Ирина Гатилова（разваляева）

— Игнат Петрович, ну скажи ты мне, зачем тебе это надо? — Анна зябко куталась в пуховый платок, стоя на ветру у самого края дебаркадера. — В город тебе надо. В тепло. Ты ж врач, руки у тебя золотые, а ты здесь... гниешь заживо среди железок и льда. Игнат, не оборачиваясь, смазывал густой графитовой смазкой трос лебедки. Его движения были скупыми, точными — движения хирурга, ставшего механиком. — Здесь воздух чище, Ань, — глухо отозвался он. — И люди не врут. Потому что их нет. — Да какие люди, Петрович? — вздохнула женщина, ставя корзину с продуктами на лавку. — Я ж вижу, как ты на воду смотришь. Будто ждешь, когда она тебя заберет. Нельзя так. Пять лет уже прошло, как Лены нет. Пять! — Шесть, — поправил Игнат, и в этом коротком слове было столько холода, что Анна невольно отступила. — Шесть лет, два месяца и четыре дня. Спасибо за хлеб, Аня. Иди, замерзнешь. Паром до весны встал. Анна посмотрела на его сутулую спину, хотела что-то добавить, но махнула рукой и пошла по скрипучим доска

Однажды мы с компанией ехали по одной не очень большой дороге в уссурийской тайге. Не уверен, что она вообще обозначена на карте. Оживлённой трассой её назвать было невозможно, но между двумя небольшими населёнными пунктами по ней всё-таки довольно часто проезжали машины. Как раз из одного такого городка мы и направлялись — на день рождения к другу, в другой посёлок. Лил дождь. По дороге, вдоль обочины, бежали три четвероногие фигуры. Встречные автомобили проносились мимо, не притормаживая. Животные держались вместе и бежали рысью. — Наверное, бездомные собаки, — подумали мы. Такие обычно не разбредаются: так проще выжить и прокормиться. Но когда мы поравнялись с ними, стало ясно — это вовсе не собаки. Под проливным дождём, по обочине дороги, бежали тигрята. Трое маленьких тигрят. — Вот это подарок! — заметил один из наших друзей. К своему стыду, мы так и не сошлись во мнении насчёт экзотических подарков и везли имениннику всего лишь деньги в конверте. — За такой «подарок» несколько л

Тайга- это живой, дышащий организм, древний и мудрый, требующий к себе не просто уважения, а священного трепета, безграничного терпения и абсолютной, звенящей тишины. Захар Петрович знал это лучше, чем кто-либо другой на сотни верст вокруг. Семьдесят лет жизни легли на его плечи не тяжелым грузом, а бесценным опытом. Добрая половина этих лет прошла в бесконечных геологических экспедициях: от знойных степей Казахстана до промерзших насквозь плато Путорана. Годы странствий научили его читать лес, как открытую книгу, написанную языком мхов, следов и ветров. Его руки, широкие, словно лопаты, и огрубевшие от работы с киркой и топором, с въевшейся в поры вековой смолой и землей, помнили каждый камень в округе. Глаза, когда-то васильковые, а теперь выцветшие от яркого горного солнца и бесконечных снегов до цвета прозрачного льда, по-прежнему видели то, что было скрыто от взгляда обычного человека: сломанную веточку на высоте человеческого роста, примятую траву в низине, тень, скользнувшую в