убегает, я тебе перезвоню! И снова тишина. Перезвонит она, может быть, через три дня, когда ей самой что-то понадобится - рецепт солений или узнать, не завалялись ли у меня старые документы. Такое чувство, что я превратилась в назойливую муху. В старую, ненужную вещь, которую забыли выбросить, и она пылится в углу, мешаясь под ногами. Каждый мой звонок для них - это раздражитель. Я слышу это в их интонациях, в тяжелых вздохах, в этом вечном "нам некогда". Последней каплей стал мой день рождения в прошлом месяце. Юбилей, 75 лет. Я не ждала банкетов. Напекла пирогов, достала парадный сервиз. Думала, посидим вечером, чаю попьем. Утром пришла смс от сына: "Мам, с днем рождения! Здоровья! Денег перевел на карту. Приехать не смогу, завал на работе". Днем позвонила Лена: "Мамулечка, поздравляю! Мы так хотели заскочить, но у внука тренировка, потом репетитор. Давай на выходных?". На выходных никто не приехал. И через неделю тоже. Пироги засохли, я скормила их птицам во дворе. И тогда пришло горькое осознание. В старости родители становятся обузой. Балластом. Пока мы молодые, сильные, пока можем помогать деньгами или сидеть с внуками - мы нужны. Как только силы уходят, и нам самим требуется простое человеческое участие - мы становимся "проблемой", от которой отмахиваются, как от назойливого спама. Решение пришло само. Перестать звонить. Совсем. Не навязываться. Не выпрашивать эти крохи внимания, как нищий на паперти. Если я им нужна - вспомнят. Если нет - значит, нет. Прошел месяц. Сын позвонил один раз: "Мам, ты там как? А, ну ладно, просто проверял, а то молчишь. Я побежал". Дочь объявилась дважды, когда нужно было уточнить про наследство бабушки (моей мамы). Никто не спросил: "Мама, а тебе не одиноко? Может, хлеба купить? Может, просто приехать, посидеть рядом?". Сейчас учусь жить в этой новой реальности. Разговариваю с телевизором. Подкармливаю кота у подъезда - он, в отличие от детей, всегда рад меня видеть и благодарен за внимание. Горько это. Всю жизнь в них вкладываешь, душу отдаешь, а на финише получаешь "абонент временно недоступен". Скажите, неужели это неизбежный закон жизни? Дети вылетают из гнезда и забывают, где вход? Или я где-то ошиблась в воспитании, раз вырастила таких черствых людей? Давайте посмотрим правде в глаза, как бы больно это ни было: Смена ролей. Вы привыкли быть "дающей" фигурой (мать, которая заботится). Сейчас вы переходите в позицию, где вам самой нужна эмоциональная подпитка. Ваши дети, находясь в возрасте 40-45 лет, проживают "пик ответственности" (карьера, свои дети-подростки, кредиты). Они находятся в режиме белки в колесе. Для них ваш звонок - это не просто "привет", это подсознательный сигнал тревоги: "Что-то случилось? Опять нужно решать проблемы? Нужно тратить ресурс, которого и так нет". Это не оправдывает их черствость, но объясняет механизм "вечно занят". Разные языки любви. Для вашего поколения забота - это присутствие и разговор. Для поколения ваших детей забота часто выражается через функцию. Сын перевел денег? Значит, позаботился. С его точки зрения, он выполнил сыновний долг. Он "закрыл потребность". Он не понимает, что вам нужны не деньги, а ощущение нужности. Страх старости. Часто дети отдаляются от стареющих родителей не из-за злобы, а из-за страха. Видеть стареющую мать - значит видеть свое будущее, видеть конечность жизни. Они бессознательно отгораживаются от этого зеркала, убегая в суету. Вы сделали правильный шаг, перестав звонить и выпрашивать внимание. Навязывание вызывает только сопротивление. Но есть и второй шаг, самый сложный: наполнить свою жизнь смыслом, не связанным с детьми. Одиночество - это когда нам не с кем разделить себя. Но если дети заняты, это не значит, что жизнь кончилась. Соседи, клубы долголетия, прогулки, чтение. Парадокс в том, что как только родитель перестает "висеть" на детях и начинает жить своей интересной жизнью, детям самим становится интересно: "А что это мама там делает?". Интерес притягивает. Жалость и упрек - отталкивают. Вы не обуза. Вы - человек, достойный уважения. И если дети пока этого не видят, это их слепота, а не ваша вина. А вы сталкивались с таким равнодушием взрослых детей? Как справляетесь с тишиной в телефоне? Делитесь в комментариях, поддержим друг друга. Автор: Осторожно, Вика Ярая ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝

Эти сестры пережили войну и зверские эксперименты «Ангела смерти» Освенцима. Доктор Йозеф Менгеле питал к близнецам особую слабость и девочки на себе испытали его извращенную фантазию Ева Мозес Кор и ее сестра-близнец Мириам в 1944 году попали в Освенцим. Их родителей убили в концлагере, а сами сестры попали в руки Менгеле. Врач хотел добиться повышения рождаемости среди арийских женщин. Из более 1000 отобранных им близнецов после опытов выжили порядка 300. Менгеле пытался сшивать близнецов вместе, вводил препараты в глаза, чтобы изменить их цвет. Однажды он ввел Еве смертельные вирусы, заявив, что ей осталось жить две недели. У 10-летней девочки началась горячка, опухло все тело, проступили красные пятна. «Ангел смерти» просто сравнивал состояние Евы с ее незараженной сестрой. Девочка чудом смогла выжить и спасла тем самым себя и сестру, ведь иначе Менгеле умертвил бы и Мириам для сравнительного вскрытия. 27 января бойцы Красной армии освободили всех узников, включая близняшек. Зловещие опыты не прошли бесследно. Ева страдала от выкидышей и туберкулеза, а у Мириам были проблемы с почками. Сестра даже пожертвовала ей свою, но это не помогло. Мириам скончалась в 1993 году. Ева основала музей, посвященный детям, которые пережили смертельные эксперименты Освенцима. Но на ее руке до сих пор виден ее порядковый номер узника — А-7063. ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝 Не пропустите также: >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Полдня на поезде, и я в соседней области; ещё час на автобусе, и я в деревне, где меня уже ждал дядя Боря на уазике. Короткое приветствие, тридцать минут тряски по ухабистым дорогам, и вот мы подъехали к одноэтажному деревянному дому с торчавшей из покатой крыши печной трубой. У боковой стены возвышалась поленница, а чуть поодаль – железный гараж, куда дядя Боря поставил машину. – Комнаты всего две – кухня да спальня. Но не боись, койки раздельные, так что в обнимку спать не будем, – он зычно гыкнул. – Толчок – на улице. Подмыться – баня за домом. Собственно, вот. Так и начался мой отдых на природе. В первый день мы держались друг от друга особняком. Меня вообще не тянуло говорить, а дядя Боря не мог найти общих тем. Разница между нами была лет двадцать. На второй день мы вместе рубили дрова для печи, ночи стояли холодные. Перекинулись только парой слов для вида. Он спрашивал, как у меня учёба, и я отвечал, что нормально. Спросил, есть ли у меня девушка, и я ответил, что нет. Так и поговорили. На третий день пришлось Крещение. С самого утра дядя Боря заявил: – Сегодня, Славка, пойдём в прорубь купаться. Тут недалеко есть озеро, я там прорубь каждый год делаю. – А можно я не буду нырять? Он пожал плечами: – Воля твоя. В лесу было темно, хоть глаз выколи, и только фонарь дяди Бори выхватывал из мрака шершавые стволы деревьев. – Вам не холодно, дядь Борь? – спросил я. Он шёл в расстёгнутой меховой шубе поверх обычного свитера. – Не-а. Я закаляюсь. Мне ни холод не страшен, ни какая зараза. Да и куда мне в прорубь нырять, если я даже расстёгнутым походить бы боялся? Я нахмурился и пожал плечами, благо он не мог этого видеть. Озеро было и правда небольшим, метров триста в диаметре. Дядя Боря вышел на самую его середину, взял топорик и стал рубить лёд. Я стоял рядом, держал фонарь и подрагивал от холода. По заросшему густой бородой лицу дяди трудно было сказать, о чём он сейчас думает. Вся эта затея мне казалась откровенной глупостью. Больше всего я боялся, что с дядей что-то случится, и мне придётся его вытаскивать из воды. А я бы не вытащил. Он был под два метра ростом и тяжелее меня раза в два. А даже если бы и вытащил, то унести его до дома точно бы не смог. Так что я стоял, держал фонарь и надеялся, что с дядей Борей ничего не случится, у него не остановится случайно сердце и он не захлебнётся ледяной водой. По ощущениям прошла целая вечность, когда он наконец сделал прорубь нормальных размеров. Я продрог до костей, и стал переминаться с ноги на ногу, чтобы хоть как-то разогнать кровь и согреться. Дядя начал раздеваться. Когда он снял с себя трусы, я стыдливо отвернулся. – Ну, с богом, – он осенил себя крёстным знаменем и трижды нырнул. Каждый раз, показываясь из воды, он жадно хватал ртом воздух. В свете фонаря было видно, как покраснела его кожа. Он без моей помощи вылез на лёд и обтёрся полотенцем. Одевшись, он махнул мне рукой, и мы пошли обратно. – О-ох, – шумно выдохнул он, и я услышал, как дрожит его голос. – Сейчас придём, и водочки тяпнуть – самое оно. – Я пить не буду. – Сто грамм, чтобы согреться, я тебя точно заставлю выпить. Уважишь старика, – он гыкнул. – Ладно, но не больше. Я не пью – И правильно, здоровее будешь. Дома мы первым же делом растопили печь. Я украдкой заметил, как дрожали руки дяди Бори, пока он укладывал дрова. Затем он поставил на стол бутылку водки с оторванной этикеткой и две рюмки, порезал чёрного хлеба, солонины и достал откуда-то горшочек запечённой картошки. Наполнив рюмки, он подвинул одну мне, взял свою и сказал: – За встречу. Опрокинув в себя водку, он взял кусочек солонины и с шумом занюхал. Я как можно быстрее выпил водку, постаравшись, чтобы её вкус не задержался во рту, и тут же закусил картошкой. Жгучее тепло растеклось по горлу и осело в животе. Алкоголь я не любил. – Ну, между первой и второй, – сказал дядя Боря и залпом выпил ещё рюмку. Закусив, он посмотрел на меня и с неожиданным участием в голосе сказал: – Ты что-то какой-то грустный ходишь с тех пор, как приехал. Случилось что? – Да нет, – я растерянно пожал плечами. – Здесь не нравится? Понимаю. Я тоже по первой привыкнуть не мог, после города-то. – Да нет, – я замялся, – не в этом дело. – А в чём тогда? Говорил он совершенно серьёзно, и мне вдруг стало стыдно врать ему или недоговаривать, но и правду говорить было стыдно не меньше. – Да в целом, – уклончиво ответил я, – учёба там, друзья, будущее. Всё как у всех. – Учиться не нравится, да? Друзей нет и за будущее страшно? – он откусил солонины и принялся долго жевать. – Все через это проходим. – Не все. Мои одногруппники, вон, живут счастливо. Один я с депрессией, – я не хотел произносить последнее слово, но уже начал, и потому пришлось его невнятно закончить. Дядя Боря рассмеялся: – Депрессия! Ха! Выдумки это всё современных мозгоделов. Не знаю, раньше как-то жили, и депрессий ни у кого не было. А сейчас куда ни плюнь, у всех депрессия. Меня вдруг резко перестал интересовать этот разговор. – Неужели вы никогда не чувствовали тоску, теряли смысл во всём и не ходили без сил? – спросил я скорее для галочки, чем действительно пытаясь его переубедить. – Нет, ну, бывает, конечно. Зимой особенно. Под Новый год. Но это потому что солнца мало. Нам же солнце вырабатывает серотонин и все дела, мы поэтому весной и летом такие радостные. А осенью и зимой, как солнце прячется, то сразу тоска такая. Он налил себе ещё и выпил, не