Сердцу Любо нам-наш Шарлыкский Край .!

Честно говоря, Галя и не думала о какой-то опасности, когда приглашала Иру пожить у них с Димой. Наоборот – это было удачей, потому что Ира могла сидеть с Павликом. Доверить его сторонней няне Галя боялась, так как у Павлика была аллергия на орехи, и одна уже сунула ему конфету с арахисом. Замуж Галя вышла по залёту на третьем курсе. Дима сказал, что ребёнок важнее диплома, да и зачем он Гале – жена должна заниматься детьми и бытом, он сможет их обеспечить. -Дура ты, – сказала подружка Маша. – Бросит тебя, и что делать будешь? На паперть пойдёшь? -С чего он меня бросит? – обиделась Галя. -Ну, не бросит – машина его собьёт, например. -Чур тебя! -Как знаешь. Останешься у разбитого корыта, сама виновата будешь. Галя на подругу сначала обиделась. А потом знаки судьбы со всех сторон пошли: свекровь овдовела и осталась без средств к существованию, так что Диме пришлось мать содержать – они жили в её квартире, а она сама съехала к сестре, так что Дима не мог не помогать маме. Потом на работе

Жизнь Вовки Кузнецова началась с того, что в ней ему отказали. Просто так. Безо всякого повода. Мать родила его среди ночи, промаявшись что-то около часа, и тут же, не разбирая, дышит ли младенчик, завернула его в какую-то тряпку и велела сожителю выбросить получившийся сверток в помойку. - Утром мусор заберут, и шито-крыто! Что встал?! Иди, пока люди не проснулись! К счастью для Вовки, люди, которых так опасалась его мать, просыпались рано. А сожитель ее, пусть и не слишком богатого ума мужичонка, в мусорный бак Вовку выбрасывать не стал. Оставил рядом. Да еще и прикрыл каким-то стареньким пальтишком, выброшенным кем-то. Так Вовка не замерз и дождался соседки, тети Вали, которая вывела рано утром на прогулку неугомонную свою Мушку, которой почему-то вдруг так приспичило, что терпеть мочи больше не было. Лаяла Мушка громко, угомонить ее было почти невозможно, а потому, тете Вале не оставалось ничего иного, как стиснуть в кулаке мокрый Мушкин нос, заставив собаку умолкнуть на пару минут

Рассказ День выдался на удивление тёплым, снег беспрерывной пеленой падал с неба, только успевай его счищать. Маруся Маслова обулась в коротко обрезанные валенки и вышла на крыльцо, а там, взяв в руки лопату, принялась сгребать снег, потом остановилась, увидев на ступеньках несколько дырочек в снегу. Такие углубления в снегу она уже видела раньше. Маруся откинула лопатой снег и увидела мелкие блестящие монетки — мелочь. Кто-то подбросил их на крыльцо. Собрав монетки в кулачок, девочка огляделась. Если и были рядом с крыльцом следы, то их давно запорошило снегом. Значит, и в этот раз не удастся узнать, кто подкинул монеты. Бросив деньги в карман куртки, Маруся принялась дальше счищать снег. Сквозь неплотно прикрытую входную дверь до сих пор были слышны крики матери и отца. Родители каждый день ссорились, а в последнее время особенно сильно. Во всём была виновата бедность, с которой приходилось мириться. Поутру в доме, как обычно, нечего было есть. Маруся шарила по шкафам, находила ло

Во вторник в школу Серега, конечно же, опоздал. Не так, чтобы уж очень сильно, но когда он заскочил в парадные двери, звонок на урок уже дозванивал свои последние нотки. Пока сбросил одежду в раздевалке, пока взлетел на третий этаж, дверь в кабинет истории была уже закрыта, а въедливый голос Александры Семёновны что-то бубнил за, покрытыми коричневым облупившимся пластиком, створками. «Может, совсем не ходить? – подумал он, – Будет сейчас грузить!» Но появившаяся в дальнем конце коридора фигура завуча Анны Георгиевны, пресекла возможность отступления. Эта не отвяжется, начнёт выяснять «Куда? Откуда? Почему опоздал?» Лучше уж на историю. Вежливо стукнув в дверь, Серёга толкнул створку и нарисовался на пороге класса. – Извините, Александра Семёновна, можно войти? – Ой! Кто к нам пришёл! – фальшиво-радостно всплеснула руками учительница. Крупная, пышная, с явно обозначенными над верхней губою чёрными волосками усиков, она смотрела на него с наигранной нежной радостью матери, дождавшейся в

