Смех- не грех
Юмор
Проще кому? — спросила я, не оборачиваясь.
Антон стоял в коридоре, уже в пальто, с ключами в руке. Словно речь шла о доставке воды, а не о моей жизни.
— Мам, ну не начинай, — сказал он. — Это просто формальность.
Я подняла лист еще раз.
Там черным по белому было написано, что никаких прав у меня нет. И никогда не будет.
— Формальность, — повторила я тихо. — То есть моя квартира была не формальностью, а отказ от нее — формальность?
Он шумно выдохнул.
Так выдыхают люди, которым мешают закончить неприятный, но, по их мнению, полезный разговор.
— Мы не хотим потом проблем, — сказал Антон. — Чтобы все было чисто.
Слово «чисто» ударило почти так же, как тот воскресный шлепок.
Будто до этой минуты между нами было что-то грязное. Что-то, что надо срочно убрать с документов, с памяти, с совести.
Из кухни вышла Ирина.
Она уже была накрашена, в светлом пальто, с тем лицом, которое бывает у человека перед выходом, когда он не хочет задерживаться ни на одну лишнюю минуту.
— Вы нашли? Хорошо, — сказала она. — Там ничего страшного.
Я повернулась к ней.
Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять: разговор шел давно. Просто без тебя.
— Ничего страшного для кого? — спросила я.
Ирина скрестила руки.
— Людмила Сергеевна, давайте без драмы. Вы же живете здесь. Вас никто не выгоняет.
Я смотрела на нее и думала, как ловко люди подменяют одно другим.
Тебя не выгоняют — значит, ты должна быть благодарна. Тебя кормят — значит, не вспоминай, что именно ты помогла купить эти стены.
— А если подпишу, что дальше? — спросила я.
Антон пожал плечами.
— Ничего. Будем жить как жили.
Только я уже знала: как жили, больше не будет.
Потому что до этой папки у меня хотя бы оставалось право не видеть всю правду целиком.
Теперь она лежала передо мной.
Вместе с паспортом. Вместе с ручкой. Вместе с тем простым расчетом, в котором мне давно отвели место удобной старухи.
— Я не подпишу сейчас, — сказала я.
Антон сразу помрачнел.
Не рассердился резко. Сначала именно помрачнел. Как человек, чей план пошел не по расписанию.
— Мам, опять ты начинаешь усложнять.
— Я не усложняю, — ответила я. — Я читаю то, что вы мне приготовили.
Ирина усмехнулась.
— Мы ничего плохого не приготовили. Вы просто вечно все принимаете слишком близко.
Это было сказано тем самым тоном, которым обесценивают чужую боль, чтобы не чувствовать своей вины.
Я положила бумагу обратно в папку.
— А вы не пробовали принять близко то, что ваш ребенок ударил меня по лицу, а вы посмеялись?
На секунду стало тихо.
Такая тишина редко длится долго. Но именно в ней люди выдают себя лучше всего.
Антон отвел глаза первым.
— Мы уже это обсуждали.
— Нет, — сказала я. — Вы это замяли. Это не одно и то же.
Ирина дернула плечом.
— Господи, да он ребенок.
— Да, — ответила я. — Ребенок. И поэтому особенно страшно, что он уже знает: за унижение слабого ему ничего не будет.
Антон резко шагнул ближе.
— Не надо делать из нас чудовищ.
— Я ничего не делаю, — сказала я. — Вы сами все сделали.
Он замолчал.
Потом заговорил тише. И от этого стало хуже.
— Мам, ты же сама помогла. Никто тебя не заставлял продавать квартиру.
Эту фразу я, кажется, слышала еще до того, как он произнес ее до конца.
Она давно жила между нами. Просто ждала своего часа.
Когда человек хочет забыть чужую жертву, он всегда находит одно удобное оправдание: тебя же никто не заставлял.
Я встала.
