Пойдём со мной

Галя, жена Хрусталева, смотрела в окно сквозь холодные, синие сквознячки, как муж, запустив мотор, сметает с машины снег, дети топчутся рядом в сумеречной белизне. Разлучаясь с отцом, уходят. Дочь в долгополой куртке, по-женски грациозно и ловко размахивает маленькой сумочкой. За плечами рюкзак. Сын семенит торопливо, волочит раздувшийся портфель. Следила за ними, отпуская их от себя, любя и жалея, стремясь уберечь, защитить. От чего, и сама не знала. Пока смотрела, муж тронул машину, проблестел стеклами, исчез за углом, оставив тающий легкий дымок. Еще одно быстротечное, подлежащее забвению утро... Она обернулась в комнату, пытаясь ухватить и запомнить утренний беспорядок. Неубранная сыновья постель. Два шлепанца, красный и желтый. Стол с раскрытой «Биологией». Верстак, заваленный винтами, отвертками, темным колючим железом. Все это подлежало уборке, требовало от нее немедленных усилий, круговых, на весь день, вращений, одинаковых из месяца в месяц. А ведь были другие утра. Каждое, в

— И что она никак не отлипнет от зеркала? — с раздражением подумала Людмила, наблюдая за своей восьмилетней дочерью. — Целый день любуется собой! Волосы неухоженные, на лице следы грязи, а платье покрыто пятнами. Ведь лишь вчера я дала ей чистое. Никакого запаса одежды на нее не хватит! У Людмилы даже выступили слезы на глазах. Целый день трудишься без отдыха, возвращаешься домой, а там никакого умиротворения. — По какой причине ты не вымыла посуду? — Спросила она, едва сдерживая нахлынувшие эмоции. Оксана в страхе отскочила от зеркала. — Сейчас я все сделаю! — И стремительно направилась в сторону кухни. — А как же домашнее задание? — С недоверием в голосе произнесла Людмила. — Ты выполнила уроки? Девочка потупила взгляд. — Чем же ты занималась все это время? — Спросила Людмила, и ее голос оледенел от внезапно нахлынувшей злости. — Чем, отвечай мне? Женщина окинула взором беспорядок в комнате. — Почему школьную одежду ты не повесила в шкаф? Дочь схватила брюки и рубашку, торопливо пыта

Случилось. Произошло. Грянуло. Так следует все это воспринимать. Дима и в субботу, и в воскресенье не счел возможным позволить себе даже пива. И на протяжении всех этих двух дней ни единого раза не завел разговор о том, где взять чистую рубашку, да еще чтобы все пуговицы были на месте, куда подевались свежие газеты, почему никто не гасит свет в туалете, кто крутил настройки телевизора и окончательно испортил изображение, хотя матч вот-вот начнется, «ну и порядки в этом доме...». Наоборот, ходил, будто виноватый, молча гасил свет в местах общего пользования, ставил обувь аккуратным рядом, к газетам не притрагивался. — Леночка, может, тебе что-нибудь нужно? — осведомлялся изредка тихим и кротким голосом. Смешно. Ей-богу, смешно. Будто подменили человека. Впрочем, Дима не имеет какой-то особой склонности к выпивке. Так, позволит себе рюмочку-другую в выходной — и на диван. Завалится и спит. А если проснется — ворчит. То ему не так, это не эдак. Его мало ценят, в том числе и она, его жена,

В избу постучали. Тетя Дуня прошла в темные сени и открыла запертую было на ночь дверь. На крыльце стояла незнакомая девушка. — Здравствуйте! - звонко произнесла она, - Можно к вам? — Пожалуйста.—Тетя Дуня посторонилась, пропуская нежданную гостью. Очутившись в светлой комнате, девушка взглянула на тетю Дуню большими сияющими глазами и спросила: — Вы Колина мама? Да? — Ну, я, - кивнула тетя Дуня, внимательно оглядывая гостью. Голубой плащик ее был темным от дождя, влажные светлые волосы выбились из-под косынки и прилипли к усеянным дождинками щекам, по белой сумочке, перекинутой через плечо, стекали на чистые половицы темные капли. Девушка, улыбаясь, выжидательно смотрела на тетю Дуню, словно спрашивала: «Ну что же вы?! Неужели не догадались, кто я?» — Проходите, раздевайтесь, - спокойно сказала тетя Дуня. Девушка, видно, только этого и ждала. Быстро сняла и бросила на лавку возле печи плащик, скинула у порога туфли, и, оставшись в зеленом свитерке и черных брючках, прямо в чулках на ц

В череде трудовых будней у Оли было лишь одно желание — вырваться наконец на отдых! Но не от повседневных забот и не от работы, вовсе нет... Оля грезила об отдыхе от выходных. Наиболее невыносимым днем для неё была суббота. В холодильнике — пустота, в квартире повсюду беспорядок, не грязь в буквальном смысле, но всё ужасно разбросано: игрушки, одежда, посуда, лекарства, кошачий корм... Оля проживала в подмосковном городе, а на работу отправлялась в Москву, соответственно, дорога в один конец занимала у неё полтора часа, и это ещё считалось вполне приемлемым. На обратном пути Оля часто оказывалась в пробках, поэтому обычно возвращалась не раньше восьми вечера. Утренние сборы тоже были непростым испытанием — собраться самой, отвести дочь в детский сад и успеть к семи тридцати на остановку, чтобы вскочить в подходящий по расписанию автобус. Муж, трудившийся недалеко от дома шесть дней в неделю (зато с десяти до пяти, очень удобно), до её ухода неизменно пребывал в блаженном сне. Помимо сн

