Ирина Руденкова

И не сломаться в этом. Бывает, что жизнь неожиданно напоминает нелепую пьесу: в первом акте – тепло, поддержка, ладонь в ладонь; во втором – фраза, сказанная почти мимоходом, но бьющая словно точным ударом; в третьем – тишина, в которой слышно, как трещит внутри что-то очень важное. И непонятно, что делать с этим багажом чужих слов, который приходится нести дальше. Говорят, что больнее всего – не предательство, а разочарование. Не тогда, когда человек ушёл. А когда остался – и всё равно не с тобой. Слова близких – как татуировки на коже души Слова бывают как дождь: смоются. А бывают как кислотный ожог – остаются с рисунком на память. Какая-нибудь детская фраза, брошенная усталым родителем: – «У тебя характер невыносимый». И она потом десятилетиями живет под рёбрами. Как тихий шум. Как фоновое чувство вины. Наутро человек может не помнить, что сказал это. А ребёнок помнит и в сорок, и в пятьдесят. Потому что тогда не было фильтров, защит, умения сказать: «Нет, ты ошибаешься во мне». Ко

И не сломаться в этом. Бывает, что жизнь неожиданно напоминает нелепую пьесу: в первом акте – тепло, поддержка, ладонь в ладонь; во втором – фраза, сказанная почти мимоходом, но бьющая словно точным ударом; в третьем – тишина, в которой слышно, как трещит внутри что-то очень важное. И непонятно, что делать с этим багажом чужих слов, который приходится нести дальше. Говорят, что больнее всего – не предательство, а разочарование. Не тогда, когда человек ушёл. А когда остался – и всё равно не с тобой. Слова близких – как татуировки на коже души Слова бывают как дождь: смоются. А бывают как кислотный ожог – остаются с рисунком на память. Какая-нибудь детская фраза, брошенная усталым родителем: – «У тебя характер невыносимый». И она потом десятилетиями живет под рёбрами. Как тихий шум. Как фоновое чувство вины. Наутро человек может не помнить, что сказал это. А ребёнок помнит и в сорок, и в пятьдесят. Потому что тогда не было фильтров, защит, умения сказать: «Нет, ты ошибаешься во мне». Ко