Автобус, пыльный и усталый, с грохотом вывернул с грунтовой дороги на асфальт, оставляя за собой густое коричневое облако. Маленькая девочка, босиком, в выцветшем от частых стирок платьице в горошек, бежала за ним по краю обочины. Её тонкие ножки взбивали пыль, светлые волосы, не заплетённые в привычные два кудахтающих хвостика, разлетались вокруг заплаканного личика. — Папочка! Па-а-апа! Не уезжай! Обещай, что вернёсь! Обещай! Виктор Анатольевич Гордеев прильнул к грязному заднему стеклу, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел, как фигурка дочери становилась всё меньше, превращаясь в трепыхающуюся точку, пока совсем не исчезла в мареве жары и дорожной пыли. Последнее, что он расслышал сквозь рёв двигателя, был этот пронзительный, разрывающий душу крик. Потом он упал на сиденье, закрыл лицо руками и впервые за долгое время разрешил себе тихий, бессильный стон. В ушах стоял тот самый крик. «Папа не уезжай». Он уезжал. Бросил всё — старый, покосившийся, но уютный дом

За четыре месяца – восьмой раз. Я промыла рану над бровью, убрала запёкшуюся кровь. Он сидел на кушетке, не дёргался. Привык. – Глубокая, – сказала я. – Швы нужны. – Не надо. Заклейте. Я заклеила. Достала бинт. И заметила его руки. Снова. Костяшки плоские, кожа над ними толще обычного. Это от ударов – так бывает у боксёров. Но там, ниже, ближе к запястьям, шли другие следы. Тонкие, побелевшие, давние. Они были не вдоль, а поперёк. И явно не от драк. Ему около сорока. Подтянутый, ухоженный. Дорогие часы. И приходит в ночной травмпункт на окраине – в три часа, в пять, в два. Платит наличными. Просит не заносить в базу. Я не заносила. Это нарушение. Серьёзное. Я знала. Но он смотрел так, будто каждый визит – последний. Будто завтра его не будет. И я не могла отказать. – Глеб Ремизов, – прочитала я с карточки, которую заполняла от руки. – Это ваше настоящее имя? – Да. – Аллергии? – Нет. Он отвечал коротко. За четыре месяца я узнала о нём только это: Глеб Ремизов, около сорока, аллергий не

Я нашёл этот подвал случайно. Зима выдалась суровая, спать на улице становилось опасно. Несколько бездомных уже замёрзли насмерть. Я бродил по переулкам, искал хоть какое-то тёплое место, когда заметил приоткрытый люк за кафе. Спустился по ржавой лестнице и попал в большое помещение с трубами отопления. Тепло, сухо, тихо. Кафе наверху работало допоздна. Я слышал топот ног, звон посуды, приглушённые голоса. Запахи еды доводили до безумия. Я не ел нормально уже третий день, перебивался тем, что находил в мусорных баках. Первую неделю я просто прятался там по ночам, а днём уходил. Но однажды, когда я поднимался из подвала рано утром, увидел, как повар выносит мусорное ведро. Он был молодой, лет тридцати, с добрым лицом. — Ты кто? — спросил он, но без агрессии. — Никто. Просто грелся тут ночью. Уже ухожу. Повар посмотрел на меня внимательно: — Голодный? Я молчал. Он вернулся в кафе и через минуту протянул мне свёрток: — Тут супа немного осталось с вечера и хлеб. Только быстро ешь и уходи

