Пойдём со мной

Решение о переезде было принято мною давно. Ну, во-первых, платить ипотеку за квартиру тяжело, дзен практически не приносит дохода (кроме рекламы, из-за которой вы так ругаетесь). К сожалению, сейчас реальность такова, что только на рекламе канал и жив((( Квартиру я буду сдавать. А во-вторых, и в главных, мы просто устали от города. Кто не знал, жили мы в Красногорске. Вечные пробки, проблема поставить на парковку машину, шум. Да и квартира у меня маленькая, двухкомнатная, но всего чуть больше 42 квадратов... Было жаль расставаться со своими студентами в колледже, но дохода там было у меня не много, в полный день я не могла работать, потому что дети только на мне. Нет, в Красногорске есть много хорошего, обилие парков, мы жили около одного из них, места для купания с очень хорошо оборудованными пляжами, но.... Здесь, в деревне, намного лучше. Места потрясающие. Со всех сторон лес, настоящий, с грибами, малиной и земляникой. Деревня стоит на высоком берегу Оки. Рядом Касимов и сказоч

Муж, который был на тот момент у тети Оли, почти не отложился у меня в памяти. Впрочем, мужчины у нее сменялись так часто, что большинство из них я тоже не успел запомнить. Помню только, что когда мы приехали, нас встретило нечто высокое, бородатое, насквозь пропахшее спиртом и табаком. Он умер вскоре – с ним случился удар. Ничего удивительного, если учесть, что пил он по-черному, целенаправленно убивал себя водкой. Я был дома, когда это случилось. Тетка на кухне. Её муж Вася вошел в квартиру и первым делом снес этажерку с обувью – она была деревянной, потому разломилась. Мы выбежали на звук, Вася посмотрел сквозь нас тупым и мыльным взглядом, и просто рухнул замертво. Он был в запое третью неделю подряд и всё шло к подобному. Тётя Оля тоже немедленно упала на пол в очередном обмороке. Очень сильно ударилась головой, рассекла затылок об угол. На мои испуганные крики прибежала соседка, вылила на тетку воды, и та очнулась. Пятясь вначале на карачках от тела Василия, а потом встав, она вы

Тётку свою я так и не дождался, поэтому меня, пятилетнего, отправили прямиком в детский дом. Мать, пока была жива, но уже умирала, настойчиво слала ей письма каждый день и мы всё ждали, что вот-вот скрипнет дверь и она ворвется в наш сирый дом, как врывается в усталую от холодов жизнь весна, и на уличном термометре сразу будет плюс десять, а не минус пятнадцать. Она, моя тётя Оля, вся такая молодая, красивая и шумная, абсолютная противоположность матери, должна была забрать меня к себе. Так мать решила. Больше было некому. Но, во-первых, до нашей седой глуши ехать долго и крайне хлопотно – ближайшая железная дорога находилась в более, чем двухстах километрах, а от нее и до нее добирайся как хочешь. Во-вторых, теть Оля без конца устраивала свою бурную личную жизнь, и я сомневался, что был сильно нужен ей. Но мама говорила – она должна. Обязана. Теперь я - ее забота. Мать у меня была староватой. Родила меня после сорока пяти. Отца я не знал. И вот, в мои пять лет – рак. Получите, распиши

— Да была бы она помоложе и посимпатичнее, еще можно понять! Но я как увидела их вдвоем, выходящих из гостиницы… Девочки! Это просто плевок в лицо, - говорила одна из подруг под осуждающие кивки остальных. - Мне как молния в голову: неужели изменяет нашей Ларисе – с этой?! Ни кожи, ни рожи! Как не стыдно, старый ты кобель! Обхватив голову руками, Лариса сидела в углу дивана и слушала подруг. Им всем было под пятьдесят, конкретно Ларисе сорок восемь. Она отнюдь не была уверена, что накануне поступила верно. Собравшихся дам просто разрывало от негодования и воздух был пронизан гневом и порицанием. Это была вторая встреча. На первой Ларисе всё донесли и убедили, что мужа нужно непременно бросить, выгнать, изгнать к чёртовой бабушке к этой обезьяне и пусть он там и живет. — Выгнать всенепременно! Здесь и думать нечего! И Лариса, так и не обнаружив в себе способностей принять своё личное, взвешенное решение, послушалась драгоценных подружек. — А иначе как она будет выглядеть в глазах других

— Может поешь? Я сырники сделал. Инга передернула плечом, будто хотела сбросить его руку. Обняв саму себя, она смотрела только в окно на противный весенний дождь. И думала о той, кого больше нет и не будет. Крупные капли собирались на тонких вишневых ветках и, оттягивая их книзу, срывались. И слезы, стекая у Инги по щекам, тоже срывались - на пол. И она, и ветки вишни, от всего этого вздрагивали одновременно. Муж сейчас был лишним со своими теплыми сырниками, он мешал. — Не хочу. Позже, - сказала она, чуть похрипывая. Прошел год с того дня, как не стало мамы, но Инга всё никак не могла смириться. Когда это случилось, ей исполнилось всего двадцать три года, и мама была самым близким человеком. В её жизнь приходили новые люди, события, сменялись сезоны на планете Земля, но горе её не умалялось. Любое воспоминание, любая вещь напоминала ей маму и сразу подступали слезы. Слишком она была не готова к такой потере. Она знала, на кого стала похожа. На выцветшую фотографию самой себя. Ей до си

Наташку провожали последней. Порхнула она в сторону своей калитки, а Матвей – за ней, как прилепленный. - Вы идите, ребята, я догоню, - бросил он оставшимся на дороге двум парням, которых освещала необычайно тяжелая, большая луна. Она была золотой, но с синим отливом, и ноздреватой, и выпукло-круглой, как непочатая головка французского сыра. - Смотри, не задерживайся - фонарик только у нас есть, - сказали ему приятели. – Не то пойдешь через лес в потёмках. - Вы до леса дойти не успеете, настигну я вас. - Ну, как знаешь. И парни ушли, посмеиваясь с чего-то своего, юношеского, отнюдь не требовательного насчет причин. Они ждали, когда стихнут шаги. Матвей сперва руки в карманах придерживал, стеснялся, а потом уж, когда точно никто не увидит, неуверенно привлёк Наташу к себе. Всех девчат уже развели по домам, а избушка Наташи крайняя, перед небольшим полем, а далее – черная стена леса. Через этот лес и предстояло пройти Матвею с друзьями – они были из соседней деревни, а сюда приходили на

- А мальчонку ты, Саша, ко мне вези. Как ты теперь один с таким маленьким? Мы с дедом не старые еще – вырастим, - говорила на поминках мать сыну, поглаживая костлявую, такую родную коленку его, сочувствуя и не зная, как утешить. – Договорились, Саш? У сына что-то булькнуло в горле, но вымолвить ничего не смог. Он накрыл ладонью материну руку, почувствовал её шероховатость и слишком мягкую, с заметными морщинами кожу, утратившую тургор. Смотрел он невидящим взглядом на собравшихся друзей и родных, все сплошь хмурые, женщины с заплаканными лицами, мужчины со скорбно опущенными уголками губ, потухшими, смотрящими в себя глазами, и скорбь их не находила должного выхода. Ведь мужчины не плачут… Только ему можно, простительно. Муж все-таки. И отцу Маши. Все присутствующие вспоминали добрым словом жену Саши. - Молодая, как же так… - Жить да жить бы… - Это все врачи – ироды, душегубы… - говорил один, не родственник, а так – приближенный. - Вместо того, чтобы на парах сидеть, хлестали спирт, са