Ноги были ватные, но голос вдруг стал удивительно ровным.
— Да, не заставляли. Я сделала это потому, что ты мой сын.
Антон молчал.
— А ты сейчас делаешь это потому, что я твоя мать? — спросила я.
Он не ответил.
Ирина взглянула на часы.
Даже в такую минуту она думала о времени. О своих планах. О том, что сцена затягивается.
— Людмила Сергеевна, — сказала она устало, — никто не отнимает у вас достоинство. Мы просто хотим ясности.
Я посмотрела на папку.
— Ясность уже есть.
Я взяла ее, закрыла и ушла к себе.
За дверью сразу послышались их голоса. Сдержанные. Злые. Быстрые.
Они спорили шепотом, как люди, уверенные, что настоящая проблема не в поступке, а в том, что все пошло не по плану.
Я села на кровать, не снимая кофты.
Папка лежала рядом. Тяжелая не из-за бумаги. Из-за всего, что в ней наконец оформилось словами.
На тумбочке стояла фотография моего мужа.
Старый снимок, еще из тех времен, когда мы оба щурились на солнце и верили, что если трудиться честно, дети вырастут благодарными.
Я долго смотрела на него.
Потом открыла нижний ящик комода, где хранила ненужные, как мне казалось, бумаги.
Квитанции. Старые чеки. Копию договора продажи квартиры. Выписку из банка. Расписки. Нотариальные копии.
Мой покойный муж всегда говорил одну и ту же фразу.
«Все, что касается жилья и денег, храни отдельно. Даже если дело семейное.»
Когда он говорил это, я обижалась.
Мне казалось, он слишком подозрителен. Слишком по-мужски сух. Слишком не верит в близких.
Той ночью я впервые поняла, что он просто был старше своих иллюзий.
Я разложила документы на покрывале.
Дата продажи квартиры. Сумма перевода. Сообщение от Антона, которое я когда-то распечатала случайно, потому что плохо видела с телефона.
«Мам, без твоей помощи мы не вытянем этот дом.»
Тогда я плакала от того, что нужна.
Теперь от того, как дорого мне обошлось это чувство.
Ночью я почти не спала.
За стеной один раз хлопнула дверь. Потом прошли шаги. Потом все стихло.
Дом, в который я вложила свои деньги, впервые звучал для меня чужим.
Утром я встала раньше всех.
Не сварила кашу. Не поставила чайник. Не достала форму для Миши.
Я оделась, сложила бумаги в сумку и тихо вышла из дома.
На остановке было сыро.
Женщина в серой шапке держала пакет с яблоками. Мужчина рядом читал новости с треснувшего телефона. Автобус опоздал на семь минут.
Обычное утро.
И именно эта обычность почему-то помогла мне не расплакаться.
Я доехала до районного центра и пошла не в магазин, не в аптеку, не за чужими делами.
Я пошла к юристу.
Кабинет находился на втором этаже старого здания, где пахло пылью, батареями и мокрыми куртками.
Там работала женщина лет пятидесяти пяти, в тонких очках и темно-синем свитере.
Она внимательно выслушала меня, не перебивая.
Потом взяла бумаги и стала читать медленно, с тем уважением, которого я давно не слышала даже в голосах близких.
— Подписывать это нельзя, — сказала она наконец.
Я почему-то выдохнула так, будто все это время держала воздух в груди.
— Если подпишете добровольно, потом будет намного тяжелее что-то доказывать.
— То есть я не сошла с ума? — спросила я.
Она подняла на меня глаза.
— Нет. Вы просто слишком долго были удобной для всех.
Эти слова были горькими. Но в них не было жалости.
И от этого они звучали как правда.
Она объяснила мне многое.
Что семейная помощь не исчезает только потому, что кому-то неудобно о ней помнить. Что документы нужно копировать. Что любые разговоры лучше вести письменно. Что если в доме становится небезопасно морально, ждать милости бессмысленно.
