МироВед

Альма была немецкой овчаркой — породистой, статной, с блестящей чёрно-рыжей шерстью и умными карими глазами. Хозяин, Николай Петрович, взял её ещё щенком, когда вышел на пенсию и решил, что одному в доме слишком тихо. Жена ум..рла пять лет назад, дочь Аня жила и работала в городе, приезжала редко. Альма стала ему и другом, и сторожем, и семьёй. Частный дом Николая Петровича стоял на окраине посёлка, у самого леса. Места здесь были глухие, но он их любил. Собака охраняла двор, ходила с хозяином за грибами, и он привык доверять ей безоговорочно. Альма никогда не лаяла попусту, не убегала со двора и не проявляла агрессии к людям. Поэтому, когда однажды ноябрьским вечером она вдруг исчезла на несколько часов, Николай Петрович встревожился. А когда она вернулась — встревожился ещё больше. Альма появилась у калитки уже в сумерках. Она тяжело дышала, а в зубах… в зубах у неё что-то было. Что-то маленькое, живое, скулящее. Николай Петрович, вышедший на крыльцо, сначала не поверил своим гла

Осень в том году выдалась затяжная и сырая. Дожди шли почти каждый день, превращая улицы райцентра в мутные реки, а дорогу к старому рынку — в непролазную грязь. Ветер трепал голые ветви тополей, срывал последние листья и гнал их по асфальту, словно стайку испуганных птиц. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит — но та, что лежала у входа на рынок, была не просто собакой под дождём. Она была собакой, у которой отняли всё, кроме одного. Кроме того, кого она грела собой. Коля возвращался из школы, перепрыгивая через лужи в резиновых сапогах. Ему было десять лет, и он жил с мамой в частном доме на окраине городка — старом, но крепком, с просторным двором, вишнёвым садом и огородом, который каждую весну засаживали картошкой. При доме имелась собачья будка — добротная, сделанная ещё покойным дедом, с покатой крышей и тёплой подстилкой из сена. Но уже больше года будка пустовала. Старый пёс Буран, проживший в ней двенадцать лет, умер прошлой зимой, и мама сказала: «Больше

Дорога была пустынной и серой, как старая лента, брошенная поперёк замёрзших полей. Снег ещё не выпал, но земля уже окаменела от первых морозов, и ветер, гуляя по равнине, пробирал до костей. В такой день хороший хозяин сидел бы дома, у тёплой печки, и ждал, пока зима утихомирится. Но Анна Сергеевна, бывшая учительница начальных классов, а ныне пенсионерка из деревни Залесье, стояла на обочине трассы и прижимала к груди плетёную корзину, в которой лежало нечто гораздо более ценное, чем все её скромные пожитки. В корзине спал младенец. Она нашла его час назад, когда шла к автобусной остановке через старый парк. Сначала услышала тихое, жалобное хныканье, доносившееся из кустов у заброшенного магазина. Анна Сергеевна, повинуясь безотчётному порыву, свернула с дорожки и раздвинула ветки. На земле, прямо на пожухлой траве, стояла плетёная корзина, застеленная старым, но чистым пледом. А внутри, закутанный в дешёвое ситцевое одеяльце, лежал ребёнок. Совсем крошечный — новорождённый, с ещё

Ночь опустилась на лес внезапно, как это бывает в декабре — только что серые сумерки висели между стволами, и вот уже тьма, густая, почти осязаемая, затопила всё вокруг. Луна ещё не взошла, и звёзды прятались за тяжёлыми облаками, обещавшими новый снегопад. В такой темноте даже звери предпочитают отсиживаться в норах, но Мария Тихоновна не была зверем. Она была старой женщиной, которая прожила в этом лесу шестьдесят три года и знала его, как мать знает лицо своего ребёнка. Её избушка стояла на отшибе, в распадке у замёрзшего ручья, и со стороны была почти не видна — крыша вросла в мох, стены потемнели от времени, и только тонкая струйка дыма из трубы выдавала жильё. Когда-то здесь жила целая семья: муж, трое детей, внуки. Теперь муж лежал на сельском кладбище, дети разъехались по городам, внуки звонили раз в месяц. Мария Тихоновна не жаловалась. Она привыкла к одиночеству, как привыкают к старой, заштопанной кофте — неудобно, но терпимо. В тот вечер она вышла во двор, чтобы набрат

Зима в тот год ударила рано и люто, словно решила напомнить людям, кто в этих краях хозяин. Уже в ноябре морозы перевалили за тридцать, а к середине декабря столбик термометра и вовсе примёрз где-то под сорок, и воздух стал колючим, как битое стекло. Снег лежал плотный, слежавшийся, и ветер гонял по нему белую пыль, закручивая в маленькие смерчи. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит. Но Иван Степанович Громов, бывший механизатор, а ныне пенсионер, сидеть дома не мог. Потому что дома его ждали пустые кастрюли и внучка с бледным личиком, которой нужны были лекарства. Дорогие. Очень дорогие. Такие, что вся его пенсия за полгода не покрыла бы и половины. Он жил в деревне Осиповка, что притулилась на берегу замёрзшей речки, в старом доме с протекающей крышей и скрипучими полами. Жил не один — с женой, Ниной Андреевной, сухонькой, но ещё крепкой старушкой, которая всю жизнь проработала дояркой. А ещё с ними жили дочь Катя, зять Сергей и внучка Машенька. Машеньке было