закусывая. – Поэтому, надо перезимовать просто, и всё. Перезимуешь, и всё хорошо будет, весной так радостно. Он снова выпил и закинул в рот краюху хлеба. Моё ухо зацепили его слова про Новый год, и я спросил: – А почему под Новый год? Праздники не любите? Он осушил ещё одну рюмку. *** – Машкина мама нас позвала Новый год у неё отмечать. Это семь лет назад было. Машка – жена моя. Я, честно, ехать не хотел, потому что с Машкой хотел вдвоём отпраздновать. С ней хорошо так было. Всегда и везде. Вот, знаешь, где она, там мне и хорошо. Она, наверное, тоже ехать не хотела, но отказать маме не могла – мама ведь всё-таки. Машка, наверное, ждала, что я её отговорю, и мы останемся дома, как и планировали. Но я что-то сглупил, подумал, что лучше поехать, ну вот мы и поехали. Оба недовольные такие, – он хмыкнул. – За городом дорога через лес петляла. Ещё снег повалил – не видно было ни зги. Ну вот мы ехали, и на очередном повороте меня занесло, и прям на встречку. И влетели в машину. Прям всю правую часть нашей машины снесло. А там Машка сидела. Он наполнил рюмку, но пить не стал. Опёршись на стол, он смотрел прямо перед собой кристально чистым взглядом. – Я с тех пор здесь живу. Она всегда хотела на природе жить, и чтобы всё своё. А под Новый год вспоминаю её каждый раз. Вспоминаю, и аж выть хочется, – он выпил. – Но такое только зимой. Потому что солнца нет. Весной полегче. Так что я и говорю, что надо только перезимовать. Он так и смотрел перед собой, а я сидел молча и не знал, что сказать. Почувствовал только, как горячие капли собрались в уголках глаз. – Перезимовать только надо, – тихо сказал он и снова надолго замолк. – Перезимовать. Я не знал, что ответить. Дядя Боря сидел и не двигался, только его взгляд постепенно мутнел. Я лёг на свою койку, свернулся калачиком и не заметил как уснул. Утром дядя Боря много чихал, кашлял и шмыгал носом. Я говорил ему, что он простыл и что лучше ему лежать у печи и пить горячее, чтобы поскорее выздороветь, а он всё отмахивался и говорил, что всё с ним будет хорошо – столько болезней на ногах перенёс и эту тоже перенесёт. В полдень он, натянув шапку, в одном свитере пошёл рубить дрова. Не было его часа три. Вернулся он весь бледный и синими губами. Согрел чайник, выпил две чашки, доел вчерашние хлеб с мясом и пошёл в баню помыться. Вернулся он румяный, с мокрыми волосами и бородой. То и дело кашляя, он вдруг спросил меня: – А есть ли у тебя, Славка, мечта? Я задумался. После вчерашнего хотелось отвечать ему искренне. – Ну, я бы хотел попутешествовать и на работу хорошую устроиться. Девушку найти. – Это не мечты, Славка, а планы. Мечтать нужно по-крупному, чтобы тебе голову кружило от одной только мысли, что ты такое сделаешь когда-то, – он утёр рукавом мокрый нос. – А у вас есть мечта? Дядя Боря кивнул: – Да, медведя хочу завалить. Я смутился: – Вы же сказали, что мечтать по-крупному надо. А это как-то мелковато. – Обижаешь, Славка. Я сказал, что от мечты голову должно кружить. И мне вот кружит, когда я думаю, что медведя завалю. Один-на-один выйду с ним, и из ружья промеж глаз ему пулю – бах! И шубу из шкуры. Или ковёр. Ещё не решил, – он гыкнул и тут же зашёлся сильным кашлем. – Вот зима кончится, они просыпаться начнут, так я одного и завалю. А может двух. Прикинь, два раза мечту исполнить? Ну не прекрасно же? – А разве можно два раза одну и ту же мечту исполнить? Он вдруг погрустнел: – Скучный, ты Славка. Моя же жизнь и моя мечта. Хочу – один раз её исполню, хочу – сто. Хочу – поменяю мечту, хочу – оставлю эту. Мы же сами всему значение придаём. – Мне кажется, это не совсем так работает. – А как ещё? Если так подумать, то ничего в жизни смысла не имеет. Знаешь, я иногда ночью смотрю так на деревья, на снег, на звёзды, и думаю: а для чего они? Вот для чего падает снег? Я знаю, что вода мёрзнет, падает снегом и все дела. Но вот для чего? Просто потому что оно так всегда было? А деревья почему растут? Потому что до этого рядом росли их родители, от которых упали на землю шишки? А почему звёзды горят? Тут уже вообще ведь смысла нет. Для чего это всё создали? А мы для чего? А на кой чёрт что-то делать, если и смысла никакого нет? Если всё равно всем помирать, – он опять закашлялся. – Так вот если так думать, то вообще ничего делать не стоит, и ничего хорошего и нет. А хорошего в жизни надо, Машка так всегда говорила. Так что мечтать надо, Славка, и мечтать так, чтобы вдохновляло. Я тогда глубоко задумался. Было в словах дяди что-то такое, что мне не давало покоя. Он говорил так, будто пытался убедить в этом скорее самого себя, чем меня. Мы в тот вечер ещё поболтали о всяком. Больше, конечно, говорил дядя: рассказывал истории из их с отцом юности, как они в футбол играли район на район и как дрались потом стенка на стенку, как в девяностые залезали на заброшенные заводы и таскали оттуда цветмет, чтобы сдать его и на полученные деньги купить в ларьке московских плюшек на всю семью, и как в нулевых мой отец чуть не женился на готке. Я тогда удивился, что мой обычно спокойный и сдержанный отец вытворял столько всего в молодости. Последние два дня моего пребывания у дяди Бори мы снова говорили немного, но молчание было скорее таким тёплым, понимающим. Он брал меня с собой в лес, где мы искали кедровые шишки, чтобы вечером, поджарив на большой сковороде, погрызть орешков. Один раз мы видели лису – я удивился тому, какой потрёпанной она выглядела в жизни, – а в день перед моим отъездом поймали зайца, которого вечером же и съели. Всё это время дядя Боря ходил в расстёгнутой шубе поверх одного свитера и в тонкой шапке. Нос и шея его были постоянно красными, он то и дело