Галия Утешева (Кужагалиева)

Стук в дверь раздался ровно в восемь утра. Валентина Петровна уже давно не спала – привычка вставать с рассветом никуда не делась, даже когда все домашние обязанности отобрали у неё, словно она больше ни на что не годилась. Она сидела на своей узкой кровати в крошечной комнатушке, которую невестка Ирина презрительно называла "чуланчиком", и слушала, как просыпается дом. Сначала заскрипела дверь спальни невестки с сыном Андреем, потом послышались шаги внучки Кристины – тяжёлые, ленивые, словно каждое движение давалось ей с огромным трудом. – Бабушка, неси чай! – крикнула Ирина из кухни, даже не удосужившись подойти поближе. Голос у неё был резкий, командный, будто она разговаривала не со свекровью, а с прислугой. Валентина Петровна поднялась, поправила халат и направилась на кухню. Ей было шестьдесят восемь лет, но чувствовала она себя гораздо старше – не телом, а душой. После того как три года назад продала свою двухкомнатную квартиру и переехала к сыну, жизнь словно потускнела, потер

Он ехал в деревню медленно, почти на ощупь, хотя дорогу знал с детства. Сердце ныло, будто чувствовало что-то важное, что ждало его за старым поворотом у берёзовой рощи. Когда-то здесь бегал босиком, ловил стрекоз, помогал отцу носить воду из колодца, а мать пекла хлеб в маленькой печи, напевая тихие песни. Потом была жизнь в городе, бизнес, деньги, бесконечная суета, дорогие костюмы и холодные разговоры. Потом болезнь матери, её редкие звонки и тихий голос, в котором пряталась боль. Он нанял сиделку из детдома по совету соцслужб, переводил деньги, но всё откладывал поездку, словно боялся увидеть старость и немощь той, что когда-то была для него целым миром. Дом стоял на том же месте, но казался меньше, ниже, будто врос в землю. Крыша посерела, забор перекосился, трава у крыльца выросла густой и дикой. Он остановил машину, долго сидел, не решаясь выйти. В груди теснились воспоминания и чувство вины. Наконец открыл дверь, вдохнул запах сырой земли и старого дерева, пошёл по узкой тро

– Мам, мы подумали… и решили. Андрей произнес это с той осторожной интонацией, с которой обычно сообщают о сломанной вазе или проваленном экзамене. Елена Петровна, помешивая в кастрюльке гречку, даже не обернулась. – Ну, наконец-то. А то я уже думала, вы никогда на этот дурацкий балкон не решитесь. Гниет же, Андрюша, сколько раз говорила. – Мам, мы не про балкон, – подала голос из комнаты Марина, его сестра. Елена Петровна выключила газ, взяла с крючка свою любимую тряпку-прихватку в подсолнухах и повернулась. Дети сидели за столом плечом к плечу, как двоечники перед директором. Андрей теребил край скатерти, Марина смотрела на мать в упор, сложив на груди руки. Взгляд – жесткий, деловой. Вся в покойного отца, та же порода. – А про что тогда? – Елена Петровна присела на краешек табуретки. От внезапного молчания в груди неприятно закололо. Андрей прокашлялся. – Мы тебе пансионат подобрали. Хороший. С садом, с процедурами. У озера. Мир на мгновение поплыл. Елена Петровна вцепилась в кра