Валерий Скрипниченко

Мой муж разбил мне лицо; на следующий день завтрак стал моей молчаливой местью…

В то утро Лусию больше всего пугала не кровь, а спокойствие, с которым она накрывала на стол для мужчины, который несколько часов назад разбил ей лицо о морозильную камеру. Аромат свежесваренного кофе наполнял кухню дома в Сапопане, но она ничего не чувствовала, словно удар притупил и её душу. На ней было простое чёрное платье, почти как траурное, а на груди висел крест её бабушки, напоминающий о том, что она ещё жива. Напротив неё Дарио жадно поедал курицу с вафлями, словно это было воскресенье, а не рассвет после ночи криков, виски и страха.
Каждый раз, когда Лусия шевелила челюстью, горячий синяк пульсировал о

Муж забыл выйти из аккаунта на планшете - и я наконец увидела, куда на самом деле уходит

его «тайная заначка» из нашего семейного бюджета.
Кухня была залита мягким утренним светом, который обычно обещал спокойный день. Но сегодня он казался слишком ярким, почти разоблачающим. Марина машинально помешивала кофе, глядя на старый планшет мужа, оставленный на кухонном столе. Андрей ушёл в душ и, торопясь, даже не закрыл чехол. Экран продолжал светиться.
Марина никогда не была из тех, кто роется в чужих вещах. Десять лет брака держались на доверии — хрупком, но, как ей казалось, честном. Они копили на новую квартиру, откладывая каждую копейку. Ещё вчера в магазине она держала в руках дорогие колго

— Да куда нам ещё одного ребёнка?! Тебе уже сорок один!

Двух старших дочерей ещё поднимать — учёба, замужество… А ты на закате лет решила снова в пелёнки нырнуть?! Чтобы и духу этого младенца в доме не было!
Иван кричал так громко, что дрожали стёкла в окнах. Валентина стояла перед ним, придерживая округлившийся живот, и беззвучно глотала слёзы.
— Иван, побойся Бога… Как я могу отказаться от собственного ребёнка? Это же грех страшный. Если Господь дал — значит, и сил даст вырастить…
Но он был непреклонен. За его спиной стояла старшая дочь — двадцатилетняя Татьяна. Холодная, рассудительная, вся в отца. Её раздражала мысль о новом ребёнке: меньше денег, меньше шансов вырваться в город. Она уже

Дочке было 3 года, и однажды она сказала бабушке такое, что та встала и молча ушла.

Через 2 недели мы её не узнали… Мы жили в обычной двухкомнатной квартире на окраине Ростова-на-Дону. Не бедно, но и не богато. Я, Катя, работала учительницей младших классов в местной школе, Андрей — дальнобойщиком. Денег хватало на еду, одежду и иногда на поход в кафе по выходным. А вот на большее… На большее всегда не хватало.
Бабушка Ольга, мама Андрея, жила с нами уже четыре года. После смерти свёкра она продала свою однокомнатную квартиру в центре и переехала к нам. «Чтобы помогать с ребёнком», — сказала тогда. И помогала. По-настоящему. Соня, наша дочка, родилась, когда мне было двадцать пять. Роды был

Мужик с прицепом

Помню, как сейчас, тот ноябрьский вечер. Дождь со снегом в окно сечет, ветер в трубе воет, как голодный волк, а у меня в медпункте печка трещит, тепло. Я уж было собралась, как дверь скрипнула, и на пороге вырос Григорий Сомов. Сам огромный, плечистый, а держится так, будто его ветром этим с ног сдувает. А на руках – сверточек, дочка его, Марусенька.
Принес, положил на кушетку, а сам отступил к стене и замер, как истукан. Гляжу я на девочку, а у меня сердце в пятки ушло. Личико горит, губы сухие, в трещинках, а сама меленько так дрожит и все шепчет одно: «Мама… мамочка…». Ей тогда и пяти годков не было. Температуру померила – батюшки, под сорок!
Показать полностью... - Гр