olga evseeva

Не родись красивой 70 Начало Ольга прищурилась, всмотрелась. Даже протёрла глаза рукавом — глупо, по-детски, будто зрение могло обмануть её из-за усталости. — Марина… — едва слышно прошептали её губы. Имя сорвалось само, раньше мысли. И тут же разум резко, почти грубо оттолкнул это предположение. «Этого не может быть», — сказала она себе. Как Марина, та самая Маринка из деревни, где она жила у Мироновых,, могла оказаться здесь? Среди тех, кого объявили врагами народа? Маринка была простая, деревенская, из обычной крестьянской семьи. Не барской. Та девчонка, что смеялась звонко, пела песни, смотрела на Кондрата открытыми, упрямыми глазами. И потом — ребёнок. Откуда у деревенской девчонки младенец? Мысли спутались, потяжелели. Они не укладывались в одно целое, не складывались в картину — лишь давили, тянули вниз. Ольга почувствовала, как одинока. Как от безысходности она готова узнать в чужом человеке знакомого, только бы не оставаться одной, только бы было с кем сказать словечко. Она

1941 год, Соломятино Зоя Воронцова красавицей была, да такой, что в Соломятино и в окрестностях похожей красоты не сыскать. Местные девицы как-то всё чаще ростом низенькие были, у многих брови белёсые да косы русые. Зоя же на голову выше любой другой девчонки казалась, фигурка у неё тоже на загляденье была. Отличалась она еще тем, что волосы у неё были темными, почти что черными, смуглая кожа и зеленоватые глаза. Девочка росла сиротой, воспитывала её баба Нина, бабушка по отцу. Когда кто-то из соседей, глядя на девчушку, восхищался её красотой, бабка резко пресекала неугодные ей разговоры. - Ничего красивого в ней нет! Высокая, как мужик, чернявая, будто цыганка. - Ты чего, баб Нин, красивая она у тебя, загляденье просто! - смотрела с недоумением соседка на бабу Нину. - Да ненашенское всё это, чужеродное. Кому такое понравится? Вон, и так слухи, что цыганченок у меня растет. Вот отчего в сына моего не пошла? - вздыхала Нина. Но тревоги бабы Нины не оправдались - уже к шестнадцати го

Не родись красивой 69 Начало Старая санитарка знала ещё одну причину, по которой молодая женщина так трудно шла на поправку. Маринка жила в постоянной, изматывающей тревоге. Она переживала и плакала о том, что сына ей придётся оставить. Эти слёзы не были бурными — они шли тихо, день за днём подтачивая силы. — Как же он будет, маленький… — шептала Маринка, прижимая Петеньку к себе. — Кто его кормить будет и чем?.. Александра Андреевна садилась рядом, тяжело вздыхала. — Молочка коровьего ему дадут, — говорила она. — В приюте уж как-никак, а накормят. Не переживай. Хоть сытый будет. Она замолкала, потом добавляла уже тише: — А с тобой-то как? Куда ты с ним? На улице зима, холодище… Эти слова были жесткими, правдивыми. Стоило в комнату зайти Сергею Николаевичу или Ирине Петровне, как Маринка начинала умолять — всегда об одном и том же. — Оставьте мне сына… Пожалуйста… Я справлюсь… Она знала, что они ничего не решают, но всё равно говорила, словно надеялась, что слово, повторённое много