сдавленно кашлял в кулак и стучал себя по груди, пытаясь прогнать забившую лёгкие мокроту. Он улыбался и говорил, что всё хорошо, каждый раз, когда я спрашивал его про самочувствие. В ночь, когда мы ели зайца, он снова много выпил и так и сидел за столом, глядя перед собой мутным взглядом. Дядя Боря разбудил меня рано утром следующего дня. Он то и дело шутил, пока грел чайник и резал хлеб с мясом на завтрак, но я видел, что глаза его опухли, лицо побледнело, а руки слушались плохо. Он кашлял, отворачиваясь в сторону, и отхаркивал мокроту прямо в печку, где она со злым шипением испарялась. Дорога на уазике до райцентра пролетела незаметно. Дядя довёз меня прямо до вокзала, похлопал по плечу и сказал: – Хороший ты парень, Славка. Молодой ещё, но мозги есть. Не потеряйся. От последних его слов у меня по спине пробежал холодок, но я всё равно улыбнулся и кивнул. – Давай, папке привет! Приезжай ещё! Он пожал мне руку и подождал, пока я сяду в автобус. Шёл снег, и весь свитер дяди Бори покрывали блестящие капли. Он вернулся в машину, и я заметил, как он затрясся, зайдясь сильным кашлем. Вечером я был уже дома. Я чувствовал себя непомерно уставшим – отдых у дяди Бори был таким, после которого нужен свой отдых. На вопросы родителей я отвечал сухо: да, тяжело было; да, мне понравилось, в целом; да, дрова кололи, в лес ходили; да, природа красивая; да, дядя Боря классный мужик; да, передавал вам привет; да, хлеб, мясо, да, картошку; да, холодно; да, отдохнул. Ночью я долго не мог уснуть. Я всё прокручивал в голове слова дяди, и что-то меня в них пугало, но я так и не мог понять, что. В конце концов, я забылся тревожным сном. Через пару дней, так и не осознав, что же меня так напрягало, я успокоился. Впечатления стали меркнуть, и неделя у дяди Бори казалась странным и далёким видением, чужой историей, которую я случайно где-то подсмотрел или вычитал. А скоро начался второй семестр, и мою голову стали занимать совсем другие мысли. Где-то через два месяца после моей поездке к дяде, я, как обычно, вернулся домой после пар и увидел сидящего на кухне отца, перед которым стояла полупустая бутылка коньяка. Рядом стояла мама с красными от слёз глазами. – Что случилось? – только и спросил я, и внутри у меня всё похолодело. Мама обняла меня за плечи, отвела в зал и тихо сказала: – Дядю Борю медведь задрал. Автор: Елисей Бестужев Не пропустите также: >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Мама приехала и первым делом открыла мой холодильник. Я не успела остановить Она всегда так делает. Без предупреждения. Просто открывает и смотрит. Раньше злилась. Теперь жду комментариев. Стоит. Молчит. Долго. Потом говорит — доченька ты что ешь вообще. Я говорю — нормально ем. Всё есть. Она говорит — майонез есть. Кетчуп есть. Колбаса есть. Сыр плавленый есть. Из овощей только лук и морковь. Фруктов нет. Зелени нет. Я говорю — ну я работаю. Некогда готовить сложное. Она молча достаёт телефон. Звонит папе. Говорит — задержусь на три дня. Я говорю — мама не надо. Она уже достала фартук из сумки. Видимо знала заранее. Три дня она готовила. Борщ. Гречку с овощами. Запечённую рыбу. Свекольный салат. Компот из сухофруктов. Простая еда. Дешёвая. Быстрая если знаешь как. На третий день я поймала себя на мысли — голова яснее. Живот не ноет после еды. Утром встаю легче. За три дня. Просто от другой еды. Мама уехала. Оставила список покупок на листочке. Написала что и как готовить. Холодильник теперь другой. Она ещё не знает. Но я ей позвоню и скажу. Проверяла мама ваш холодильник? Пишите 👇​​​​​​​​​​​​​​​​

- Ты слышишь меня? - голос у матери был тот же, что семнадцать лет назад. Плотный, требовательный, чуть с хрипотцой. Как будто она всегда стоит над тобой, даже когда говорит в телефонную трубку. - Слышу. - Она умирает, Маша. Печень. Конечная стадия. Врачи говорят, без пересадки не выживет. Я положила скрепку на место. - Почему ты звонишь мне? Пауза. Не растерянная, нет. Мать никогда не терялась. Это была пауза для набора воздуха. - Потому что ты единственная надежда. Мы с отцом не подходим. Говорят, родная сестра, та же группа крови, ты единственная. - Я не буду этого делать. Я сказала это спокойно, без злобы, без особого выражения. Просто как факт. Налево бумага, направо бумага. - Маша. - До свидания, мама. Я нажала отбой. Потом встала, подошла к окну и долго смотрела на улицу, где под моим офисом разгружали фургон с мукой для пекарни на первом этаже. Мешки шли один за другим, молодой парень в синей куртке закидывал их на тележку. Ловко, без усилий. Раз, два, три. Привычная работа. Такая же, как у меня. Привычная. Но вечером я всё равно не смогла есть. Артём поставил передо мной тарелку с запечённой рыбой, которую умеет делать лучше меня, сел напротив и некоторое время просто смотрел. Он умеет молчать так, что молчание становится разговором. Это одна из немногих вещей, за которые я благодарна судьбе совершенно без оговорок. - Звонили, - сказала я наконец, потому что держать в себе стало тяжело. - Мать. Артём поднял взгляд. - Лена умирает. Он не сказал ничего. Только взял мою руку и накрыл своей. У него тёплые руки, всегда. Я иногда думаю, что это физиологическая аномалия. - Печень. Говорят, нужна пересадка. И говорят, я единственная, кто подходит. - Тебя просят... - Да. Мы посидели так. Рыба остывала. - Ты сказала нет? - спросил он. - Да. - Хорошо, - сказал он просто. Не «правильно», не «так и надо», не «они не заслуживают». Просто «хорошо», как будто принял к сведению погоду. Именно это меня и сломало, в конце концов. Но не сразу. Не в тот вечер. *** Меня зовут Мария Корнилова, в замужестве Вересова. Мне