Галина Курицына-Вшивкова

Корова моя, Зорька, умирала третий день. Лежала она в хлеву на соломе, вытянув шею, и глаза ее, всегда такие теплые, влажные, материнские, теперь стекленели, подергивались мутной пленкой. Я сидела рядом, гладила ее по боку, по этому огромному, еще теплому животу, который столько лет кормил меня и моих детей, и не могла плакать. Слезы куда-то делись. Высохли, что ли, за эти годы вдовства, выгорели, как выгорает трава на косогоре в засушливое лето. Муж мой, Петр, помер пять лет назад. Упал с лесов на стройке в райцентре - и все. Привезли в закрытом гробу, даже проститься толком не дали. А мне осталось - трое детей, изба с просевшей крышей, да вот эта Зорька. Она тогда еще телкой была, Петя сам ее выбирал на ферме, говорил: «Гляди, Оль, какая статная, какая ладная - эта молочная будет, чую». И не обманул - Зорька по пятнадцать литров в день давала, жирного, сладкого молока, на котором я и детей вырастила, и сама держалась. А теперь вот лежит, не встает. Ветеринар наш, Семен Палыч, приезж