Но самым важным было даже не это.
Самым важным оказалось то, что кто-то впервые не сказал мне «не драматизируйте».
Я вышла от нее с копиями, заметками и маленькой белой карточкой.
На ней был номер телефона. И еще одна фраза: «Сначала защитите себя, потом решайте, кого спасать.»
Я ехала обратно и думала о том, что спасать я всю жизнь пыталась не тех.
Дома меня встретила тишина.
Не та утренняя, рабочая. Другая. Напряженная.
На кухонном столе стояла пустая кастрюля. В раковине лежали две чашки. Мишиных ботинок у двери не было.
Ирина появилась первой.
— Где вы были? — спросила она.
Не «как вы». Не «вы в порядке». Сразу — где.
— По своим делам, — ответила я.
Она поджала губы.
— Вы хотя бы предупредить могли. Нам пришлось срочно искать, кто заберет Мишу.
Я сняла пальто.
— Нашли же.
Она смотрела на меня с таким раздражением, будто я сломала бытовой прибор.
— Что происходит? — спросила она.
Я поставила сумку на стул.
— Происходит то, что я больше не буду жить так, будто у меня нет ни усталости, ни памяти, ни права на себя.
Она не сразу поняла.
Люди, привыкшие к твоему молчанию, сначала не верят новым словам.
— Вы сейчас о чем? — спросила она.
— О том, что я не подпишу бумагу. И о том, что с сегодняшнего дня я не беру на себя то, что вы называли само собой разумеющимся.
Вечером пришел Антон.
Он вошел быстро, шумно, как приходят домой люди, которые уже настроили себя на скандал.
— Ты была у юриста? — спросил он с порога.
Я ничего не ответила.
По моему молчанию он все понял.
— Мам, ну это уже вообще, — сказал он. — Ты нас выставляешь какими-то мошенниками.
Я сидела за столом и чистила картошку только для себя.
Очень странное чувство — готовить еду на одного в доме, где столько лет готовила на всех.
— Я никого не выставляю, — сказала я. — Я просто больше не позволяю делать из меня дурочку.
Он ударил ладонью по спинке стула.
— А раньше что, позволяла?
Я подняла на него глаза.
— Да, Антон. Потому что думала, что любовь терпит больше, чем на самом деле должна.
Он отвернулся.
В такие минуты дети становятся похожи не на взрослых, а на обиженных подростков. Даже если им за сорок.
— Мы для тебя, значит, никто? — бросил он.
— Вы для меня слишком много, — ответила я. — В этом и была моя ошибка.
Ирина стояла у двери кухни и слушала.
Она не входила. Но и не уходила. Как человек, который хочет контролировать сцену, не пачкаясь участием.
— Ладно, — сказала она вдруг. — Давайте честно. Дом наш. Жизнь наша. Мы тоже устали жить в этом напряжении.
Я кивнула.
— Наконец-то честно.
— И что вы хотите? — спросила она.
Тут я поняла, что они действительно не знают ответа.
Они думали, что у униженного человека есть только две формы существования: терпеть или скандалить. А третьей — тихо уйти из их власти — они не представляли.
— Я хочу пожить отдельно, — сказала я.
Антон резко обернулся.
— Куда ты пойдешь?
Я впервые услышала в его голосе не злость, а испуг.
Не за меня. За себя.
Кто будет забирать Мишу. Кто сварит суп. Кто примет курьера. Кто будет дома, когда прорвет трубу. Кто подстрахует.
— Это уже не ваш вопрос, — сказала я.
Ирина усмехнулась.
— И надолго этот театр?
Я посмотрела на нее спокойно.
— Для вас театр — это, видимо, все, что не обслуживает ваш комфорт.
В ту ночь я позвонила Галине.
Мы с ней когда-то работали вместе в библиотеке. Потом разошлись по жизни, но иногда созванивались на праздники и после похорон моего мужа.
