МироВед

Тайга в предгорьях Саян. Воздух прозрачен, как хрусталь, и каждый звук в нём разносится на мили. Именно поэтому Игнат, пробираясь по старой звериной тропе, услышал это ещё издалека. Не рёв. Не рык. А что-то среднее между стоном, скулежом и отчаянным, хриплым ворчанием. Звук, полный такой беспомощной тревоги, что у бывалого охотника, видавшего всякое, сердце ёкнуло. Он притормозил, скинул с плеча берданку и стал слушать, затаив дыхание. Звук повторился. Ближе. И шёл он не от земли, а словно снизу. Игнат осторожно, ступая бесшумно, как его дед учил, подобрался к краю небольшой, но глубокой карстовой воронки — «чёртова яма», как звали их местные. Подобные провалы в известняке были нередки, и звери в них попадали. То, что он увидел, заставило кр..вь отхлынуть от лица. На самом дне ямы, метрах в пяти-шести вниз, лежала огромная, темно-бурая медведица. Она была р..нена — на боку зияла страшная, рваная р..на, видно, от столкновения с кабаном-секачом или от браконьерской пули. Лапа неес

На Аляске в январе нет сумерек. Есть лишь короткий, блеклый день и долгая, всепоглощающая ночь, которую разрывают лишь полярное сияние и вой ветра, затапливающий долину Юкон. В каюте, пропахшей дымом, кожей и мокрой шерстью, Леонард Сеппала сидел над походной картой, но не видел её. Его взгляд был прикован к старому псу, растянувшемуся у печки. Того. Двенадцать лет — почтенный, почти невозможный возраст для ездового вожака. Его шерсть, некогда ярко-коричневая с подпалинами, поседела на морде. Глаза, всегда горевшие упрямым огнём, теперь казались мутными от усталости. Но в них по-прежнему жил тот самый дух, с которым крошечный, неугомонный щенок дважды сбегал за сотни миль, чтобы вернуться в упряжку. — Ты не должен этого делать, — голос жены Констанции был тихим, но твёрдым. Она стояла в дверях, обняв себя за плечи. — Посмотри на него, Леонард. Он выкладывался на каждой гонке. Его сердце… оно не выдержит такой дистанции. Леонард промолчал. Он знал, что она права. Знал и другое: в Н

Стоял тот странный период поздней осени, когда лес уже не золотой, но ещё и не серебряный. Листва облетела, обнажив чёрный кружевной узор ветвей против свинцового неба. Воздух пах прелью, снежной сыростью и тишиной. Такой тишиной, что слышно, как падает последний лист с осины. Анна Ивановна шла по своей тропе не спеша, опираясь на палку-посох. Ей было под восемьдесят, но в лес ходила каждый день. «Проведать», — говорила она. Проведать берёзу-подружницу, что росла у ручья; старый дуб-великана; ель-королеву, под которой ещё в девках с первым поклонником тайком встречалась. Лес был её живой летописью, единственным собеседником после того, как похоронила мужа, а сын с семьёй укатил в город за тридевять земель. Она шла и вдруг замерла. Из-под корней вывороченной бурей сосны, из тёмного провала, доносился звук. Не птичий, не мышиный. Жалобный, тонкий, как струна. Писк. «Котёнок, — сразу подумала Анна Ивановна. — Бросили нелюди. Или мать-кошка под..хла». Осторожно разгрёб ладонями сырые

Саванна к югу от Замбези выгорала дотла. Стоял сентябрь – месяц, когда воздух дрожит от зноя, а земля трескается, жаждая первого дождя. На краю частного заповедника «Мопане», в домике смотрителя, жил Джейкоб ван Ренсбург. Потомок буров, человек с лицом, вырезанным из красного песчаника, и глазами цвета выцветшей на солнце джинсы. Он был здесь один уже пять лет – с тех пор как похоронил жену. Дети звали в Преторию, но он отмахивался: «Моё место здесь. Где тишина и где всё честно». Тишину ту ночи разорвал звук, от которого кр..вь стыла в жилах. Не рык. Даже не рёв. Это был стон – низкий, хриплый, полный такой нечеловеческой муки, что Джейкоб выронил книгу и схватился за сердце. Звук шёл с веранды. Он взял тяжёлый фонарь и стажёрский транквилизатор – на всякий случай. Рука не дрогнула. За годы он видел всё: раненых буйволов, гиен в капканах, леопардов с пулевыми ранами. Но то, что предстало его глазам, заставило его, закалённого африканера, отшатнуться. На деревянных половицах веранд

На краю Большого Мха, там, где сосны уступают место чахлым берёзам и топкому болоту, стояла избушка Аристарха. Бывшего биолога-исследователя, а ныне – отшельника поневоле. Его прежняя жизнь, полная научных конференций и городского шума, закончилась в один миг – вместе с жизнью его жены и дочери в той роковой аварии. Тайга не лечила. Она просто принимала в себя его боль, как мох принимает воду, и хранила её в своём безмолвии. Он вёл дневник наблюдений за птицами, но записи были сухи, как гербарий. Он разучился чувствовать. Первое появление Сохатой он отметил в дневнике 14 мая: «Самка лося, взрослая, около 5 лет. Потеряла детёныша. Следы волков у ручья. Держится близко к жилью». Он видел её почти каждый день. Она приходила к краю его расчищенной полянки, к солонцу, который он когда-то выложил для косуль, и стояла там неподвижно. Её огромные, тёмные глаза, обрамленные длинными ресницами, смотрели не на соль, а сквозь него, в какую-то свою, невыразимую пустоту. В них читалась не животна