– Ну что, Ваня, готов? – спросил Олег с мягкой улыбкой, слегка наклонившись к ребёнку. Ваня, весь сияющий от восторга, даже не стал отвечать словами – вместо этого он энергично закивал, глазки горели нетерпением. Он уже мысленно был там, в парке, среди ярких аттракционов и весёлой суеты вместе с любимым папой. – Тогда попрощайся с мамой, и отправляемся! Нас ждёт удивительный день в парке аттракционов! – с воодушевлением произнёс Олег, заражаясь настроением сыночка. – И обедать мы будем в настоящем сказочном месте! Ванечка не смог сдержать радостного возгласа. Он размашисто помахал Нике рукой, словно стараясь вложить в этот жест всю свою детскую непосредственность и счастье, а затем стремглав помчался вниз по лестнице, едва касаясь ступенек. Его смех эхом разносился по дому, наполняя пространство беззаботной детской радостью. Олег, не скрывая улыбки, поспешил вслед за неугомонным малышом. Его шаги были лёгкими и быстрыми – он словно сам на мгновение вернулся в детство, ощутив тот же во

Дождь в Петербурге никогда не бывает просто осадками. Это всегда либо вызов, либо приговор. Для Андрея Воскресенского, владельца крупного строительного холдинга, этот вечер стал приговором. Он стоял у своей машины, припаркованной в темном переулке за зданием администрации, и лихорадочно хлопал себя по карманам дорогого пальто из кашемира. Пусто. Внутри всё похолодело. В этом кожаном бумажнике ручной работы было не просто «состояние» в понимании обычного человека. Там лежали наличные для специфического задатка — десять тысяч долларов, которые должны были «открыть двери» в завтрашней сделке. Но гораздо страшнее была потеря документов: паспорт, водительские права, уникальные банковские ключи-токены и, главное, маленькая флешка с зашифрованными протоколами безопасности. — Черт, черт, черт! — Андрей ударил кулаком по крыше автомобиля. Без этих документов сделка всей его жизни, к которой он шел десять лет, рассыплется как карточный домик через двенадцать часов. Телефон, как назло, сел еще ча

Забор был высоким – два метра металлических прутьев с острыми наконечниками. Я стояла перед ним уже минут десять, разглядывая объявление: «Парк закрыт на реконструкцию. Снос старых конструкций начнётся 28 октября». Двадцать восьмое – это через неделю. Я обошла забор по периметру, ища слабое место. Руки мёрзли – октябрь выдался холодным, а я вышла без перчаток. Торопилась. Увидела новость в интернете и сорвалась с работы, даже не предупредив начальницу. У угла, там, где забор поворачивал к старому входу, прутья немного разошлись. Щель была узкой, но я худая – должна пролезть. Сумка мешала. Я сняла её, просунула вперёд. Потом протиснулась сама. Пальто зацепилось за железо, треснуло. Плевать. Внутри парк выглядел заброшенным. Дорожки потрескались, из щелей лезла бурая трава. Скамейки накрыты серой плёнкой, фонтан пустой. Но я знала, куда идти. Мимо старого дуба, мимо клумбы с засохшими стеблями, направо – к липовой аллее. Она была там. Деревянная скамейка с чугунными подлокотниками в фор

Имя Якова Джугашвили, старшего сына Сталина, неразрывно связано с легендарной фразой, ставшей символом суровой непреклонности советского вождя в годы Великой Отечественной войны: «Я солдата на фельдмаршала не меняю». Эти слова, якобы сказанные в ответ на предложение немцев обменять плененного Якова на фельдмаршала Паулюса, на десятилетия определили его образ в народной памяти. Фигура Якова стала мощным инструментом пропаганды по обе стороны фронта. Нацисты разбрасывали над советскими позициями листовки с его фотографией, призывая солдат следовать примеру сына Сталина и сдаваться в плен. Советская идеология, в свою очередь, создала образ вождя как истинного отца нации, для которого долг перед Родиной был выше родственных чувств, и который принес на алтарь Победы даже жизнь собственного сына. Этот миф оказался настолько мощным и убедительным, что долгие годы никто не решался задать главный вопрос: а был ли на самом деле Яков Джугашвили в немецком плену? Яков появился на свет в 1907 году,