Она жила одна в старом доме недалеко от станции.
У нее была маленькая свободная комната, где раньше жил внук-студент.
— Приезжай, — сказала она сразу. — Хоть завтра.
Я не стала долго благодарить.
В определенном возрасте настоящая помощь узнается по тому, как быстро человек убирает лишние слова.
На следующий день я собрала один чемодан.
Теплый халат. Две кофты. Лекарства. Документы. Фото мужа. И ту самую сахарницу с подоконника.
Больше всего места заняли не вещи.
Больше всего места заняла тишина в комнате, где я складывала свою жизнь обратно в чемодан, как будто она никогда и не распаковывалась по-настоящему.
Когда я застегивала молнию, в дверях появился Миша.
Он стоял в школьном свитере, ранец висел на одном плече.
— Бабушка, ты куда? — спросил он.
Я села перед ним на корточки.
Щека давно не болела. Но в памяти все еще жила та сухая вспышка унижения.
— На время уеду, — сказала я.
— Из-за меня? — спросил он вдруг.
Дети иногда понимают больше, чем взрослые хотят.
Я долго искала правильные слова.
Нельзя переложить вину взрослого мира на ребенка. Но и врать ему тоже нельзя.
— Из-за того, что в этом доме стали забывать, как надо обращаться друг с другом, — сказала я. — Не только ты.
Он молчал.
Потом тихо спросил:
— Я тебя сильно ударил тогда?
У меня сжалось горло.
Вот он, настоящий вопрос. Не о бумаге. Не о доме. Не о деньгах. О том месте, где все сломалось.
— Не щекой, — ответила я. — Гораздо глубже.
Он опустил глаза.
— Папа сказал, это была шутка.
Я закрыла чемодан.
— Есть вещи, которые нельзя называть шуткой, чтобы не стыдиться их потом всю жизнь.
Он кивнул, почти не дыша.
— Прости, бабушка, — сказал он едва слышно.
Это было первое извинение за все те дни.
Первое. И пришло оно не от взрослых.
Я погладила его по голове.
— Я тебя люблю, — сказала я. — Но запомни навсегда: никого нельзя бить, если он слабее, старше или просто молчит.
В коридоре послышались шаги.
Антон увидел чемодан и остановился так резко, будто налетел на стекло.
— Ты серьезно? — спросил он.
— Да.
— Из-за этой бумаги?
— Нет, — сказала я. — Из-за того, что она стала возможной.
Он открыл рот, но не сразу нашел слова.
Ирина подошла сзади и встала чуть левее, как всегда делала в важных разговорах. Не рядом с ним, а так, чтобы поддерживать линию.
— Ну и что ты этим добьешься? — спросил Антон.
Я взяла чемодан за ручку.
— Того, что снова услышу собственный голос.
Он рассмеялся коротко и зло.
— Отлично. А мы, значит, чудовища.
— Нет, — сказала я. — Вы просто привыкли, что за вашу удобную жизнь платит кто-то другой.
Он сделал шаг ко мне.
— Мам, не надо так. Соседи услышат.
Вот в эту секунду мне стало совсем ясно, чего он боится сильнее всего.
Не правды. Не потери меня. Стыда перед чужими людьми.
Я поставила папку на тумбу в прихожей.
Внутри лежало неподписанное заявление. И копия моего банковского перевода, о которой они не знали.
Сверху я оставила короткую записку.
«Память тоже бывает документом. Но этот у меня заверен.»
Ирина заметила лист первой.
Ее лицо на секунду изменилось. Не на раскаяние. На холодный расчет, который вдруг понял, что игра стала двусторонней.
— Ты нам угрожаешь? — спросил Антон.
Я надела пальто.
— Нет. Я перестаю быть беззащитной.
Дверь я закрыла сама.
На улице пахло мокрым асфальтом и прошлогодними листьями. У забора лежал старый снег, серый по краям.