тридцать четыре года, я родилась и выросла в Нижнем Новгороде, а сейчас живу в Екатеринбурге, куда переехала двенадцать лет назад и который давно уже считаю своим. Я владею сетью небольших пекарен под названием «Ситный двор». Их четыре, и в каждой пахнет так, что хочется просто стоять у входа и дышать, ни о чём не думая. Это был мой выбор и моя точка опоры, когда не было ни того ни другого. Но всё это стало возможным не потому, что мне повезло. Просто я оказалась из тех, кто не ложится, когда падает. В ноябре мне было шестнадцать лет и девять месяцев. Моя старшая сестра Елена, которой было двадцать три, возвращалась с какой-то вечеринки за рулём нашей семейной «Волги». Она сбила человека на пешеходном переходе через дорогу от торгового центра «Звезда». Мужчину, который шёл с работы домой, с пакетом в руке. Он выжил, слава Богу. Со сломанной ногой и несколькими рёбрами пролежал месяц в больнице. Но факт был: Лена была за рулём, Лена была в том состоянии, когда рулить нельзя, и Лена сбила человека. Родители приехали на место и к утру придумали план. Я должна была сказать, что это я была за рулём. Логика была такая: мне нет восемнадцати, несовершеннолетняя, суд учтёт возраст, наказание будет мягче. А Лена работала тогда в юридической конторе, её карьере конец. И вообще, Лена всегда была та, на которую делались ставки. Старшая, умная, красивая, правильная, любимица. Я была младшей, с которой не слишком церемонились, потому что «ты справишься», «ты привыкнешь», «ты потерпишь». Я отказалась. Не из принципа, нет, это было бы слишком красиво. Я была напугана, я плакала, я говорила, что не могу врать в полиции, что это неправильно, что я не сделала ничего плохого. Я просила объяснить, почему именно я должна нести чужую вину. Отец не объяснял. Он требовал. А потом, когда я снова сказала «нет», он вышел из комнаты и через двадцать минут вернулся с моей спортивной сумкой, в которую молча покидал несколько вещей. Зубная щётка. Свитер. Джинсы. Деньги, рублей триста, может, четыреста. На улице был ноябрь. Екатеринбургский ноябрь, то есть минус двенадцать и ветер с Урала. - Иди, - сказал отец. Без крика. Это было хуже крика. Мать стояла в коридоре и смотрела в стену. Лена в комнату не вышла. Я взяла сумку и ушла. Две ночи я провела на вокзале, потому что туда пускают и там тепло. На третий день познакомилась с Ритой, взрослой женщиной лет сорока, которая работала там же в буфете и, видя, что я ем только то, что остаётся на подносах, однажды просто поставила передо мной тарелку горохового супа. Она взяла меня к себе в однушку на Уралмаше, строго без всяких условий. Просто потому что было где. Через месяц я нашла работу в магазинчике, который торговал хозяйственными мелочами. Раскладывала товар, мыла полы. Весной устроилась ещё и в пекарню на подмену. Вот там я и поняла, что тесто это не просто еда, это процесс, в котором есть логика. Положи правильно, жди сколько нужно, не торопи, не мни зря, и будет то, что должно быть. В шестнадцать лет это была моя главная философия жизни, хотя я бы так это, конечно, не назвала. Аттестат я получила через полтора года в вечерней школе. В двадцать поступила в колледж пищевых технологий. В двадцать два уже работала технологом в небольшом производстве. В двадцать шесть открыла первую точку под своим именем, точнее, под придуманным именем «Ситный двор», взяв кредит, от которого по ночам у меня кружилась голова. Через год кредит был погашен. Через три года работало три точки. Потом четвёртая. Артём появился в моей жизни, когда мне было двадцать восемь. Он тогда занимался монтажом оборудования и пришёл устанавливать новую тестомесилку в мою вторую пекарню. Молчаливый, аккуратный, с такими руками, которые умеют делать хорошо. Мы встречались восемь месяцев, потом поженились. Сейчас нашему сыну Пете четыре года, и он убеждён, что булки растут на деревьях, потому что мама их «делает», а деревья тоже что-то делают. Я не рассказывала Артёму про семью долго. Года полтора после свадьбы. Потом однажды вечером просто рассказала всё, от начала до конца, ровным голосом, как рассказывают чужую историю. Он слушал, не перебивал. Когда я закончила, спросил только одно: - Ты когда-нибудь жалела, что не согласилась тогда? - Нет, - сказала я. - Тогда всё правильно, - сказал он. Семья за семнадцать лет не искала меня ни разу. Ни один звонок. Ни одно письмо. Ни через общих знакомых. Я существовала для них так же, как не существует то, о чём неприятно вспоминать. Убираешь в дальний ящик, толкаешь, чтоб задвинулся, и не открываешь. Поэтому когда в мой телефон пришёл незнакомый номер и я услышала материн голос, у меня сначала даже не было ощущения, что это звонок из прошлого. Это было как звонок из ниоткуда. Из места, которого нет на карте моей жизни. *** Мать не отступила после первого звонка. Я так и знала, что не отступит. На следующий день она позвонила снова, я не взяла трубку. На третий день она каким-то образом нашла адрес главного офиса «Ситного двора» и пришла туда лично. Мне сказала секретарь Оля, слегка растерянно: - Мария Сергеевна, там женщина. Говорит, ваша мама. Я несколько секунд смотрела в монитор, где у меня была открыта таблица с поставками на следующую неделю. - Скажи, что я приду через десять минут. Я привела в порядок стол, встала, поправила пиджак. Нашла в себе ту часть, которая умеет не реагировать сразу. Потом вышла. Мать сидела в переговорной и держала на коленях сумку из кожзама. Бежевую, со сломанным замком, который был перевязан полоской чёрной ленты. Постарела. Это было первое, что я почувствовала. Не злость, не страх. Просто констатация: постарела. Волосы совсем