Тамара Бобрушка

Лесник Илья Степанович прожил в сторожке тридцать лет, и за все эти годы единственным живым существом, с которым он делил кров, был старый пёс Трезор. Трезор умер прошлой зимой, тихо, во сне, и Илья Степанович остался совсем один. Он не жаловался. Кто бы услышал? Лес глухой, дороги разбитые, до ближайшей деревни восемнадцать километров. Раз в месяц приезжал верхом участковый, привозил хлеб, соль, махорку, справлялся, жив ли ещё старик. Илья Степанович кивал, забирал припасы и снова уходил в тишину. Волчонка он нашёл в конце мая. Тот лежал под старой елью, в кольце вывороченных корней, маленький, серый, с ещё не открывшимися глазами. Рядом валялась разодранная туша волчицы — видно, медведь напал. Волчонок чудом уцелел, забился в щель между корнями, и теперь лежал, мелко дрожал и попискивал тоненько, жалобно. Илья Степанович постоял, раздумывая. Природа — штука жестокая, она сама разбирается, кому жить, кому умирать. Волчонок без матери не выживет. Можно пройти мимо, не мучить себя, не б

Дом на улице Ленина, 47, был из тех, что называют «старым фондом». Дореволюционная постройка, толстые стены, высокие потолки, но никакого ремонта лет пятьдесят. Лифта нет, трубы гремят, батареи чуть тёплые даже зимой. Зато центр города и цена смешная. Алексей снимал здесь квартиру третий месяц. Двадцать три года, работает на заводе наладчиком оборудования, учится заочно. Квартира маленькая — комната, кухня, совмещённый санузел, — но ему хватало. Главное, своя. Он быстро привык к скрипу половиц, к вою ветра в щелях, к соседям, которые вечно ссорились за стенкой. Но к одному привыкнуть не мог — к тому, что творилось в подвале. В подвале жил человек. Алексей впервые увидел его в первый же вечер, когда возвращался с работы. Из приоткрытой двери в цоколь тянуло холодом и сыростью, а на ступеньках сидел мужчина в старом, но чистом пальто, которое явно видело лучшие времена. На вид лет пятьдесят пять — шестьдесят, худой, с бледным лицом и внимательными глазами. В руках он держал книгу —

– Ну, мать, принимай подарок! Заслужила! Отдохнешь, подлечишься, воздухом подышишь. На кухонный стол, прямо поверх свежей скатерти, с гордым стуком лег плотный бумажный конверт. Пятидесятитрехлетняя Вера, только что закончившая мыть посуду после плотного ужина, вытерла руки полотенцем и с легким удивлением посмотрела на мужа. Николай стоял посреди кухни, заложив руки в карманы домашних брюк, и сиял, как начищенный медный таз. Они не ездили в отпуск вместе уже лет пять. Николай обычно брал свои законные две недели в августе и отправлялся с друзьями на Волгу, на рыбалку, снимая там вполне приличные домики на турбазе. Вера же свой отпуск традиционно тратила на генеральную уборку, консервацию огурцов на зиму и помощь взрослой дочери с ремонтом. Денег в семье всегда было впритык, хотя оба работали: Николай трудился начальником смены на производстве, а Вера была старшим бухгалтером в небольшой торговой фирме. Вера осторожно взяла конверт, открыла его и достала распечатку. – Санаторий «Лесные

Меховой куб из оленьих шкур внутри холодной яранги. Источник тепла - дыхание людей и крошечная жировая плошка. Никакого электричества, никаких батарей. Контраст настолько резкий, что внутри полога люди находятся без одежды - даже когда за стенкой арктический мороз. Чукчи называют себя «луораветланы» - «настоящие люди». В условиях, где городской житель не протянет и суток, они построили свой налаженный быт. Но как только стихает гул винтов, бросается в глаза странность: в лагере почти нет мужчин. Нас встречают женщины, дети и старики. Загадка исчезнувших мужчин - это не матриархат, а суровая логистика. Оленеводство требует непрерывного движения, а таскать за стадом огромные яранги (каждая весит под 200 кг!) невозможно. Поэтому жизнь здесь делят надвое. Есть «база» - здесь уют, запасы, дети и женщины. И есть "вахта". Мужчины уходят в тундру налегке, спят в палатках или на нартах, охраняя оленей от волков. Домой, в тепло, они приходят «вахтами» - помыться, поесть горячего и обнят

Кадр за кадром – он уже снимал пса. И вдруг собака навострила уши и громко залаяла. Пёс устремился в сторону парковки. Но было поздно. Там уезжала красная машина… — Чем тебе так в лесу нравится? — Ритка свесила ноги с подлокотника кресла и уставилась на старшего брата. Максим ковырялся в рюкзаке, набитом техникой. Самая драгоценная его ноша для съемок, камера, путешествовала в отдельном футляре. Он был уже очень взрослый. Настолько взрослый, что некоторые прохожие улыбались, когда он катал Ритку в коляске. Они думали, что перед ними такой молодой отец. Теперь и Ритка подросла. — Да всё нравится, — Максим поднял голову и улыбнулся первоклашке. — Как лучи солнца по стволам скользят, пробиваются через густые ветки… Запах леса… Как птицы поют, а их трели звуки города не перебивают… Всё. К сожалению, камерой это не передать. Лес – это очень особенный мир, Ритка. Ритка задумчиво кивала. Её невероятно серьёзный взгляд был прикован к камере Максима. Красивая, профессиональная. Она вчера подслу