Зима в том году выдалась переменчивой, словно никак не могла решиться, быть ей суровой или милосердной. То ударял мороз такой силы, что птицы падали на лету, а деревья в бору трещали, как выстрелы; то вдруг наступала оттепель, и снег оседал, темнел, напитывался влагой, а с крыш повисал хрустальными сосульками робкий, ещё не весенний звон. Озеро у старого бора, которое местные называли Синим за глубокую, почти чернильную воду, замёрзло ещё в декабре. Но после трёх дней оттепели лёд стал предательски хрупким. У берега он ещё держал, притворяясь надёжным, а к середине истончался, покрывался паутиной микротрещин, готовый проломиться под первой же неосторожной ногой. Вадим Алексеевич Лапин шагал быстро, не глядя под ноги. Ему было сорок два года, и всю свою сознательную жизнь он привык решать проблемы скоростью. Если пробка — объехать по встречной. Если задержка — ускориться. Если преграда — пробить. Он владел строительной фирмой — небольшой, но когда-то успешной, — и привык, что мир подч

Дом стоял на самой окраине, там, где городские улицы переходили в просёлочную дорогу, а та, в свою очередь, растворялась в берёзовых перелесках. Здесь уже не было ни фонарей, ни асфальта, ни витрин. Зато был простор, ветер с полей и огромное небо над головой — такое, какое бывает только на краю, где кончается город и начинается настоящая жизнь. Этот дом построил ещё дед, Илья Матвеевич, своими руками. Сложил из вековых сосновых брёвен, поставил на крепкий фундамент, подвёл под железную крышу. Дом получился большой, светлый, с резными наличниками и просторной верандой, выходящей в яблоневый сад. Дед говорил: «Здесь будут жить мои внуки и правнуки». Он не ошибся — внуки действительно жили. Только вот правнуков у него была пока одна — Аня. Ане исполнилось двенадцать. Она жила в этом доме с мамой, сколько себя помнила. А раньше, ещё до того как всё изменилось, с ними жил папа. Папу Аня помнила хорошо, хоть и прошло уже больше года с тех пор, как он пропал. Помнила его улыбку — широкую

Андрей Ковалёв жил в небольшом райцентре, затерянном среди пологих холмов и берёзовых рощ. Посёлок был из тех, что возникают вокруг железнодорожной станции, а потом, когда станцию закрывают, продолжают жить своей неспешной жизнью. Улицы здесь были тихие, пыльные летом и заметённые снегом зимой. По утрам мычали коровы, днём кричали петухи, а по вечерам в окнах зажигались жёлтые огни, и в этих огнях было что-то такое, от чего хотелось жить. Дом Андрея стоял на окраине, у самого леса. Это был крепкий деревянный сруб с резными наличниками и просторным двором, заросшим по периметру кустами смородины. Достался он ему от государства три года назад — участковому положено служебное жильё, и начальство выделило этот дом, оставшийся после ум..ршего старика-лесника. Андрей тогда обрадовался: квартира в двухэтажке, где он жил раньше, была тесной и шумной, а здесь — воля. Он сам починил покосившееся крыльцо, заменил подгнившие доски в сенях, поставил новую печную трубу. Жить было можно, и жил он —

Поезда приходили на станцию три раза в день. Утром, в полдень и вечером. И каждый раз, заслышав далёкий гудок, Катя бросала все дела и бежала к насыпи, туда, где за старым пакгаузом открывался вид на железную дорогу. Она стояла, вцепившись пальцами в ржавую сетку ограждения, и всматривалась в приближающийся состав — долго, пристально, пока мимо не прокатывались все вагоны и последний хвостовой фонарь не исчезал за поворотом. Тогда она вздыхала, поправляла сбившийся платок и медленно брела обратно к дому, где на крыльце её ждала бабушка. Ей было двенадцать, когда началась война. Тринадцать, когда пришла первая похоронка. Четырнадцать, когда закончилась война, и теперь, в свои пятнадцать, она всё ещё ждала. Ждала вопреки всему — вопреки бумажкам с казёнными словами, вопреки рассказам соседей, вопреки собственному разуму, который твердил: «Никто не вернётся». Но сердце не слушалось. Сердце умело только ждать. Деревня их стояла в стороне от больших дорог, за лесом, на высоком берегу реч

Гроза накрыла трассу внезапно, как это бывает в конце августа, когда небо с утра ещё голубое и безмятежное, а к вечеру наливается свинцом и рушится на землю потоками воды. Дождь стоял стеной, и Сергей Петрович, ветеринар из районной ветстанции, возвращался с вызова — в соседнем хозяйстве заболела корова, пришлось ехать за сорок километров по разбитой просёлочной дороге. Теперь он вёл свой старенький «уазик» сквозь водяную пелену, напряжённо вглядываясь в серую мглу, и думал только об одном: скорее бы домой, к жене и детям. Стаж у него был уже двадцать три года. Через его руки прошли тысячи животных — от хомяков до лошадей, — и он давно привык к тому, что работа ветеринара в сельской местности не знает ни выходных, ни праздников. Но сегодня он устал особенно сильно. Хотелось горячего чаю, баню и лечь спать. Дорога была вдоль лесополосы, когда в свете фар мелькнуло что-то неестественное. Сергей Петрович сбросил скорость, прищурился. На обочине, в траве, прибитой дождём, сидели два мал