белые, хотя раньше красила в каштановый, и этот цвет я помню очень хорошо, потому что он был связан с запахом аммиака по воскресеньям в ванной. Лицо осунулось, под глазами синева. - Маша, - сказала она и встала. - Сидите, - сказала я, потому что не была готова к тому, чтобы она ко мне подходила. - Я слушаю. Она помолчала, как будто проверяла, не передумаю ли я. Потом начала говорить. Лена заболела три года назад. Сначала казалось, что просто нарушение работы печени, которое лечится диетой и препаратами. Потом оказалось, что хуже. Цирроз, быстро прогрессирующий. Врачи в Нижнем, потом врачи в Москве, два года медикаментозного лечения, которое давало лишь время, но не лечение. Сейчас терминальная стадия. Единственный реальный выход это трансплантация части печени от живого донора. Родители прошли все анализы. Отец не подходит по совокупности показателей, у матери сосудистые проблемы, которые делают её донорство невозможным. В банке органов очередь на годы. А Лене, по словам врачей, осталось от трёх до шести месяцев без операции. Я слушала. Не перебивала. - Ты единственная, кто может, - сказала мать в конце. - По крови, по группе, ты родная сестра. - Меня обследовали? - Что? - Вы уже запрашивали мои медицинские данные? Откуда вы знаете, что я подхожу? Мать моргнула. - Нам сказали врачи, что родная сестра это первый вариант, который надо проверять. - То есть вы не знаете, подхожу ли я. Вы предполагаете. - Маша, - она снова взяла этот тон. Плотный, требовательный. - Это твоя сестра. Она умирает. - Вы сбросили меня на улицу в минус двенадцать, когда мне было шестнадцать лет. Семнадцать лет не было ни звонка. Приходите теперь. Я произнесла это без надрыва. Это важно, потому что надрыв это уже реакция, а реакция это значит, что тебя задели. Я не позволила себе быть задетой. Я просто констатировала. Мать закрыла глаза. Потом открыла. - Я не прошу тебя прощать нас, Маша. Я прошу тебя спасти Лену. - Это разные вещи, вы правы. - Значит... - Значит, я подумаю, - сказала я, поднялась и открыла дверь переговорной. - Оставьте контакт врача. Оля запишет. Мать вышла с видом человека, который не понимает, победил он или нет. Я вернулась к столу, налила себе воды из графина и выпила медленно, весь стакан. Руки не дрожали. Это было хорошо. Это означало, что я ещё владею ситуацией. Или мне так казалось. *** Вечером я долго стояла у Петиной кроватки после того, как уложила его. Он спал с раскинутыми в стороны руками, как маленький самолёт, готовящийся к взлёту. У него светлые волосы в Артёма и нос в меня, слегка вздёрнутый, который он сам называет «смешным», хотя я не объясняла ему этого слова в таком контексте. Дети сами всё придумывают. Я смотрела на него и думала о том, что у Лены никогда не было детей. Это я знала точно, потому что мать в разговоре упомянула это, как дополнительный аргумент. «Лена так и не вышла замуж, у неё никого нет». Как будто это добавляет очков к просьбе. Я думала о том, что часть печени это не целая печень. Это операция, от которой восстанавливаются. Что орган регенерирует. Что медицина давно делает это, и риски существуют, но они управляемые. Я думала о том, что знаю всё это рационально, и что рационально это не всегда то, что помогает принять сложный выбор. Петя во сне сделал губами что-то смешное и перевернулся на бок. Я вышла из детской. Артём сидел на кухне с книгой, но я видела, что он не читает. Просто держит. Когда я вошла, он поднял глаза. - Она приходила в офис, - сказала я. - Я знаю. Ты звонила. - Да. - Я села напротив него, подтянула под себя ноги. - Я не знаю, что делать. Артём закрыл книгу. Положил её на стол. Долго смотрел на свои руки, потом на меня. - Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь. Не что ты думаешь, что надо чувствовать. А что есть. Я помолчала. Это была честная просьба, и она заслуживала честного ответа. - Мне не жаль их, - сказала я наконец. - Родителей. Вообще не жаль. Когда я увидела мать, у меня не было никакой тоски по ней, никакого «а вдруг это изменится», ничего. Как будто смотришь на человека из другого города, который приехал по делу. - А Лена? Я подумала. - Лена это сложнее. Я её боялась в детстве. Она была старше и красивее, и всё, что делала Лена, считалось правильным. Я не ненавидела её, просто она была частью системы, которая меня не видела. Она не вышла в коридор в тот вечер. Когда отец давал мне сумку. Она была в комнате, и я слышала, как она там ходит. Она была в десяти метрах и не вышла. - Это предательство. - Да. Только не такое, от которого хочется кричать. Такое, от которого просто понимаешь, где ты стоишь. Артём кивнул. Не сказал ничего. - Если я не сделаю этого и она умрёт, - начала я осторожно, и слово «умрёт» было какое-то картонное, неживое, - я не знаю, как это будет во мне сидеть. Может, никак. Может, я просто не чувствую того, что должна чувствовать в этой ситуации. - А если сделаешь? Я долго молчала. - Тогда я буду знать, что я решила это сама. Не потому что они попросили. Не потому что семья, кровь, обязательства. А потому что я сама выбрала. - Я чуть запнулась. - Это, может быть, звучит странно. - Нет, - сказал Артём. - Не звучит. Мы ещё помолчали. Потом я встала, налила нам обоим чаю. Поставила его кружку перед ним, свою взяла в ладони, потому что люблю греться. - Ты мне не говоришь, что делать, - сказала я. - Это не моё решение, - ответил он просто. - Но ты мог бы иметь мнение. - Я имею мнение. Но ты примешь то решение, которое ты сама сможешь нести. И я буду рядом с любым из них. Я смотрела на него через пар от кружки и думала о том, что семья, которую строишь сам, совсем другая, чем та, в которой