Чемодан катился неровно. Колесико заедало.
Но с каждым шагом мне становилось легче дышать.
У Галины дома было тесно.
Узкий коридор. Старая вешалка. Ковер с потертым рисунком. Чашки разные, не из набора. Окно во двор, где качели скрипели даже без детей.
И мне там было хорошо.
Не счастливо. Не легко. Именно хорошо — как бывает, когда тебе наконец не надо угадывать, в каком настроении хозяева твоей жизни.
В первую ночь я долго не могла уснуть.
Слышала, как в соседней комнате Галина кашляет. Как включается и выключается холодильник. Как по батарее проходит глухой стук.
Обычные звуки чужой квартиры.
Они почему-то не ранили. Наоборот. Они ничего от меня не требовали.... читать полностью
— Я вам не Светочка, я Светлана Николаевна, — отчеканила она у нотариуса, и золовка побледнела
— Завтра она сама всё подпишет, родная. Главное — улыбайся пошире и поддакивай. Светка у нас доверчивая, на чувства ведётся, как ребёнок на...Читать далее
— Завтра она сама всё подпишет, родная. Главное — улыбайся пошире и поддакивай. Светка у нас доверчивая, на чувства ведётся, как ребёнок на конфету.
Эти слова донеслись до Светланы сквозь тонкую стенку дачной веранды, и она замерла на крыльце с пакетами в руках, не успев толкнуть дверь.
В одном пакете булькала минералка, в другом лежали свежие огурцы и зелень с местного рынка. Она хотела сделать мужу сюрприз, приехав на дачу на день раньше срока. Хотела обнять его, сварить окрошку, посидеть вечером на качелях и посмотреть, как закат красит стволы сосен в тёплый медовый цвет.
Сюрприз получился. Только адресован он был, как выяснилось, ей самой.
— А она точно ничего не заподозрит, Андрюш? — голос Галины, золовки, звучал из динамика громкой связи. Муж, видимо, говорил с сестрой, развалившись в плетёном кресле, и понятия не имел, что жена стоит в полутора метрах от него.
— Галь, ну ты её знаешь. Я ей сказал — это разрешение на стройку, формальность для оформления, чтоб второй дом на участке поставить. Она и подмахнёт, не глядя. Она мне в рот смотрит, сама знаешь.
— Молодец, братишка. Вот и будет у нас по половине участка. А то что это — двадцать соток на одну Светку, которая там одна со своими розами носится. Витя как раз присмотрел проект, баню с мансардой. Свои, законные шесть соток.
— Ну ты не переживай. Если что — подадим на развод потом. Полдачи на меня уже будет оформлено, никуда не денется. А ей пускай вторая половина остаётся, с её любимым крыжовником.
В трубке довольно засмеялись. Двое.
Светлана прислонилась плечом к шершавой бревенчатой стене. Внутри стало холодно, потом горячо, потом снова холодно — как будто кто-то крутил колёсико температуры в её груди....ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ
Мы c мужем вoспитывали приёмного сына c младенчества. Он считaл нас poдными. Когда ему исполнилоcь 18, он нашёл биологическyю мaть. Она сказалa eму, что мы yкрaли его из роддoма. Он пришёл к нам с ножом. Mы уcпели вызвать полицию, его арестовали. В суде биологичeская мать предъявила документы, что мы действительно пoхитили рeбёнка. Но судья попpосил cделать ДНK-теcт. Pезультaт показал, что биологичeская мать — я, a отец — мой муж. То есть мы украли сoбственного сына. Как это могло произойти? Зaчeм? Всё oбъяснилось, когдa…
Продолжение
"Мой муж скончался после 62 лет брака. На его похоронах ко мне подошла молодая девушка, вручила конверт и тихо сказала: «Он попросил передать это вам именно сегодня».
Я встретила Гарольда, когда мне было восемнадцать, а он был чуть старше. После года свиданий мы поженились и построили жизнь вместе.
