Нина Коломиец

Вечер выдался долгим и утомительным. Светлана вышла из здания своей фирмы, когда сумерки уже окончательно поглотили город, растопив очертания домов в синевато-чёрной дымке. Улицы были залиты жёлтым светом фонарей, а под ногами хрустел тонкий, недавно выпавший снег, ещё не успевший превратиться в слякоть. Она шла к метро быстрым, автоматическим шагом, чувствуя, как усталость тяжёлым свинцом растекается по мышцам спины и плеч. День был насыщенным: сложные переговоры с подрядчиком, срыв сроков по новому проекту, нервный разговор с начальством. Всё, чего ей хотелось сейчас, — это тишины, тёплого пледа, чашки ромашкового чая и полного отсутствия необходимости что-то решать. Она ехала в полупустом вагоне метро, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и наблюдала, как в чёрной бездне тоннеля мелькали редкие огоньки. Мысли путались, перескакивая с рабочих проблем на личные. Жизнь в последнее время казалась ей бесконечной беговой дорожкой: дом, работа, редкие встречи с подругами, которые всё ч

Иногда правда обрушивается на тебя не благородным ливнем, смывающим грязь, а помойным ведром, которое выплеснули прямо с балкона элитного особняка. И ты стоишь, обтекаешь, и единственное, что остается — это решить: утереться и уйти или поднять камень и бросить в ответ. — Ты уверена, что она ничего не заподозрит? Эта курица дальше своего носа не видит, но все-таки интуиция у баб иногда срабатывает, даже у таких блаженных, как моя невестка. — Ой, Зинаида Петровна, я вас умоляю! Надя? Заподозрит? Она же святая простота. Верит каждому слову Игоря. Он ей сказал «командировка», она чемодан собрала, носки погладила и чуть ли не бутерброды в дорогу завернула. Смех, да и только! Я замерла в кабинке туалета дорогого спа-салона, боясь даже вздохнуть. Рука с сумочкой застыла в воздухе, а сердце, казалось, сейчас пробьет грудную клетку и шлепнется на кафельный пол. Голоса были до боли знакомыми. Один — скрипучий, властный, принадлежал моей свекрови, Зинаиде Петровне. Второй — звонкий, с наглыми

Подъезд старой пятиэтажки пропах сыростью и пылью, но на четвертом этаже каждый день ровно в полдень разносился иной аромат — запах томленой капусты, лаврового листа и домашнего уюта. Маша, поправляя выбившуюся прядь русых волос, балансировала с тяжелой кастрюлькой, обернутой в полотенце. Она постучала в облупившуюся дверь трижды. Тишина. Затем послышалось тяжелое шарканье тапочек. — Николай Иванович, это я, Маша. Открывайте, я вам щей свежих принесла, горяченькие, только с плиты. Замок щелкнул. На пороге стоял мужчина, чье лицо напоминало иссохшую карту старых дорог. Глаза его, когда-то ярко-голубые, теперь подернулись дымкой катаракты и бесконечной грусти. — Проходи, Машенька, проходи, дочка... — голос старика дрогнул. В квартире Николая Ивановича время словно застыло в восьмидесятых. Старая стенка с хрусталем, который никто не доставал годами, черно-белые фотографии на стенах и тяжелые шторы, которые почти не пропускали свет. Маша прошла на кухню, привычно отодвинула в сторону пусту