Любовь Ивановна Казанцева

Я схожу с поезда. Снег тут же бьет мне в лицо — острые, колючие иглы. Воздух обжигает легкие. Я застегиваю куртку до самого подбородка. Тяжелую сумку закидываю на плечо. Осталось только добраться до дома. Позвонить родителям. Завтра — к ним, в деревню. А сегодня… Сегодня только пустая квартира. Свет фонарей плывет в снежной мути, тусклый и беспомощный. Прохожу мимо скамейки. Смотрю себе под ноги. И вдруг — будто воздух сгущается, темнеет — на скамейке возникает она. Замечаю ее краем глаза. Прохожу мимо несколько шагов. Ноги сами замирают. Оборачиваюсь. Свет почти не дотягивается до нее. Длинные черные волосы. И платье. Алое пятно в серой тьме. Длинное, легкое. На ногах туфли-лодочки. Больше ничего. Она сидит, скрестив на груди руки, вся сжавшись от ветра, но не двигается с места. Подхожу ближе. Мой голос звучит хрипло от холода. — Вам помочь? Она поднимает голову. Свет фонаря наконец-то ловит ее лицо — и отражается в огромных глазах, темных и влажных, как ночная река. — Да, — ее голос

Автобус остановился рывком, и народ потянулся к выходу, задевая сумками поручни. Светлана поднялась последней. В колене чуть заныла нога, когда она спустилась по ступенькам на утоптанный серый снег. В лицо ударил влажный февральский воздух, пахло дымом из котельной и чем‑то хвойным, доносившимся со стороны тёмной полосы леса. Перед ней тянулся длинный корпус санатория с рядами одинаковых окон. На фасаде висела выцветшая вывеска с названием, под ней – герб города. Вокруг – привычный для таких мест пейзаж: невысокие ели вдоль дорожки, бетонные клумбы без цветов, несколько одиноких фигур с чемоданами. — Направление, путёвка, паспорт, — отрывисто сказала женщина в окошке регистратуры, не поднимая глаз. Светлана сунула в щель пластиковую папку. В окошке пахло бумагой и дешёвым парфюмом. За спиной кто‑то шумно вздохнул, по полу протащили чемодан на колёсиках. — На сколько смена? — спросила регистраторша, быстро листая бумаги. — На две недели. — Так. Третий корпус, второй этаж, палата двести