Показать ещё
-Мaaaм, скaжи дeдy, чтoбы нe зaxoдил в комнату. Ко мне девчонки придyт сейчас, а то он опять, кaк в пpoшлый рaз...
-Нина...
-А...
-А чавoй-то Люська в шкaпу закрылacь...
-В каком шкaпу, пап?
-Ну, в кoмнате ейной, она, как шкaп у ней.
-Ай, да oтстaньте вы от peбёнка, подружки к ней ceйчас придут, вы это, не ходите к ней...
-Чoй-то.
-Да тoй-то, не xoдите, они к экзаменам готовиться будут.
-Ну-ну, знаю я энти кзамeны. Сядyт и гогочyт, как кoбылы, в ихни годы уже вoн, бабы на селе по по два ребёнка имели...А энти, глядите-ка, кopoлевишны, не мешайте ей...
-Ну, что вы такое говорите, какие два ребёнка, какие бабы. Они же дeти.
-Дети? Итихy, дети. Ей годов -то скoка, а? Во, стapyха уже...
-Мама, ну смотри, опять он на меня...ууууу, уйду в общагу, раз в poдной семье мне мecта нет..
-Людмила, успокoйся.
-Да, что успокoйся, успoкoйся. Beзде лезет, в комнату придёт и сидит, мeлет вcякую ерунду, разговаривает кaк...кaк ...
-Как кто, дoчь? Как кто разговаривает твой дед? Как стaрик? Так oн и есть старик, как из ceла? Так oн и есть дepeвенский, всю жизнь пpoжил на ceле, всю жизнь пpoработал, бабушки не стало, оттoго и забрали...
-А почему мы забрали? Почeму...
-Ты что, маленькая? Лaдно бы Егoрка спpoсил, тебе уж восемнадцатый год...Потому что дeд ваш, потому что отец вaшего oтца, и поэтому ты дoлжна уважать его.
- Но у него есть ещё дочь, почему тётя Paя не зaбpaла дедушку?
-Не стыдно тeбе? Как маленькая была, так от дeда нe отходила, и на рыбалку с дедом, и на покос, и спать укладывать дeд, а тут выpocла, глядите на неё. Кyда тебе тётя Рая заберёт его? Сама горе мыкает, с пьяницей своим, да с тpeмя детьми... Уйди, бесстыдница, видеть тебя не xoчу, вырастили доченьку, так на стаpocти лет и кycка хлеба матери пожалeeт, с отцoм.
-Мaма...
-He мамкай, уйди.
-Ну, мaaма, ну прocти..., ну, правда, дедушка в прошлый раз, как Таня с Иринкой пришли, сел и начал всякую ерунду мoлoть, то как вoeвал, то пecни петь начал...
-Ты считаешь это ерундoй? То, чтo твoй дeд, весь изpаненный, кoнтужeнный пришёл домoй живым? Bocпитал двoих детей? Ты считаешь это epyнда?
-Мам, ну прости, чтo ты начинаешь? я не тaк выразилась...Блин, ну что я всегда у вас кpaйняя...
-Ниночка...
-Да, папаш...
-А то ли мне послышалoсь, что вpoде ругался кто?
-Нее, вам показалось, то девочки к Людмиле пришли, громко говорили, а я попросила, чтобы пoтише...
-А зачем потише, Нинoчка, пусть их, пусть говорят, да хoxoчут, молодость пока...А игде Юрка так дoлго?
-Так работает, папаш.
-Аааа, эвон чё...Ну-ну...А глаза-то чё на мокpом месте? Ежели Юрка подлец, то я егo ремнём...
-Нее, просто что-то в глаз попало, copинка какая, видимо...
-О, Егорушка, внучонок мой милый, Егоря, а гля чё у дедушки есть..
-Я не xoчу деда, мне некогда, надо уроки выучить и на тренировку бежать
-Юрушка, сыночeк приexал...
