Екатерина Рыбалко(Смирнова)

Аркадий Семёнович не жаловался. Жаловаться было некому, да и незачем. Ветеран-афганец, он отвоевал своё право на тишину — тяжёлую, звонкую, как лёд после оттепели. Его мир помещался в маленькой однокомнатной квартире в панельной пятиэтажке. Сына не стало под Иловайском в четырнадцатом. Жена не вынесла — ум..рла от молчаливого инфаркта через год. Осталась фотография на тумбочке, пенсия и тишина. Он не был нищим. Просто жизнь стала чёрно-белой, как старый телевизор. Деньги уходили на лекарства от ран, которые болели на погоду, на скромную еду, на оплату квартиры.Остальное, маршрут: магазин, поликлиника, иногда, к вечному огню, постоять молча. Друзей почти не осталось. Те, что были, потихоньку отходили в мир иной, а с новыми сходиться не хотелось. Больно терять. Осень того года была особенно слякотной. Дождь лил неделями, и боль в колене, прошитом осколком, стала постоянной, ноющей спутницей. Возвращаясь из аптеки, Аркадий Семёнович услышал мяуканье. Не обычное кошачье требование, а т

Надя всегда считала, что любовь — это когда сердце наконец-то перестаёт ныть от одиночества и начинает просто стучать ровно, как хорошие швейцарские часы. Ей было двадцать семь, когда она встретила Маркуса в старом рижском кафе на улице Яуниела. Он был высоким, чуть сутулым от долгого сидения за компьютером, говорил по-русски с мягким прибалтийско-немецким акцентом и заказал ей чай с ромашкой, хотя она просила чёрный без сахара. Уже в тот вечер она поняла: вот оно. То самое. Через девять месяцев они поженились в крошечной кирке в старой части Риги. Невеста была в простом платье цвета морской волны, жених — в тёмно-синем костюме, который казался слишком большим для его худых плеч. Родители Нади приехали из-под Пскова, плакали тихо и по-деревенски, а потом долго жали руку Маркусу, повторяя одно и то же: «Хороший человек… хороший…» Первые два года были почти невыносимо счастливыми — из тех, что потом кажутся придуманными. Они жили в аккуратной квартире в районе Зиедоньдарзс с окнами в

Лес осенью — не просто скопление деревьев. Это состояние души. Он молчал глубоким, насыщенным молчанием, где шорох падающего листа звучал как удар гонга. Анфиса Ивановна шагала по знакомой, вросшей в землю тропке, и её старые валенки не проваливались в золотистую хвою, а лишь мягко вдавливали её, будто здороваясь. В руках у неё была не корзина для грибов — был ясень, запорашивал рассыпчатый первый снежок. Она шла не по грибы и не по ягоды. Она шла прощаться. Дом на опушке, её дом, где она родилась и где ум..р её Пётр, стоял теперь с заколоченными окнами. Дети, давно уехавшие в город, уговорили-таки: «Мама, тебе восьмой десяток, одна в лесу, да если что?..» «Если что, — отвечала она, — так волки доедят, и делов то». Но в итоге сдалась. Не из-за страха, а из-за усталости спорить. Продала дом горожанину под дачу, а сама собиралась в крохотную квартирку в райцентре, к запаху чужих плит и звуку соседского телевизона. И вот, в последний свой день, она пришла в лес. Не собирать, а отдать.

Матушка ее лишилась чувств, когда Мария призналась: предложения от корнета она не получала. «Как возможно! Какой позор!» — причитала госпожа Лазич. Бывает чуть ли не каждый день, гуляет с девицей в парке, переписываются уже так долго. Да все общество пребывает в уверенности, что Машенька и корнет Афанасий Фёт — жених и невеста. Какой удар, какой позор. — Пусть отец поговорит с ним, призовет вспомнить о чести! — восклицала она, а дочь терпеливо подносила нюхательные соли и обмахивала маменьку веером. Получить предложение руки и сердца от корнета было ее заветной мечтой, но если он молчит, значит, есть тому причины. Мария Лазич ни на секунду не сомневалась в намерениях и благородных чувствах своего кавалера. И даже если он так и не сделает признания, у нее останутся его письма и стихи! Какое счастие: и ночь, и мы одни! Река — как зеркало и вся блестит звездами; А там-то… голову закинь-ка да взгляни: Какая глубина и чистота над нами! О, называй меня безумным! Назови Чем хочешь; в этот миг