На лесной заимке «Тихой» всё было по-стариковски чинно и предсказуемо, как заведённый дедовский хронометр. Дедушка Архип, бывший механик, а ныне хранитель этой заповедной чащи, жил в ритме, отмеряемом восходом солнца, криком кукушки и скрипом колодезного журавля. Его мир состоял из выверенных маршрутов обхода, аккуратных поленниц и тишины, которую нарушали только ветер да самовар на углях. Сын звал его в город, но здесь, среди сосен и берёз, Архип слышал только себя — и этим был доволен. До поры. Первой ласточкой нового мира стал беспорядок. На идеально расчищенной тропинке к роднику появился чёткий, знакомый след — лисий. Но не проходящий мимо, а навязчиво кружащий вокруг самой заимки. Потом пропала аккуратно завернутая в тряпицу курочка-гриль, оставленная на крыльце остывать. Дедушка только хмыкнул, но насторожился. А через неделю он увидел виновника воочию. Из-под старого, полуразвалившегося сарая, где когда-то держали коз, высунулась остренькая рыжая морда с умными, но наглыми

Сергея Молчанова сослали на самую дальнюю заимку не в наказание, а в последнюю попытку спасти от самого себя. Бывший командир роты спецназа, он вернулся из последней командировки с целым телом, но с выжженной изнутри душой.Городской шум стал для него пыткой, лица людей, набором угроз, а ночи, нескончаемым кинотеатром ужасов из прошлого. Психолог, такой же уставший, как и он, вынес вердикт: «Глубокая ПТСР. Агорафобия. Нужна тишина и максимальная удалённость от триггеров». Начальство лесхоза, где служил его отец, пошло навстречу: «Есть зимовье на Кедровом Урочище. Только туда на лыжах, только по рации раз в неделю отчёт. Камни да тайга. Или вытащит, или добьёт». Путь занял три дня на снегоходе до последней фактории и ещё два — на лыжах по заснеженному руслу замёрзшей реки Каменки. Заимка «Скалистая» предстала перед ним в предзакатном свете: низкая, приземистая избушка из лиственничных плах, вросшая в скальный выступ, будто гриб-трутовик на стволе.вроде бы. Место силы для отшельника

Лес жил по своим законам, и Павел, бывший военный, а ныне — лесник на самом отдалённом кордоне в Саянах, уважал их больше уставов. Его мир был измерен километрами тишины, запахом хвои и следами на снегу. Он жил один, и одиночество это было не тяжким грузом, а честно заслуженным покоем. История началась в конце зимы, когда Павел наткнулся на крова..ый след, растерзанные останки косули и волчье логово неподалёку. В логове — волчица с пулей в боку, уже холодная, и три слепых, бездыханных комочка. И один — живой. Он копошился, тычась в мёрт..ый сосок, издавая хриплые, едва слышные звуки. Обыск местности показал следы саней и гильзы от крупнокалиберной винтовки — браконьеры, бившие по стае снегохода. Модная теперь «забава» у богатеньких. Павел стоял над волчонком. Правила были ясны: Нарушать природу нельзя. И оставлять щенка на мучительную смерть от голода — было уже не законом тайги, а жестокостью. Стиснув зубы, он завернул серый комочек в подол куртки и понёс на кордон. Он не давал е

Представьте: вы гуляете по лесу, наслаждаетесь пением птиц, и вдруг — среди деревьев мелькает грациозная тень с кисточками на ушах. Ваше сердце замирает. Что делать? Бежать? Кричать? Или… приготовиться к рукопашной схватке? пойдём разбираться с холодной головой и долей здорового юмора. Итак: оценим «соперника». Рысь — это не медведь и не тигр. Это дикая кошка размером с крупную собаку: вес самца — 20-30 кг, самки — около 20 кг, длина тела до 130 см. Её главные козыри — острые когти, зубы, феноменальная реакция и мастерство маскировки. А главная черта характера — осторожность. Рысь — отшельник, который всеми силами избегает встречи с человеком. Миф номер один: рысь любит прыгать на жертву с деревьев. Это неправда. Охотится она из засады или скрадыванием, а на деревья забирается в основном для обзора территории. Так что, скорее всего, она заметит вас первой и просто бесшумно растворится в чаще. Лучшая драка — та, которой не было. Чтобы не стать невольным участником шоу «Человек прот

Её привезли на ферму «Старый Кедр» в грузовике для перевозки скота, и в этом было жестокое, унизительное несоответствие. Лошадь. Чистокровная арабская кобыла, когда-то, судя по остаткам белой звёздочки на лбу и изящному складу, — дорогое, выставочное животное. Теперь это были кожа да кости, затянутые в шрамы, с тусклой, свалявшейся шерстью и мутными, абсолютно пустыми глазами. Она не пыталась выйти. Она стояла, низко опустив голову, будто ожидая нового удара. — Забери, — сказал водитель. — Даром. Хозяин сказал — или ты, или на живодёрню. Сломалась. Не ездит, не слушается, кидается. Уже трёх грумов покусала. Илья, владелец фермы, приюта для старых и покалеченных лошадей, молча кивнул. Он видел таких. «Сломанные». Не ноги или хребет, а дух. Их ломали жестокостью, бездумной гонкой за результатом, грубой силой. Он открыл задний борт. Лошадь не двинулась. — Выходи, красавица, — тихо сказал Илья. — Война для тебя закончилась. Её назвали Тенью. Потому что она была призраком. Она ела, пил