Люда Жданова

Мария почти не помнила свою маму. В её памяти не сохранилось ни голоса матери, ни тепла её рук, ни каких-то других, самых обычных мелочей, из которых складывается каждодневная жизнь. Она лишь знала, что мама у неё была, как у всех детей, что звали её Елизаветой, и могла безошибочно узнать её на старых фотографиях. Всё, что Маша знала о ней, было по крупицам собрано из рассказов отца. Её мама умерла, когда Мария только появилась на свет. Такое случается редко, но это случилось с ними. Бабушку Мария помнила смутно, лишь какие-то обрывки воспоминаний, похожие на недолгий сон. Это была папина мама, она уже была в преклонном возрасте, много болела и вскоре тоже ушла из жизни. Папу Маши звали Дмитрий, и она его очень сильно любила, а он — её. Но папа часто пропадал на работе: ему нужно было зарабатывать деньги, чтобы у них было всё необходимое. Поэтому он и привёл в их дом тётю Катю — за Марией ведь требовался присмотр, она была ещё слишком мала, чтобы оставаться одной. Папа объяснил, что та

Катерина никогда не была женщиной, любящей сельскую идиллию. Её мир состоял из блеска витрин, аромата свежесваренного кофе из модной кофейни и гула проспектов, который, казалось, пульсировал вместе с её собственным сердцем. Но Игорь, её муж, был другим. Он грезил о собственном доме, о тишине, нарушаемой лишь пением птиц, и о земле, которую можно возделывать своими руками. И вот, поддавшись его убеждениям, Катерина, оставив свою успешную карьеру Пиар-менеджера, оказалась в глухой деревне, где единственным признаком цивилизации были перебои с интернетом и соседский петух, будивший её в 4 утра. Первые недели были пыткой. Старый дом, купленный Игорем по смешной цене, скрипел и стонал, как старый матрос, воспоминающий о бушующих штормах. Запах сырости пропитал все, от занавесок до постельного белья. Вода из колодца имела странный металлический привкус. А комары… Боже, какие там были комары! Катерина, привыкшая к климат-контролю и ароматическим свечам, чувствовала себя загнанной в угол. Иг

Акушерка Зинаида Федоровна принимала роды в Камышинском роддоме уже двадцать третий год и давно научилась не удивляться ничему. Но в ту ночь - февральскую, метельную, когда за окном выло так, что дребезжали стекла в рамах, - она все-таки удивилась. Двойня родилась у Полины Веретенниковой в половине третьего ночи. Сначала - мальчик. Крупный, горластый, с густыми темными волосами. Потом, минут через двадцать - девочка. Меньше, тише, с таким выражением на сморщенном личике, будто уже всё про эту жизнь знала и заранее была не рада. Полина лежала с закрытыми глазами и не спрашивала - кто, сколько, как. Это Зинаиду Федоровну насторожило больше, чем что-либо. «Полина. Полина, смотри - двое у тебя.» Полина открыла глаза. Посмотрела. Закрыла снова. Зинаида Федоровна видела всякое. Видела, как рожали и плакали от счастья, и плакали от горя, и не плакали вообще - как камень. Полина была камнем. Ей было двадцать шесть. В Камышин приехала год назад откуда-то из Саратовской области - никто толком не