Дождь хлынул неожиданно и резко, заставив меня остаться на сеновале. Сюда же, под козырек сеновала, метнулась с дороги бабушка с ведерком воды. Прислонилась к стене, опустила ношу на землю, запрокинула на меня голову: - Ка-а-ак он хряснул-то! Испужался? - Нет, - сказал я. Бабушка порассматривала меня лукаво и недоверчиво: ой ли? - А я так… - засмеялась. Смех молодой, звонкий. – Я до страсти оробела. Ажно присела. Ровно курка перед петухом. Чуть припечалилась, сцепила на животе руки и стала смотреть на бойкие отвесные струны дождя. Невысокая, аккуратненькая, в свежем цветастом переднике, босая, на голове – шалашик белой косынки в частых мокрых рябинах… Сверкнула молния. Бабушка запоздало заслонилась от нее ладонью. - Восподи… - остальные ее слова я не расслышал: загромыхало снова, но уже не с такой силой, как прошлый раз. - Ты Казанцевым-то кто будешь? – полюбопытствовала бабушка, не отрывая взгляда от дождя. - Никто. Случайный ночевальник. – И я объяснил: возвращался из лесу с грибами

— Кто вам такое соврал? Сама Пархониха? Да она вам такого понарассказывает! Весь наш дом, все сто квартир, прекрасно знают, что никакой дочери у них никогда и не было, — вещала моя новая соседка, хотя, если уж быть абсолютно точной, новой-то была именно я — наша семья не так давно заселилась в купленную квартиру в этом доме. Соседка, ехидно поблескивая глазами, плотнее запахнула свой халат на круглом и рыхлом животе, и с новым азартом продолжила повествование — с явной желчью, давая понять, кто здесь истинная хранительница и распространительница всех домовых сплетен. Сын у них действительно был, это чистая правда. За него-то та самая Лиля и вышла замуж. Следовательно, она не дочь, а невестка. Но раз не стало сына, то и невесткой ее уже не назовешь. Непонятно теперь даже, кем она приходится… Другая на ее месте попрощалась бы и уехала к себе, к родителям. Господи, да там же отец с матерью в Хабаровске, служащие, отец вообще начальник, в общем, живут очень неплохо. Доходили слухи, что зов

Темнеет в нашей хате рано, особенно зимой. Это потому, что лес под боком. Еще на верхушках деревьев рдеет наледь, а меж стволами и в занесенных снегом кустах уже проступают тени, лезут в окна и застывают по углам — немые и холодные. Хата сразу становится меньше, потолок ниже. Управившись во дворе, мать пропихивает в дверь вязанку соломы и бросает ее возле печки. Солома ежится от изморози и пахнет стужей. Доливку омывает холодная волна. — Примораживает, — говорит мать и, ссутулившись, долго хукает в ладони, опускает руки в ведро с водою. — Пощипывает пальчики! Скучаешь, сынок? — спрашивает И с каким-то страхом, униженно заглядывает мне в глаза. Я вижу ее черные в темноте губы и морщины под глазами, слившиеся в круглые пятна. — Боже, какой ты худенький… словно щегленок. Разве студентов не кормят, как солдат? Мне хочется взять ее руки в свои, оттирать, прятать в них лицо и радоваться, что у меня вот тоже есть мать — хорошая, как у всех. Но это лишь на миг… А она несмело лохматит мой чуб,

Они встретились в узком проходе между двумя плетнями — та, что была законной супругой Григория, и та, что по всем законам совести должна была ею стать, но не стала… Стояла унылая, притихшая пора — лютый мороз загнал всех в тепло домов. «Дурной сон, и всё тут!» — мелькнуло в голове у Татьяны, пока она пристально вглядывалась в румяное лицо своей соперницы. Соперница же, к слову, и не подозревала о чувствах Татьяны. Звали её Акулина. Григорий всегда казался Татьяне недосягаемым, и она не могла даже помыслить, что Акулина — давно жена его, жена Устинова, мать его детей, бабка его внуков. Этого просто не должно было быть, и во сне ей много раз виделось, что так оно и есть, а наяву был лишь тягостный сон, в котором всё обстояло иначе. «Нет и нет — хоть убей меня Господь! — думала Татьяна всякий раз, завидев Акулину издалека или вблизи. — Не может быть, чтобы эта женщина жила по тому же закону, что и все остальные! Она живёт по закону чужому, поддельному! Будь у неё свой собственный — никогд

Юля сидела, отвернувшись лицом к темному, непроницаемому окну вагона пригородной электрички, и тихо плакала. Слезы, тяжелые и горячие, медленно скатывались по ее бледным щекам и бесшумно впитывались в пушистый голубой ворс вязаной шапочки маленькой девочки, которая мирно спала, свернувшись калачиком на ее коленях. В тусклом, желтоватом свете плафонов, раскачивавшихся в такт стуку колес, ее лицо, застывшее в отрешенной скорби, казалось невероятно усталым и лишенным возраста. Возможно, она сама не отдавала себе отчета в том, что плачет. В этой ее абсолютной погруженности в себя, в эту каменную неподвижность была заключена такая бездонная боль, такая безысходная тоска, что у Василия Андреевича где-то глубоко внутри, в самом сердце, тяжело и ноюще сжалось. И странное, почти мистическое ощущение охватило его — нет, это была не догадка, а твердая уверенность, что он знает эту незнакомку, что на левой, ближе к виску, щеке, под самым глазом, у нее должна быть крошечная родинка, по форме напоми