рождаешься. Не лучше и не хуже по природе вещей. Просто другая. В одной тебя выбирают. В другой нет. *** Я позвонила врачу на следующий день. Его звали Николай Валентинович, голос у него был усталый и точный одновременно, такой бывает у людей, которые давно перестали тратить слова впустую. - Нам нужно сначала провести ваше обследование, - сказал он. - Это займёт несколько дней. Без результатов мы не сможем говорить о совместимости предметно. - Хорошо. Когда? Мы договорились на конец недели. Я приехала в клинику в пятницу утром. Сдала кровь, прошла несколько кабинетов, ответила на вопросы, которые задавала молодая женщина в белом халате с усталыми глазами. Всё прошло за три часа, деловито и без лишних слов. Николай Валентинович позвонил через четыре дня. - Мария Сергеевна, по предварительным данным вы подходите как потенциальный донор. Нам нужно провести ещё ряд уточняющих исследований, но в целом картина позитивная с медицинской точки зрения. - Понятно. - Вы приняли решение? - Ещё нет. - Это нормально. Время у нас пока есть, хотя и ограниченное. Если вы решитесь, звоните. Я положила трубку и долго смотрела в окно своего кабинета. Там, внизу, молодой парень снова разгружал фургон. Другой фургон, другие мешки. Но движения были те же. Ловко, без усилий. Привычная работа. Я думала о том, что цена обиды, если её измерять не чувствами, а поступками, выглядит по-разному в зависимости от того, с какой стороны смотришь. Если смотреть снаружи: они причинили мне зло, я им не обязана ничем. Логично, справедливо, понятно. Если смотреть изнутри: я буду жить с этим выбором так же долго, как и с любым другим. И вопрос не в том, что они заслуживают. Вопрос в том, кем я хочу оставаться для себя самой. Это не прощение. Прощение это когда ты отпускаешь обиду и позволяешь человеку снова быть рядом. Этого я не хотела и не собиралась делать. Это было что-то другое. Что-то, у чего, возможно, нет точного слова, и это нормально. Не всё то, что реально существует, имеет готовое название. Я открыла таблицу с поставками. Потом закрыла. Потом открыла снова и не стала смотреть в неё. В конце концов я набрала Николая Валентиновича. - Я приеду на оставшиеся обследования, - сказала я. - Но у меня есть условие. Одно. И оно юридически обязывающее. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Задумайтесь Тем, кто сказал, что все мы едем заработать, Я, не стесняясь прямо в лоб могу сказать, Вместо того, чтобы кривясь губами чмокать, Вы точно так же и родного остолопа Сюда на «заработки» можете послать. Пускай сынок сначала ваш, контракт подпишет, Перед отъездом карту в банке заведёт, И вот тогда посмотрим, кто и как, чем дышит, И что важнее вам узнать, как он там выжил Или, когда он деньги вам переведёт? И в ожидании каких же извещений Теперь и вам не будет спаться по ночам? От регулярных денежных перечислений, Или простых, коротких, редких сообщений: «Я жив, здоров, со мною всё в порядке, мам.»? Вы не ищите во мне свойства мизантропа. Я что сюда поехал, чтобы пострелять? Или мне нравится копать в грязи окопы, Ходить неделями порой с немытой жопой, Ножом холодную тушёнку с банки жрать? Я, как и вы, хочу в постели спать раздетым, А не на нарах в блиндаже в «сбруе» лежать, Мечтаю так же просыпаться я с рассветом, Чтоб чайник ждал меня на кухне подогретый, А не ночами от разрывов подлетать. Когда-то мама, как и вас, меня ругала, Сейчас с улыбкой вспоминаю я нет-нет, Когда надеть нас шапку в детстве заставляла, Да и сейчас, будь рядом, так же бы сказала, Чтобы надел я каску и бронежилет. Когда очистим этот мир от преступлений, То все вернёмся к вам, родные, по домам. Мы из-за вас на фронт ушли, не ради денег, И никакой нас не заменит близким ценник, А уцелеть должны для жён, детей и мам. Боюсь я только, что так будет, ох не скоро. И будут слёзы, похоронки и бинты, Пока мы всей фашистской этой сучье своре, Что до сих пор несёт планете нашей горе, Переломаем рёбра и согнём хребты. Владимир Пушкарев (Якут Алданский) 08.07.2024 Не пропустите также: >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Мы прожили вместе одиннадцать лет. Познакомились на дне рождения общей подруги — он тогда опрокинул на меня бокал с красным вином и так искренне растерялся, что я не смогла обидеться. Высокий, немного нескладный, с этой своей виноватой улыбкой. Я пропала сразу. Первые годы были хорошими. Не идеальными — идеальных не бывает, — но хорошими. Потом родился Антошка, потом Игорь сменил работу, потом я вышла из декрета и мы как-то незаметно перестали разговаривать. Не ругаться — именно разговаривать. За ужином каждый смотрел в свой телефон, по выходным он уходил в гараж, я занималась Антошкой и домом. Обычная история, каких миллион. Но я не жаловалась. Думала — устал, у него на работе сложный период, всё наладится. А потом я нашла переписку. Не специально искала. Просто взяла его телефон — своя батарея садилась, — хотела вызвать такси. Экран загорелся, и я увидела имя: «Марина К.». И первую строчку сообщения, которую не успела не прочитать: «Я скучаю. Когда ты снова приедешь?» Руки у меня не задрожали. Это странно, правда? Я думала, что в такие моменты обязательно трясутся руки или темнеет в глазах. Ничего подобного. Просто что-то внутри щёлкнуло и стало очень тихо. Такси я вызвала с соседского телефона. Три дня я ходила с этим знанием и молчала. Кормила Антошку, гладила рубашки, отвечала на вопросы Игоря односложно. Он, кажется, ничего не заметил. Или заметил и решил не спрашивать. На четвёртый день вечером, когда сын уснул, я вышла на кухню. Игорь сидел с кружкой чая и листал какой-то журнал. — Ты давно знаком с Мариной? — спросила