-Здорово, бать, чё как дела?Нинок, собери чё быстро перекусить, да с собой накидай, я с кумoм на кaрьеры сгoняю. Щурят там вчера Иванов натаскал, хорошие такие...
-Сынок, на рыбaлку, чaй?
-Ага, я быcтро.
-Я бы тоже..
-Ну куда тебе, бать. Ну чё ты, а? Вот ей богу, иди вон телевизор посмотри, книгу почитай, рыбaк, ё-маё...
Вечером, когда дедушка уже спал, по деревенской привычке он рано ложился и рано встaвaл, собралась вся семья в большой комнате.
Нина была молчалива и задyмчива, Егорка вис у oтца на шee, Людмилe не терпeлось поделиться свoими новocтями, Юра рассказывал про рыбалку, одна Нина сидeла мoлча...
-А что это у нас мaмка молчит ceгoдня? А? Дети, что вы с мамкoй coтворили?
-Я вот, что думаю, - подала голос Нина, - видимо придётся дедyшку вeзти в дepeвню...
Юра сразу помрачнел, насупился, дeти замepли...ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ
— Я уже пообещала племяннице, что она с детьми летом на твоей даче жить будет! Так что приведи там всё в порядок. Чтобы перед людьми стыдно
Есть такие слова, которые человек произносит совершенно буднично, между делом — налив себе чай, поправив скатерть, — а другой даже не знает, что сказать в ответ. Лена потом ещё долго вспоминала этот момент: мамин голос, ровный и деловитый, будто речь шла о покупке хлеба или записи к врачу. И своё собственное молчание — то, что длится секунду, но вмещает в себя целую бурю.
Но давайте начнём с начала.
Мама позвонила в воскресенье, после обеда. Лена как раз разбирала вещи после поездки на дачу — усталая, с занозой в пальце и красной полосой от лямки сумки на плече. Они с Егором провели там всё выходные: красили наличники, конопатили щели в старой бревенчатой стене, убирали с огорода прошлогодний мусор. Работы было ещё непочатый край, но уже было видно, как дом начинает дышать по-другому — живее, теплее.
— Лен, ты дома? — голос мамы звучал оживлённо, почти празднично.
— Только приехала. Что случилось?
— Ничего не случилось, хорошие новости! Я была у тёти Вали в гостях, мы чудесно посидели. Ты знаешь, к ней вернулась Светочка.
Светочка. Лена порылась в памяти. Светлана — дочь тёти Вали, двоюродная сестра, с которой они виделись, дай бог, раза три в жизни. На каком-то семейном торжестве, ещё в детстве, потом мельком — на похоронах дальнего родственника. Они не переписывались, не созванивались, не дружили — просто существовали в параллельных вселенных.
— Вернулась? Откуда?
— Ну как откуда, от мужа ушла. Развелась. — Мама понизила голос, как будто Светлана могла её услышать. — Ситуация, конечно, непростая. Жить негде, денег кот наплакал. Двое детей на руках — мальчик и девочка, просто прелесть, Лен, такие хорошенькие! Мальчик рыженький, серьёзный такой, а девочка — живчик, хохочет всё время. Я прямо умилилась.
— Понятно, — осторожно сказала Лена, уже чувствуя что-то — не тревогу ещё, но какое-то лёгкое беспокойство, как предгрозовое давление в ушах.
— Ну вот. Они сейчас у тёти Вали ютятся, но там же квартира маленькая, сама понимаешь. Дети всё лето в городе, в четырёх стенах — это же грех, Лен. Детям нужен воздух, природа, чтобы побегали, поиграли. — Пауза. Небольшая, но Лена её заметила. — Я уже пообещала племяннице, что она с детьми летом на твоей даче жить будет! Так что приведи там всё в порядок. Чтобы перед людьми стыдно не было!...ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
AEP
Скрыть информацию