Вера Новикова-Полтавская

- Она ничего не понимает. Уже месяца три как не понимает. Голос Геннадия доносился из кабинета приглушённо, но я застыла у двери с чашкой чая в руке и перестала дышать. - Три месяца, говоришь? - ответил незнакомый мужской голос. Чуть хриплый, с каким-то деловым безразличием. - Этого мало. Нужно минимум полгода задокументированного ухудшения. Желательно с визитами к врачу. - Визиты будут. Я уже договорился с Аркадием Семёновичем. Он сделает всё как надо. - Хорошо. А имущество? Пауза. Я слышала, как Геннадий передвигается по кабинету, как скрипит его кресло. Звуки, которые я знала наизусть за двадцать семь лет совместной жизни. Скрип этого кресла раньше означал для меня что-то домашнее, привычное. Теперь он звучал как что-то чужое. - Квартира на Садовой оформлена на неё. Дача тоже. Плюс счёт в банке. Если я смогу получить опеку, всё переходит под моё управление. Долг закрою, и ещё останется. - Долг большой? - Достаточно большой. - Снова пауза. - Нина не знает. Она вообще ничего не знает,

Дверь престижного, но холодного внедорожника захлопнулась перед моим носом с глухим, безжалостным звуком. Взревел мотор, и машина, окатив мои старые, стоптанные ботинки грязной осенней лужей, скрылась за поворотом. Я осталась стоять на обочине у высоких кованых ворот. Ветер безжалостно трепал полы моего старенького драпового пальто, а с неба срывался мелкий, колючий дождь. За воротами виднелось серое, безликое здание с казенной вывеской «Дом престарелых и инвалидов "Осенний лист"». Дочь назвала это «пансионатом», чтобы успокоить свою совесть. Но я знала правду: меня просто выбросили. Как старый, продавленный диван, который портит интерьер новой квартиры. А ведь эту квартиру мы покупали вместе. Я продала свою двушку в центре, чтобы добавить Леночке и Игорю на просторные апартаменты в элитном районе. «Мамочка, мы будем жить большой дружной семьей! У тебя будет своя светлая комната», — пела тогда дочь. Но светлая комната быстро превратилась в детскую для внука, потом меня переселили в кро

Меня зовут Марина. Мне сорок два года, и я живу в собственной трёхкомнатной квартире, езжу на машине, которую купила сама, и сплю без чужого храпа под ухом. А началось всё с того смеха. Того самого смеха, который я до сих пор слышу иногда — когда засыпаю. Низкий, грудной, немного лающий. Смех Валентины Петровны, свекрови. Было это пять с половиной лет назад. Октябрь, слякоть, у подъезда стоят три набитых сумки и коробка с детскими вещами. Я только что вынесла последнее. Артём стоял в дверях квартиры — той, что была записана на его мать, — и смотрел на меня с таким выражением, будто я сама во всём виновата. Наверное, так и думал. Валентина Петровна не стояла в дверях. Она сидела на кухне и пила чай. Но голос её долетал до лестничной клетки отчётливо. — Артёмка, ну куда она пойдёт с тремя прицепами? — И смех. Долгий, довольный. — Никуда не денется, вернётся. Куда ей деваться-то? Прицепами она называла моих детей. Пашу — девять лет, Аню — семь, Максимку — четыре года. Я застегнула молни

Нина узнала, что Геннадий снова один, от сына — тот позвонил в воскресенье вечером, сказал как бы между прочим, в конце разговора. — Мам, я к слову. Ты знаешь, что папа теперь один живёт? — Нет, — ответила Нина. — Не знала. — Ну вот. Она ушла от него. Он там один совсем. — Хорошо, Андрей. Спасибо, что сказал. Она повесила трубку и долго сидела с телефоном в руках. За окном темнело, на кухне тихо гудел холодильник. Нина думала о том, что надо бы завтра позвонить подруге Вале насчёт дачи, и что пора менять цветок в горшке на подоконнике — совсем засох. О Геннадии она не думала. Просто не думала — и всё. Двадцать лет прошло с того дня, когда он собрал чемодан и уехал к Светке, своей коллеге, которая была моложе Нины на восемь лет. Нине тогда было сорок два, Андрею — двенадцать, дочери Ире — шестнадцать. Дочка не плакала, только закрылась в комнате и не выходила два дня. Андрей плакал — громко, некрасиво, не понимая, что происходит. Нина не плакала при них. Плакала потом, по ночам, тихо, ч

## Часть первая. Дарственная Нотариус был молодым — лет тридцати, не больше. Смотрел на Галину Андреевну поверх очков с таким выражением, которое она научилась читать за свои шестьдесят четыре года: *вы уверены?* Не словами — взглядом. Профессиональным, осторожным взглядом человека, который насмотрелся всякого. — Галина Андреевна, — сказал он. — Я обязан предупредить вас ещё раз. Договор дарения необратим. После подписания квартира переходит в собственность одаряемого полностью и безвозвратно. Вы не сможете отменить это решение. — Я понимаю, — сказала Галина Андреевна. — Вы понимаете, что после регистрации сделки у вас не будет юридических прав на это жильё? — Понимаю. — Даже если отношения с дочерью изменятся… — Молодой человек, — перебила она мягко. — Я пришла сюда не за советом. Я пришла подписать документы. Он помолчал. Потом кивнул — коротко, профессионально — и пододвинул бумаги. Галина Андреевна взяла ручку. Посмотрела на строчку, где нужно было расписаться. Подписал