я. Он поднял голову. Пауза была секунды три, не больше, но я в эти три секунды увидела всё. — Ты копалась в моём телефоне? — Я брала такси вызвать. Ты давно с ней? — Это не то, что ты думаешь. Я села напротив и сложила руки на столе. Спокойно, как на совещании. — Ты всегда говорил, что ценишь честность. Вот я и спрашиваю честно. Он долго молчал. Потом поставил кружку. — Полгода. Полгода. Я посчитала в голове. Антошкин день рождения, наша годовщина, поездка к его родителям на майские — всё это время. — Это серьёзно? — Нет. То есть… я не знаю. — Понятно. Я встала и пошла спать. Он остался на кухне, я слышала, как он долго сидит там, не двигается. Может, ждал, что я вернусь кричать. Но мне нечего было кричать. Слова, которые нужно было сказать, кончились раньше, чем начались. Следующие дни были странными. Мы продолжали жить в одной квартире, и внешне почти ничего не изменилось. Он перестал ходить в гараж по вечерам, стал приходить домой раньше. Однажды принёс цветы — герберы, я всегда любила герберы. Поставил на стол и замялся в дверях кухни. — Оль, мне нужно тебе кое-что сказать. — Уже сказал. — Нет, я не про это. Я хочу объяснить. Я вытерла руки полотенцем и повернулась к нему. — Объясни. — Я не искал это специально. Просто на работе был тяжёлый период, и мы с ней разговаривали, и как-то само получилось. Я понимаю, что это звучит как оправдание. Это и есть оправдание. Дурацкое. — Она знает, что ты женат? — Да. — И её всё устраивало? Он помолчал. — Видимо, да. Я кивнула и снова повернулась к плите. — Подожди, — сказал он. — Ты так и будешь молчать? Скажи хоть что-нибудь. Кричи, если хочешь. Я заслужил. — Ты заслужил, — согласилась я. — Но кричать мне не хочется. Мне хочется понять — что теперь. — Я хочу, чтобы мы остались. Я хочу исправить. — Это не холодильник, Игорь. Не чинится отвёрткой. Он ушёл в комнату. Герберы простояли неделю, я меняла воду аккуратно, пока они окончательно не завяли. Моя подруга Света узнала обо всём через месяц. Я долго не говорила — не хотела, чтобы она смотрела на Игоря с той особенной жалеющей миной, которую так хорошо умеют делать женщины, когда чужой муж оказывается не тем, чем казался. — Уходи, — сказала Света сразу. — Зачем тебе это? — Антошка. Одиннадцать лет. Я ещё не решила. — Оль, ты себя слышишь? Он тебя предал. — Я знаю. Но это не единственное, что он сделал за одиннадцать лет. Света посмотрела на меня как на сумасшедшую и заказала ещё кофе. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

После долгих уговоров мать наконец разрешила ей идти в школу одной. Маленькая победа, которой ребёнок гордится. На повороте её внимание привлекает белый фургон. Мужчина у капота. Обычный, ничем не примечательный. Короткие волосы, куртка, взгляд, который будто скользит мимо. Но что-то в нём тревожит. Наташа не понимает почему, просто ускоряет шаг. А потом — резкий рывок. Воздух исчезает. Рука на лице. Мир сжимается до темноты и запаха машинного масла. Так заканчивается её утро и начинается новый отсчёт. В подвале, где нет ни звука, ни света. Дом, который не был раем В 1988 году в Вене родилась девочка. Её родители, Людвиг Кох и Бригитта Сирни, были обычными людьми рабочего класса. Отец — пекарь. Мать — швея. Жили они в районе Донауштадт, в скромной квартире. Наташа росла между двумя мирами. Когда родители были вместе, дом наполнялся криками. Когда они расстались, дом наполнился тишиной. Но эта тишина была тяжёлой, плотной. В книге «3096 дней» Наташа пишет об этом без прикрас. Она помнит шлепки. Помнит, как мать срывалась на крик. Помнит, как однажды подумала о том, чтобы выпрыгнуть из окна, потому что казалось, что так будет проще. Ей было девять лет. Но она не превращает своих родителей в монстров. Она не даёт читателю удобного объяснения: "Видите? Дома было так плохо, что подвал показался спасением". Нет. Дома было сложно, болезненно, напряжённо. Но это был её дом. Её мир. И она хотела из него выйти, но не так, как случилось. Утро, изменившее ее жизнь 2 марта 1998 года выдалось холодным. Наташа проснулась рано, оделась и вышла из дома. Ей было десять лет, и это был особенный день: впервые мать разрешила ей идти в школу одной. Наташа долго добивалась этого права. Ей хотелось быть самостоятельной, взрослой, свободной. Она шла по знакомой улице в районе Донауштадт. Мимо неё проехал белый фургон марки Mercedes. Ничего необычного. Вена — большой город, фургоны ездят постоянно. Но фургон остановился. Из него вышел мужчина. Высокий, худой, с тёмными волосами. Он обратился к девочке. Что именно он сказал — неизвестно. Наташа не помнит точных слов. Она помнит только, что в какой-то момент оказалась в фургоне. Дверь закрылась. Мир снаружи исчез. Всё произошло за несколько секунд. Полиция начала поиски немедленно: проверяли машин, допрашивали сотни людей, составляли профили подозреваемых. И в какой-то момент они даже остановили белый Mercedes, которым управлял похититель. Они осмотрели машину, поговорили с ним и отпустили. Потому что мужчина был вежлив, спокоен.Он ничем не выделялся, обычный технический специалист, живёт в тихом пригороде Штрассхоф-ан-дер-Нордбан, в 25 километрах от Вены. У него хорошая репутация. Никаких судимостей. Ничего подозрительного. Наташа узнала об этом много лет спустя. Она прочитала отчёты следствия и поняла: её могли спасти. В первые дни. В первые недели. Но система не сработала. Просто полицейские искали "преступника", а видели перед собой "обычного человека". В книге она пишет об этом сухо, почти без эмоций. Но между строк читается вопрос, который не даёт ей покоя до сих пор: что, если бы тогда полицейские были чуть более внимательны?