Валентина Усачёва

Очнулась она в густой, больничной тишине. Тело было чужим, налитым свинцом. Последнее, что помнила — крик. Не свой, а дочери. И лицо мужа, искаженное ужасом, его губы, шепчущие прощание. Тогда она не знала, что это прощание — навсегда, а дочь её уже зовут другой матерью. Тишина, в которой она очнулась, была густой и странной. Не тишиной отсутствия звуков, а тишиной заполненного пространства. Она лежала, не открывая глаз, и прислушивалась к себе. Тело было чужим, тяжелым, будто налитым свинцом. Где-то далеко, сквозь сонную вату, доносилось шуршание, приглушенный стук, чей-то вздох. Анна медленно подняла веки. Белый потолок, трещина, убегавшая в угол. Резкий, въедливый запах карболки, йода и чего-то еще — сладковатого, больничного. Она повернула голову, и мир поплыл. Рядом стояла тумбочка, на ней — пустая стеклянная кружка и сложенная в несколько раз серая газета. За окном, замутненным пылью, синело июльское небо. Где я? Память отказывалась служить. Последнее, что всплывало, — это пронз